XV

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 

 

Собственно, стоит ли теперь, в начале двадцать первого века, по инерции продолжать называть романтическими поэмы Пушкина “Кавказский пленник”, “Бахчисарайский фонтан” и “Цыганы”, хотя их по давней традиции вот уже третье столетие только так и называют?! Оправдано ли это будет в историко-литературном плане, с точки зрения современной филологической науки?

Вопреки издавна сложившейся общей точке зрения, я скорее бы отнес бы эти поэмы к одной из довольно сложных комбинаций предромантической эстетики, а именно к сместившему классицизм карамзинизму, который, в свою очередь, осложнен вкраплением некоторых новых тематико-поведенческих моделей: так сказать, галантный, рационально манерный, изящно психологический карамзинизм в соединении с пушкинским неистовством. Получается гремучая смесь, состав которой отнюдь не равнозначен романтической поэтике.

Все дело в том, что культивирование конфликта личности с обществом (оно лежит в основе трех пушкинских поэм и практически всегда в разного рода интерпретациях соотносится с байронизмом) - это еще совсем не есть романтизм.

Конечно, культивирование такого рода конфликта не противоречит романтизму, но вместе с тем оно непосредственно не вытекает из его основной программы, из определяющих заповедей романтизма, из его общей эстетической стратегии.

Кладя в основу поэм конфликт личности с обществом, с основными цивилизационными институтами, автор “Кавказского пленника”, “Бахчисарайского фонтана” и “Цыган” вместе с тем от романтизма как такового сознательно отказался. Сделал это он изящно, вежливо, но непреклонно.

Противоречия тут нет никакого. Повторяю: сам по себе конфликт личности с обществом совершенно не задевает сути романтизма. И “романтизм страстей” отнюдь не есть еще романтизм.

Пушкин решительно отверг западную моду начала XIX-го столетия и не захотел быть романтиком. Он сумел остаться верен своим эстетическим пристрастиям и не изменил своей классической закваске, своим творческим привычкам. Он-то не изменил, но восприятие его творчества 20-х годов определяла массовая мода на романтизм.

Читатели, критики и исследователи, не устояв перед модой, все равно захотели видеть любимого поэта только в романтическом обличье, вне всякой зависимости от его собственной творческой установки.

Мир Пушкина упорно соотносили с романтическими штампами, и в результате он становился понятней и ближе, т.е. восприятие его явно примитизировалось и в общем-то даже искажалось.

Сложная, многосоставная, хотя все-таки и не романтическая по характеру своему, по идейно-стилевой направленности, по отношению к слову пушкинская эстетика совершенно неоправданно упрощалась и упрощается до сих пор, а еще и извращается, ибо, как правило, сводится к тому, чем на самом деле она никогда не была.

Думаю, что давно уже настала пора для демифологизации пушкинского романтизма. На самом деле, это должен быть большой и многоэтапный процесс. Настоящие заметки - это только первый пробный шаг.