VI

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 

 

Поэзия 10-20-х годов XIX столетия фактически не знает символа, то есть той спайки, которая соединяет видимый и невидимый миры, выразимое и невыразимое. Декларирование невыразимого та эпоха хорошо знает, но на практике символу тогда предпочиталась аллегория.

И поэзия Пушкина асимволична и амистична, что в высшей степени закономерно. Самый же страшный пушкинской поэзии грех, с точки зрения романтической эстетики, это - ясность.

Н.Л.Степанов в статье “Слово в поэзии Пушкина” отметил следующее: “Даже в тех случаях, когда стихи Пушкина перифрастичны или иносказательны, смысловая, “понятийная” основа их остается. Символика Пушкина всегда конкретна, всегда расшифровывается в ней точная и ясная мысль. Эту расшифровку идеи, мысли, которую вкладывает в стихотворение Пушкин, нагляднее всего можно ощутить в стихотворениях, имеющих политическую символику”[26].

Приведенное наблюдение в высшей степени точно, но то, что исследователь называет символом, на самом деле таковым не является, а тем более это не является символом в понимании романтиков. Несомненно, Н.Л.Степанов под политической символикой у Пушкина подразумевает аллегорию, и только аллегорию.

Ученый говорит, что символ у Пушкина расшифровывает мысль. Между тем, символ ее зашифровывает, кодирует, сгущает, уплотняет, а не разъясняет.

Символ в понимании романтиков принципиально неясен, неустойчив, загадочен и, может быть, даже необъясним. Скорее с романтизмом и романтическим принципом символизации можно соотнести сборник Е.Баратынского “Сумерки”, тютчевские поэтические фрагменты, довольно многое в творческом наследии Н.Гоголя, но Пушкин-то уж совершенно антиромантичен.

Я считаю, что только в силу никак не умирающей инерции можно сейчас говорить о романтических тенденцих в пушкинском творчестве[27]. Появление у Пушкина образа, хотя бы отдаленно напоминающего голубой цветок из романа Новалиса “Гейнрих фон Оффтердинген” (кстати, у Александра Блока, подлинного романтика, была поэма “Ночная фиалка”), просто исключено.

Грустно, но подход Н.Л.Степанова отнюдь не является исключением, скорее - наоборот.

В знаменитом пушкинском стихотворении “К морю”, считающемся одной из вершин русского романтизма, образ моря непосредственно построен по законам аллегории.

Море у Пушкина обозначает целый спектр явлений, от Байрона до Наполеона.

Символ же ничего не обозначает. Он самодостаточен. В нем можно что-то найти или не найти, однако существует он вовсе не для того, чтобы что-то расшифровывать или объяснять. Но В.В.Виноградов в монографии “Стиль Пушкина” почему-то упорно отказывается замечать прямой аллегоризм стихотворения: “Наиболее ярко и остро новое отношение к предмету обнаруживается в пушкинском стихотворении “К морю” (1824). Здесь море, свободная и гордая стихия, представляется как друг поэта, и поэтому свойства и атрибуты моря изображаются в субъективном символическом освещении. Таким образом, море отражает и символизирует свойства лирического героя. Оно выступает как символическое зеркало…”[28].

Подход В.В.Виноградова демонстрирует устойчивую тенденцию. Как правило, когда пишут о поэзии Пушкина, то под символом на самом деле имеют в виду аллегорию. Видимо, делается это потому, что символ эстетически гораздо более престижен, чем аллегория, и кому-то кажется, что высочайшему рангу Пушкина соответствует именно символ. Данная терминологическая путаница, независимо от того, возникает ли она осознанно или непреднамеренно, все-таки должна быть устранена.