Аннотация

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 

 

 

 

Ефим КУРГАНОВ

/ Хельсинки /

 

Пушкин и романтизм

 

Ю. М. Лотман, определяя в одной из последних своих работ (“О русской литературе классического периода. Вводные замечания”) перспективы для будущих исследователей, писал, в частности, следующее: “Деление на эпохи средних веков, романтизма, реализма не является в данном случае определяющим - определяет некая общенациональная культурная модель, которая проходит сквозь эти эпохи от начала до конца”[1].

Безусловно, давно уже пора перестать строить историю литературы по схемам, как смену общих унифицирующих этапов (классицизм - сентиментализм - романтизм - реализм - модернизм - социалистический реализм - постмодернизм). Но кроме того, давно пора уже отдельно “разобраться” именно с русским романтизмом - столько там налипло лишнего, устарелого, внутренне мертвого, налипло много такого, что, как мне кажется, давно уже должно быть за полной ненадобностью отброшено.

Вообще я убежден, что русский романтизм 20-х - 30-х годов XIX столетия в целом есть явление весьма сомнительное, требующее достаточно критического рассмотрения. Более того, общая концепция русского романтизма требует принципиальной переработки, радикального обновления.

В предлагаемом цикле заметок я, отказавшись от традиционного, глубоко инерционного подхода, попробую показать, что A. С. Пушкин, строго говоря, никогда не был романтиком и - более того - что романтизм был глубоко чужд его творческому и жизненному самоощущению, к его эстетическим приоритетам.

Смеяться над романтиками и романтизмом, пародировать их, быть беспощадным к ним поэт не раз себе позволял (об этом свидетельствует хотя бы откровенно антиромантически построенный образ Ленского в “Евгении Онегине”).

Пародировал Пушкин и штампы романтической литературы - например, в “Повестях Белкина” (особенно “Выстрел”). Однако романтизмом он, сколько можно судить по имеющимся данным, никогда не обольщался - мешала сильная классическая закваска, которую ничем было не истребить.

Кстати, довольно часто не обращают внимание на то обстоятельство, что антиромантична и повесть “Пиковая дама”, и этот антиромантизм знаменитой пушкинской повести в высшей степени любопытен и показателен.

Кажется, один только Б. М. Эйхенбаум в обширной, монографической по характеру статье о романе М. Ю. Лермонтова “Герой нашего времени” вскользь заметил, что повесть “Пиковая дама” представляет собой пародирование целого ряда романтических моделей, что она по характеру своему пародийна: “”Пиковая дама” - тонкая и острая пародия (в пушкинском, серьезном смысле этого слова) на “демонизм” и “байронизм” 30-х годов, особенно в том виде, особенно в том виде, какой приняли эти идеи и настроения во французской литературе, а под ее влиянием частично и у нас. Пародия сделана настолько серьезно и глубоко, что читатель мог и не обратить внимание на эту сторону повести, а заметить только ту ее особенность, что странная “романтическая” история рассказана в ней далеко не романтическим слогом и тоном”[2].

Впоследствии Л. С. Сидяков в книге “Художественая проза А. С. Пушкина”, правда, не развернул, не углубил, но хотя бы учел краткое, брошенное вскользь наблюдение Б. М. Эйхенбаума (обычно и этого не делается): “Фантастика в “Пиковой даме” - не явление ирреального мира. Пушкину чуждо было представление о “двоемирии”, свойственное немецкому романтизму. Будучи ориентированной на эту традицию, “Пиковая дама” полемична по отношению к ней. Художественные решения Пушкина противопоставлены романтической фантастике”[3].

И вот что тут еще крайне важно. Не просто в целом пародиен текст повести. Явно пародийна специально заданная загадочность “Пиковой дамы”. Только имея в виду разоблачение романтической эстетики, Пушкин сделал загадочность одним из определяющих конструктивных элементов этой повести.

Присутствие загадочного в “Пиковой даме” отнюдь не означает, что загадочное явилось позитивным фактором пушкинской поэтики. В данном случае проявилось только то, что писатель окунул в быт и довел до абсурда принцип романтической двойственности, тем самым внутренне уничтожая его.

Кстати, заглавие повести символично, но одновременно опять-таки пародийно - оно несет печать пародийной символики, которая по сути своей анти-романтична. Обычно данное обстоятельство как бы опускается. Н. Н. Петрунина в книге “Проза Пушкина (пути эволюции)” пишет, например, следующее:”Обе они, и “Пиковая дама” и “Медный всадник”, названы не именем фабульного героя, а именем его антагониста и даже не его самого, а его метафорического “заместителя”, по смерти антагониста принявшего на себя его функции и в определенный момент решительно вмешивающегося в судьбу героя. Но дело не только в этом: названия повестей полисемантичны и символичны. Слова “Пиковая дама” означают не просто игральную карту, но и старую графиню, и символ судьбы, увлекающей героя к безумию и гибели”[4].

Все так, но только, как мне кажется, тут следует уточнить, что автор “Пиковой дамы” не подражает всерьез романтической символике, не берет эту символику на свое творческое вооружение, а обнажает, разоблачает ее в изящно-точной и одновременно беспощадной пародии.

Символ Пушкину понадобился в повести только как объект пародии, и это принципиально важно. Иначе говоря, символика повести пародийна.

В общем, Пушкин в своем творчестве многократно и достаточно целенаправленно критиковал, пародировал основные принципы романтической эстетики, вскрывая их внутреннюю противоречивость и их, как ему казалось, искусственность, надуманность.

Помимо неприятия мистического толкования демонизма и всякого рода потусторонних явлений, романтическое культивирование неясности, загадочности, незаконченности вызывало у Пушкина ощущение эстетической брезгливости, оскорбляло его вкус, его понимание того, каким должен быть художественный текст.

О характере и особенностях антиромантичности пушкинской эстетики, об антиромантической настроенности поэта прежде всего и пойдет речь в настоящих заметках. Причем, особый акцент будет сделан на том, что для Пушкина в корне было неприемлемо романтическое понимание символа.