VII

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 

 

Эстетика Пушкина начисто исключает загадочность, эстетика романтизма в обязательном порядке ее предполагает: “Целью его (романтика - Е.К.) стилистической работы является не ясность и понятность, - как можно решиться осквернить тайну, хотя бы только попытавшись сделать ее ясной для мысли! - но, скажем мы смело, непонятность”[29].

”Темно и вяло” - это по определению поэта и есть романтизм:

 

Так он писал темно и вяло

 

(Что романтизмом мы зовем,

 

Хоть романтизма тут нимало

 

Не вижу я; да что нам в нем?)[30]

 

И соответственно, символ по Пушкину - это плохо, ибо неясно. “Истинный романтизм”, противополагавшийся писателем романтизму реальному, фактически не знает символа и даже исключает его, и это понятно. Символ ведь как раз прежде всего и должен быть темен, неясен, двусмысленен (его, в отличие от аллегории, невозможно свести к какой-то одной определенной идее или даже к группе идей): “Символ - только там, где нет полной адеквации значения и образа. В символе должна всегда оставаться неопределенность Поэтому в символе всегда остается принципиальная двусмысленность”[31].

Преимущества символического взгляда на мир для Пушкина так и остались непонятны. Темнота символа его отталкивала. Но это именно в тот самый период его творчества, который принято называть романтическим.

В поздний же период творчества, в тот самый, когда Пушкин, как считают, овладел вершинами реализма и историзма, он открывает для себя громадные возможности символа в поэме “Медный всадник”. Однако это случай все-таки для Пушкина исключительный[32]. Скажем, “Сказка о золотом петушке”, создававшаяся в так называемый “реалистический” период, возникла все-таки в поле пушкинского аллегоризма. В целом из символа и аллегории Пушкин все-таки предпочитал последнюю.

 

* * *

 

Возвращаясь к теме позднего символизма Пушкина, хочу подчеркнуть следующее.

В поэме “Медный всадник” символ построен на многозначности, на соположении смыслов. А вот у романтиков символика основана на неясности, темноте, текучести, незавершенности, на не полной выявленности символа, ибо по представлениям романтиков символ в силу своей специфики и не может быть со всей определенностью выявлен (“мысль изреченная есть ложь”[33] - совершенно по-романтически писал Тютчев; ср. со словами Брентано: “То, что я должен нести мою муку, не выговаривая ее в словах, - заслуженная епитимья за то, что я часто погрешал выговариваньем невыговариваемого”[34]).

Так что следует иметь в виду: когда в 30- е годы девятнадцатого столетия символ наконец появляется у Пушкина, то по своему основному характеру он резко и последовательно антиромантичен.

Природа пушкинских символов, заявляющих о себе в последние годы жизни поэта, к романтической эстетике на самом деле отношения не имеет. Строго говоря, пушкинские символы во многом так и остаются аллегориями, но только сложными, насыщенными целым спектром значений, так сказать, многоканальными аллегориями.

В целом же, подчеркну, творчество Пушкина асимволично, и асимволично оно во многом как раз в силу своей последовательной антиромантичности. Строго говоря, Пушкин своему антиромантизму так и не изменил даже тогда, когда писал поэму “Медный всадник”.