I

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 

 

Уже признан очевидным тот факт, что во Франции классицизм пришелся на XVII-е столетие, а в России на - XVIII-е, т.е. в России классицизм утвердился столетием позже. Ничего удивительного тут нет. Вспомним, например, наблюдение В. Ф. Одоевского: “Мы, русские, последние пришли на поприще словесности”[5].

Вообще стадиальное оформление литературных движений нельзя понимать слишком прямо, слишком буквально. Хронологическая точность здесь невозможна. Стадиальный принцип должен применяться лишь с известной долей приблизительности.

Человеческий организм проходит одни и те же стадии, но одни дети взрослеют раньше, другие - позже; так же происходит и с литературами. Но вот когда начинают говорить о романтизме, то эти прописные казалось бы истины почему-то улетучиваются. Во всяком случае исследователи и читатели боятся даже предположить, что русский романтизм мог появиться на свет столетием позже[6], чем западно-европейский его собрат, хотя аналогия с классицизмом напрашивается сама собой.

Как принято считать, в Европе романтизм начал утверждаться как культурно-эстетический итог первой французской революции и и целого ряда общественно-политических тенденций начала XIX-го столетия. Россию принято автоматически подключать к этому процессу.

Между тем, в России романтизм, мне кажется, как некий эстетический этап, собственно, фактически стал формироваться в целом столетием позже (символизм).

А в первой половине XIX-го столетия романтизмом по-настоящему были захвачены лишь некоторые маргинальные тогда фигуры. Тут прежде всего стоит назвать Ф. И. Тютчева.

Сей дипломат и поэт-дилетант, каковым он являлся в 10-20-е годы девятнадцатого столетия, как автор был тогда совершенно маргинальной фигурой и, видимо, даже не пытался литературно легализоваться, войти в писательский “истэблишмент”. Тютчев был романтиком в немецком вкусе[7]; разорванный, экстатичный мир его творчества был прямо резко противоположен тому внешнему, демонстративному романтизму, что культивировался тогда в России.

Тютчев был слишком настоящий романтик, чтобы получить официальное признание, закрепиться в среде лже-романтиков.

Пушкин же был явный лидер. Правда, к 30-м годам он все меньше побеждал, все меньше мог конкурировать с газетно-журнальными дельцами, но это совершенно не отменяло его лидерства, его исключительного положения на литературном небосклоне. И вот такая стержневая, определяющая для 20-30-х годов личность, как Пушкин, фактически реально тем не менее оказалась вне притяжения романтизма. Произошло это, кстати, отнюдь не случайно.