IV

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 

 

Культивировавшиеся романтиками размытые контуры, волнистая линия как противопоставление прямой линии классического искусства, неясность, нечеткость как основа магического воздействия (Новалис писал, например: “Лессинг видел чересчур остро и терял поэтому чувство целого во всей его неясности, магическое воззрение на предметы в их освещенности и в их затененности”[12] для Пушкина были просто неприемлемы, в корне неприемлемы, начисто исключались им в творческой практике.

Н. Я. Берковский писал в своей классической работе “Романтизм в Германии”: “Романтики не доверяли ничему, что отстоялось, уплотнилось, сложилось, принуждало и повелевало. По романтикам даже контур есть деспотизм, обводить образ чересчур черным контуром - что как бы держать его в заключении”[13]; “Романтики любили туманности и неопределенности, - в них прячется свобода. Где все приведено в ясность, там свободы нет”[14].

А для Пушкина свобода - там, где ясность, которая у него совсем не отрицала многозначность. Но ясность Пушкина, вполне допускавшая многозначность и даже предполагавшая ее, была противоположна неопределенности и последовательной семантической зыбкости слова и образа у романтиков. Образ у Пушкина может включать в себя целый спектр значений, но он всегда завершен, закончен, и он никогда не двоится, и в этом смысле он антиромантичен.

Л. Я. Гинзбург писала в своей знаменитой книге “О лирике”, что В.А.Жуковский и К.Н.Батюшков основали школу “гармонической точности”, подчеркнув при этом, что к этой школе принадлежал и юный Пушкин[15]. Вероятно так все и было, но только должен решительно сказать, что к романтическому движению эта поэтическая школа прямого отношения не имеет.

Вообще само понятие “гармонической точности” совершенно несовместимо с романтизмом. Последний скорее можно определить как школу принципиальной неточности, нечеткости, незаконченности.

В России шло тогда в основном лишь довольно внешнее культивирование модных форм отрывка, фрагмента, но это очень часто сочеталось с внутренне антиромантичным пониманием текста, слова, образа.Да, Пушкин основательно осваивал фрагмент как перспективный и модный жанровый тип, но при этом эстетические вкусы его отдавали архаикой, непосредственно уходя в XVIII век. Кстати ведь, открыли фрагмент не романтики, а сентименталисты. И потом Пушкин был слишком рационален, слишком старомоден для романтизма, который балансировал между постигаемым разумом и иррациональным, но при этом статус иррационального в романтизме был чрезвычайно высок, хотя он порой и корректировался разумом. И этот пиетет перед иррациональным, культивирование хаотического поэт осуждал.

Пушкинское чувство меры, понятности, смысловой ясности, по сути дела, полностью отменяло, отбрасывало главные романтические акценты, романтическое понимание того, каким должен быть художественный текст. В результате текст двоящийся, зыбкий, не отстоявшийся, не имеющий четких контуров, Пушкин решительно отвергал, определяя его как проявление эстетической невыдержанности, эстетической слабости.

Так что в пределах пушкинской поэтики реально для романтизма места не было. Традиционные утверждения типа ”Пушкин полностью овладел “романтической” темой, “романтической” проблематикой и “романтическим” стилем”[16], полагаю, во многом являются голословными.

На уровне отношения к слову Пушкин вообще не был романтиком. Интересно, что Е.А.Маймин, нисколько не сомневавшийся в том, что в творчестве Пушкина был особый романтический этап, в своем анализе романтических элегий поэта вынужден был признать, что они в общем-то лишены индивидуального начала: “Прямой, понятийный смысл таких стихотворений, как “Погасло дневное светило…”, по существу, не так уж и индивидуален”[17]; “Стилистическая система романтической лирики оказывается в некоторой мере ограниченной и замкнутой. Но это вовсе не отменяет искренности и истинности личных признаний в стихах. Романтические мотивы и романтические слова однообразны и многообразны одновременно, они и общи и неповторимы”[18].

Ученый, правда, как-то пытается оправдать однообразие, внеличностность образов в пушкинских романтических элегиях, доказывая, что они не противоречат принципам романтической эстетики, но делает это не очень убедительно, да эти и понятно, ведь без доминирования субъективно-личностного начала романтизм в принципе невозможен.