XIV

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 

 

Пушкин никогда в творчестве своем - и менее всего в своих южных поэмах - не пытался “дать почувствовать среди конечного тайну бесконечного”, и словоупотребление его всегда имело целью достижение максимальной семантической ясности.

На данном обстоятельстве историки литературы предпочитали не сосредотачиваться, ведь тогда романтизм южных поэм выглядел бы все более и более проблематично. В ряде же случаев можно констатировать, что пушкинисты фактически исходили из неромантичности южных поэм, хотя и не решались это более или менее четко формулировать.

Попробую сейчас продолжить и одновременно уточнить, откорректировать мысль Н.В.Фридмана из его уже выше обсуждавшейся и цитировавшейся работы “О романтизме Пушкина”.

В поэме “Цыганы” романтизм заключается только в бешеном клокотании страстей, а вот на уровне слова, на уровне не тематического, а словесного построения текста поэмы “Кавказский пленник”, “Бахчисарайский фонтан”, “Цыганы” явно анти-романтичны. Причем, анти-романтичны они именно по причине своей анти-символичности, ибо в поэмах этих строго и последовательно игнорируется образ-символ.

Конечно, характеризовать, осмысливать, анализировать пушкинскую эстетику через соотношение категорий аллегоризма - символизма - это только один из возможных параметров изучения феномена пушкинского романтизма, который, как я все более и более убеждаюсь, на самом деле был анти-романтизмом.

Может быть, если взять за основу какие-то другие параметры, то пушкинский мир будет выглядеть вполне романтично и не будет так сильно выпадать из общеевропейских эстетических тенденций первых десятилетий девятнадцатого века. Но при этом все-таки стоит помнить, что оппозиция аллегорическое - символическое является ключевой для романтической эстетики, в пределах которой символ всегда имел несомненный художественный приоритет перед аллегорией, находясь как бы несколькими ступеньками выше.