2.Роман

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 

 

Средневековый роман в стихах сложился и приобрел классические формы в XII в. По

своей тематике он в основном делится на две большие группы: 1. Романы на

античные сюжеты. 2. Романы так называемого бретонского цикла.

 

1. К первой группе относятся следующие произведения:

 

1) “Роман об Александре” - совокупность повествовательных версий, сложившихся

начиная с 30-х годов XII в. и пересказывающих сюжет, который восходил к

баснословному жизнеописанию Александра Македонского, составленному еще во II-III

вв. н. э.

 

Роман основан на модернизирующей мифологизации образа Александра. Он представлен

в облике блестящего средневекового рыцаря со всеми его внутренними и внешними

атрибутами и одновременно изображается как легендарная и чудесная личность

(необычайный облик, чудесное детство, причастность к миру фей, удивительные

подвиги, сочетание юношеской отваги и старческой мудрости и т. п.). Мотив

чудесности дополнен мотивами авантюрности и фантастики: движимый желанием все

познать, Александр переживает самые невероятные приключения - попадает на

движущийся остров-рыбу, встречает людей с песьими головами, спускается в

подводное царство, поднимается на небо и т. д.

 

2) “Роман о Фивах”- переложение популярной поэмы римского писателя Стация

“Фиваида” (I в. н э.), где рассказывается о походе “семерых” против Фив.

Дошедший до нас текст романа составлен после 1150 г. неизвестным поэтом.

 

3) “Роман об Энее” - обработка “Энеиды” Вергилия, выполненная неизвестным поэтом

около Ибо г. Обработка эта осуществлена в духе Овидиевых, мифологических в своей

основе концепций любви, изображающих страсть [40-41]

 

как роковую болезнь, которая овладевает всем существом любящего и которой

невозможно сопротивляться.

 

4) “Роман о Трое”, основанный на средневековых латинских пересказах Гомера и

составленный вскоре после 1160 г. придворным поэтом английского короля Генриха

II Бенуа де Сент-Мором.

 

Помимо отмеченных выше модернизации и мифологизации античного прошлого, всем

этим произведениям присущи также следующие черты: а) сама героизация главного

персонажа, воплощающего идеальные черты коллектива, указывает на близость

“античного” романа к мифу и к эпосу; б) и авторы, и их аудитория равно верят в

историческую достоверность рассказываемых событий; в отличие от современной

беллетристики, такие романы воспринимались не как правдоподобный вымысел, а как

безусловная быль, почему, в частности, они и строились по принципу

хронологического изложения исторических или псевдоисторических преданий; в)

вместе с тем популярность названных произведений определялась чудесным

характером этой были: и авторы, и аудитория равно верили, что рассказываемые

события случились в незапамятные, баснословные времена, когда с людьми еще могли

случаться невероятные приключения, ныне уже невозможные.

 

2. От романов на античные сюжеты и тематически и проблемно довольно резко

отличаются романы “бретонского цикла”. Их источником послужили сюжеты и мотивы

кельтских эпико-мифологических сказаний и их сказочных вариантов,

переосмысленные и обработанные в феодально-рыцарской среде.

 

Кельтские легенды и предания проникли во Францию, во-первых, из англо-

нормандской Англии (где их традиционным очагом были Уэльс и Корнуэлл), а во-

вторых, - непосредственно с континента - из кельтской Бретани. Скорее всего эти

легенды были известны французам, по крайней мере, начиная с XI в., однако

никакой литературной обработки они в то время не получили.

 

Ранний этап бытования кельтских лиро-эпических сказаний, зафиксирован в

стихотворных новеллах (лэ){3}, принадлежавших англо-нормандской поэтессе Марии

Французской. Эти лэ представляли собой обработанные переводы бретонских народных

песен и были записаны лишь в 1165-1175 гг., когда рыцарский роман [41-42] уже

переживал эпоху расцвета, однако отражают они именно фольклорный, долитературный

этап бытования кельтских легенд.

 

Письменным источником для формирования рыцарских романов бретонского цикла

послужила латинская хроника валлийского клирика Гальфрида Монмаутского “История

королей Британии” (1136), переложенная на французский язык англо-нормандским

поэтом Васом (“Брут”, 1155). У Гальфрида - Васа излагается легендарная история

королей Британии начиная с происхождения бриттов от псевдоисторического Брута,

внука самого Энея. Центральной является мифологизированная фигура Артура,

могущественного короля Британии, владычествующего над половиной Европы. Легенда

о короле Артуре и его рыцарях и стала той рамкой, внутри которой осуществилась

циклизация большинства романов бретонской тематики. Басу, в частности,

принадлежит знаменитый мотив Круглого стола, за которым собирались рыцари короля

Артура и который служил символом рыцарского равенства и братства. Отсюда и

возникло популярное название бретонских романов - артуровские романы или романы

Круглого стола.

 

Внутри бретонского цикла отчетливо выделяются два стадиально различных типа

романов: 1) ранний, докуртуазный и 2) более поздний, собственно куртуазный,

классический, воплощающий рыцарские представления и идеалы.

 

Первый тип представлен различными версиями романа о Тристане и Изольде, второй -

творчеством великого средневекового поэта Кретьена де Труа.

 

Роман о Тристане и Изольде сохранился в двух неполных вариантах, записанных

нормандскими труверами Тома (70-80-е годы XII в.) и Берулем (90-е годы), однако

восходят они к более ранним редакциям и опираются на кельтскую эпико-

мифологическую коллизию. Правда, в романе довольно много примет куртуазного мира,

а в версии Тома прямо прослеживается влияние куртуазной доктрины. Это не только

рыцарская этикетность в поведении персонажей, куртуазное воспитание Тристана и

его Божество, наличие “доносчиков” (эквивалент клеветников-наветчиков у

трубадуров), стремящихся погубить героев и т. п., но и куртуазная сублимация

самого любовного чувства, ярко проявляющаяся, например, в обожествлении

Тристаном Изольды, чьей статуе он поклоняется в гроте. Все это, однако, лишь

более или менее [42-43] внешние черты. Важнее другое - наличие в романе

рыцарско-эпической системы ценностей, которая приходит в столкновение с очень

архаичным смыслом самого сюжета, что и создает специфическую для “Тристана и

Изольды” проблемную ситуацию.

 

Роман внутренне не вполне однороден и как бы распадается на две части - вводную,

подготовительную (эпическую) и основную (собственно “романическую”).

 

В первой части образ Тристана - это типичный образ эпического героя из

богатырской сказки, усиленный чертами идеального рыцаря. Таков отказ Тристана

платить врагам дань, его победа над мифологическими по своему происхождению и

функциям “чудовищами” - Морхольтом и драконом, его поведение в качестве

безупречного вассала и т. п. Короче, в первой части Тристан выступает как

традиционный для мифо-эпики представитель мира “своих”, внутренне

гармонизированного и пронизанного сверхличными идеалами.

 

С точки зрения сюжета первая часть могла бы существовать и вполне самостоятельно,

однако она нужна авторам затем, чтобы перенести атмосферу .указанных идеалов во

вторую часть романа, где она реализуется уже не в виде героических подвигов, а в

виде идеальных отношений, связывающих основных персонажей. Так, король Марк

наделен чертами исключительного благородства и великодушия. Столь же благороден

и Тристан, первоначально преданный Марку и как своему государю, и как своему

дяде, и, наконец, просто как человеку, заменившему ему отца. При этом в

отношениях между героями нет никакой принудительности, у них нет причин, чтобы

оспорить свои социальные роли или этические нормы окружающего мира,

отличительная черта которого - благоустроенность. И эти нормы, и эти роли герои

принимают совершенно добровольно и не мыслят себя вне их.

 

Тем более шокирующим, на первый взгляд, предстает в романе поведение Тристана и

Изольды, озабоченных только одним - скрыть от окружающих и во что бы то ни стало

продлить преступную страсть. Такова роль богатырского прыжка Тристана, его

многочисленных “притворств”, двусмысленной клятвы Изольды во время “божьего

суда”, ее жестокости по отношению к Бранжьене, которую Изольда хочет погубить за

то, что она знает слишком много, и т. п. Поглощенные необоримым желанием быть

вместе, любовники попирают и человеческие [43-44] и божеские законы, более того,

они обрекают на поругание не только честь Марка, но и свою собственную.

 

Парадокс в том, что, вопреки этой видимой “безнравственности” героев и даже

вопреки безусловной симпатии к благородному Марку, все авторское (а также

читательское) сочувствие целиком и полностью находится на стороне любящих: не

только добрый отшельник Огрин, но даже и “божий суд” склоняется на их сторону.

 

Дело тут не в пресловутом конфликте между “личным чувством” и “жестокими”

устоями средневекового общества, якобы запрещавшего подлинную любовь и

бесчеловечно признававшего только брак по расчету, и тем более не в мнимом

“аморализме” Изольды, который-де является единственным средством для бесправной

женщины бороться за свою долю счастья, а в том, что в романе вообще отсутствует

современное понимание “личного” чувства как свободно возникающей склонности к

физическим и нравственным достоинствам избранника.

 

Коллизия романа вытекает из совершенно иной - древней, мифологической -

концепции любви, любви как роковой силы, необоримой пагубы и разрушительной

стихии, которая неожиданно обрушивается на человека и подчиняет его себе. Этот

мотив любовной магии отнюдь не был выработан авторами XII века и сам по себе

противоречил куртуазным идеалам, почему и был немедленно оспорен Кретьеном де

Труа; он пришел из кельтских сказаний (имея параллели в античной литературе) и

определил смысл сюжета о Тристане и Изольде, которые полюбили вовсе не потому,

что “понравились” друг другу, что его, скажем, привлекла “белокурость” Изольды,

а ее “доблесть” Тристана, но потому, что герои по ошибке выпили любовный напиток,

предназначенный совсем для иного случая. Любовный напиток - вовсе не средство

“маскировки” для автора, якобы не осмеливающегося открыто осудить институт брака

и прославить адюльтер. Напиток - мотивировка, объясняющая, почему именно Тристан

и Изольда стали беспомощными жертвами судьбы и рабами вселившейся в них страсти,

ибо слепая судьба не выбирает жертв, но, раз завладев ими, уже не отпускает до

конца.

 

Итак, сама любовная страсть изображается в романе как результат действия темного

начала, вторгающегося в светлый мир социального миропорядка и грозящая разрушить

его до основания. В этом столкновении двух непримиримых принципов уже заложена

возможность [44-45] трагедийного конфликта, делающая роман о Тристане и Изольде

принципиально докуртуазным произведением в том отношении, что куртуазная любовь

может быть сколь угодно драматичной, но она не трагична: она - всегда радость, а

не горе, всегда обладает гармонизирующей силой.

 

Однако если бы коллизия романа сводилась к противоборству “нравственного” и

“безнравственного” начал, ее трагедийность осталась бы потенциальной, а герои не

смогли бы подняться до уровня проблемных персонажей, поскольку ценностное

превосходство добра над злом очевидно и не может создавать внутренне неизбывных

конфликтов.

 

Все дело в том, что в романе существуют две равно сверхличные и равновесомые

“правды”, ни одна из которых не может ни вытеснить, ни преодолеть другую, -

правда короля Марка и его окружения, с одной стороны, и правда любящих - с

другой.

 

“Правда” короля Марка, причем безусловная, заключается в том, что на его стороне

все нравственные идеалы и ценности (в первую очередь - понятия о чести и о

супружеской верности), которые ни в коей мере не ставятся в романе под сомнение.

Однако наряду с этим существует и “правда” Тристана и Изольды, обусловленная

именно тем, что их беззаконная страсть внушена им сверхличной силой, а это

значит, что хотя герои объективно являются грешниками, субъективно они

совершенно безгрешны. Если они и преступники, то преступники поневоле, и это

оправдывает их. Отсюда - несколько следствий.

 

Во-первых, Тристан, любящий и в то же время мучительно сознающий, что нарушает

долг, т. е. разрывающийся между двумя непримиримыми началами, оказывается

носителем неразрешимой коллизии и проблемным героем трагедийной ситуации. По той

же причине придворные, хотя они стоят на страже чести Марка, т. е. идеальных

ценностей, тем не менее изображаются отрицательно (как соглядатаи и клеветники),

ибо они не ведают о любовном напитке, иными словами - о субъективной

безгрешности героев. Наконец, сам мотив судьбы и любовного напитка получает

существенно новый по сравнению с архаикой акцент, приобретает нравственный

смысл: позволяя снять вину с Тристана и Изольды, он тем самым делает возможным

сочувствие не только к благородному и обманутому королю Марку, но и к самим

обманывающим. Сама “правда” Марка нужна была авторам прежде [45-46] всего для

того, чтобы оттенить силу любви; мотивировать же такую любовь, не превращая ее в

безнравственный адюльтер, могло только действие сверхличной силы.

 

Сочувствие вызывает не иррациональность внушенной героям страсти, а та полнота,

с которой они ее переживают, те страдания, которые обрушиваются на них полной

мерой, но в которых они неповинны: в их роковой любви не так уж много счастья,

но зато много муки и боли. Они до конца испивают уготованную им чашу, потому что

их роль в романе вовсе не в том, чтобы продемонстрировать слепую власть судьбы,

а в том, чтобы воплотить такое чувство, сила которого способна попрать даже

смерть. Любовь в романе оправдывается страданием и потому наполняется духовным

смыслом и сублимируется.

 

Тип классического куртуазного романа был создан Кретьеном де Труа, поэтом из

Шампани, которому принадлежат пять дошедших до нас произведений: “Эрек и Энида”

(ок. 1170), “Клижес” (ок. 1175), “Ивен, или Рыцарь со Львом”, “Ланселот, или

Рыцарь телеги” (оба - между 1176 и 1181), “Персеваль, или Повесть о Граале”

(между 1181 и 1191). “Ланселот”, не законченный автором, был доведен до конца

одним из его учеников. “Персеваль” также не был закончен, однако другие поэты

создали несколько его продолжений.

 

Куртуазный роман сложился во второй половине XII в., т. е. хронологически позже

героических жест, которые пережили расцвет в первой половине того же столетия;

однако и генетически, и типологически он близок к эпосу. Как и в эпосе, мир

куртуазного романа делится на “своих” я “чужих”, хотя “чужие” представлены здесь

не столько каким-либо племенем или народом, сколько различными колдовскими и

вредоносными силами, гнездящимися на периферии “своего” мира (в глухом лесу, в

отдаленном замке и т. п.). Далее, этот мир этически вполне однороден, в нем

безраздельно господствуют одни и те же представления о славе и чести, позоре и

бесчестии. Иными словами, роман живет в той же атмосфере сверхличных идеалов и

ценностей, что и эпос; герой выступает как их носитель н совершает подвиги во

имя их защиты, поддержания и утверждения.

 

Вместе с тем, в отличие от эпоса с его установкой на достоверность, куртуазный

роман создается как заведомая выдумка, даже “небылица”, допускающая любую

степень фантастичности и неправдоподобия. Так, если аудитория эпического

сказителя всерьез верила, что герой [46-47] одним ударом может сразить несколько

десятков врагов, то аудитория романиста прекрасно понимала, что невероятные

приключения рыцарей, их встречи с карликами, великанами и т. п. - не более чем

сказочный вымысел. Действительно, вырастая на почве эпических идеалов,

куртуазный роман со стадиальной точки зрения представлял к нему своего рода

сказочную параллель и жил живой жизнью лишь до тех пор, пока в обществе живы

были эпические представления (хотя сам эпос как жанр угас достаточно рано).

 

Это, впрочем, не значит, что куртуазный роман преследовал легкие,

развлекательные цели. Напротив, его задачи были весьма серьезны, рационалистичны

и даже назидательны, сводясь в основном к обогащению эпического идеала путем его

куртуазной модификации. Этические установки и координаты эпоса остались в романе

неизменными, изменилось их наполнение, а вместе с ним - проблематика и смысловая

структура романического сюжета. Так, национальный мир эпоса уступил место

интернациональному, отчасти космополитическому миру артуровского королевства и

двору самого Артура, к которому съезжаются рыцари со всего света. Большие

эпические деяния, совершавшиеся во имя национального коллектива, превратились в

рыцарские подвиги во славу дамы и любви, а эпические войны - в турниры и

поединки, в бесконечные странствия и приключения (“авантюры”), из которых и

складывалась событийная основа романа. Авантюры, однако, ни в коей мере не

определяли смысловую структуру классического куртуазного романа и служили лишь

средством для разрешения его сквозной коллизии.

 

В романе сверхличным идеалом, к которому стремятся герои, становится образ

безупречного куртуазного рыцаря. Этого идеала очень трудно добиться, потому что

он представляет собой сложный синтез, куда входят героическая доблесть,

христианская любовь, рыцарская честь, куртуазное вежество, верность даме, защита

слабых и обиженных. Что касается верности и поклонения даме, то этот мотив

непосредственно восходит к куртуазной лирике. Однако, в отличие от нее,

рыцарский роман, и прежде всего сам Кретьен де Труа, сделал акцент не на

мистической и безгрешной любви к персонифицированному благу, а на осуществленной,

хотя и возвышенной любви к конкретной женщине. Более того, новшество Кретьена

как раз в том и состояло, что разделенные ранее и даже [47-48] ценностно

противопоставленные образы дамы и жены он слил в единый куртуазный образ Дамы-

жены - идеализированный, но не потерявший от этого своей плотской

привлекательности. С другой стороны, утверждая этот новый образ, Кретьен вступил

в прямой спор с романом о Тристане и Изольде, где любовь, по его мнению,

противопоставлялась супружеству и мыслилась только как незаконный адюльтер.

 

Эта полемика осуществлена Кретьеном в романе “Клижес”, построенном как своего

рода “анти-Тристан” и переосмысляющем основную ситуацию “Тристана”. В “Клижесе”

- тот же самый любовный треугольник, где император Алис играет роль короля Марка,

его племянник и наследник Клижес - роль Тристана, а германская принцесса Фениса

- роль Изольды. Однако уже сам Алис, в отличие от Марка, изображается Кретьеном

отрицательно: Алис нарушает обещание не жениться, данное Клижесу, чтобы тот мог

унаследовать престол, и обручается с Фенисой. Это как бы освобождает героя от

чувства долга по отношению к дяде и морально оправдывает его страсть к Фенисе,

которая отвечает Клижесу взаимностью. Главное же заключается в том, что и Клижес,

и Фениса отвергают самую мысль об адюльтере, о возможности для женщины

принадлежать сразу двум мужчинам (“Тот, кто владеет сердцем, пусть владеет и

телом”). Для этого Кретьен, опять-таки полемизируя с “Тристаном”, вводит в

действие волшебный напиток, но не любовный, а каждую ночь погружающий Алиса в

сон, так что он лишается возможности обладать женой. Роман кончается смертью

Алиса, которая позволяет влюбленным вступить в законный брак. Идеал Дамы-жены

таким образом осуществлен.

 

Хотя в художественном отношении “Клижес” (отличаясь рассудочностью и абстрактным

морализированием) уступает остальным романам Кретьена, а в сюжетном - стоит

особняком, он все же способствовал выработке того типа романической структуры,

которая лежит в основе четырех остальных произведений поэта - “Эрека и Эниды”,

“Ивена”, “Ланселота” и “Персеваля”.

 

В центре романов стоит идеальный образ куртуазного рыцаря, а ядром этого образа

являются “любовь” и “подвиги”, неразрывно слитые воедино. Рыцарские подвиги

непосредственно воплощают героическое, эпическое начало в романе; куртуазное

влияние состоит в том, что вдохновляет рыцарей на подвиги любовь к Даме, так что

[48-49] они совершаются во имя любви, а любовь служит источником подвигов.

Однако единство такого идеала очень хрупко, и это-то создает возможности для

различных его нарушений и отклонений, что как раз и приводит к возникновению

романических коллизий. Эти коллизии однотипны по своему смыслу во всех четырех

романах и варьируются только сюжетно.

 

Все романы состоят как бы из двух частей (напоминая в этом отношении “Тристана и

Изольду”) - предварительной и основной, собственно “романной”.

 

В предварительной части главный персонаж проходит своего рода проверку,

испытание, доказывая своими подвигами, что он действительно достоин имени

образцового рыцаря и куртуазного героя. Завязка состоит в том, что исходная

ситуация, гармоническое состояние, царящее в артуровском королевстве, каким-либо

образом нарушается: Эрека оскорбляет неизвестный рыцарь, в “Ивене” герои узнают

о рыцаре чудесного источника, всех побеждающем, в “Ланселоте” Мелеаган похищает

королеву Гениевру, в “Персевале” Красный рыцарь наносит оскорбление королеве.

 

Тем самым создаются препятствия, которые герой преодолевает, совершая подвиги и

выказывая себя куртуазным рыцарем: Эрек побеждает рыцаря в лазурных доспехах и в

награду завоевывает Эниду; Явен побеждает стража источника и женится на Лодине;

Ланселот побеждает Мелеагана, освобождая королеву и пленников; Персеваль

побеждает Красного рыцаря и врагов Дамы Бланшефлор, завоевывая ее любовь. Таким

образом, первоначальная гармония оказывается восстановленной, а герой не только

выдерживает испытание, но и приобретает дополнительную “награду”- благодарность

Дамы, ее любовь или даже супружество.

 

Вот здесь-то и возникает “романическая” коллизия: самоудовлетворенный герой как

бы не осознает всей “многосоставности” эпико-куртуазного идеала, в нем

появляется внутренняя “трещина”. В первую очередь это касается взаимной

уравновешенности между “любовью” и “рыцарством”. Так, Эрек, увлеченный

супружеством, становится изнеженным, забывает о подвигах, тогда как идеал (о

котором хорошо помнит Энида) состоит в том, что любовь - только тогда истинна,

когда постоянно питает доблесть; в “Ивене”, наоборот, герой, увлеченный

рыцарскими забавами, оставляет молодую жену и не возвращается в срок, забывая,

что подвиги значимы не сами [49-50] по себе, а лишь тогда, когда совершаются во

имя любви и благородных целей; в “Ланселоте” ситуация еще более сложная: на

мгновение заколебавшись, прежде чем сесть в позорную телегу ради любви к

королеве, Ланселот погрешил тем против куртуазности, против безоглядной

преданности Даме; однако само требование взойти в повозку карлика было своего

рода “капризом”, проверкой преданности и герой слишком легко унизил свое

рыцарское достоинство, погрешив против “эпичности”; наконец, Персеваль, не

решившийся спросить о смысле увиденной им странной сцены, тем самым не проявил

достаточного сострадания, погрешив против милосердия.

 

Дальнейшее развитие сюжета заключается в том, чтобы, проведя героя через ряд

испытаний-авантюр, восстановить гармонию, т. е. куртуазно-эпическую цельность

персонажа, вернуться к идеалу, но уже как бы на новой ступени, выстраданной и

обогащенной опытом странствий, приключений и опасностей. Эрек, например, в ходе

этих странствий не только подтверждает безграничную любовь к жене, но и вновь

доказывает свое мужество; Ивой совершает эпические подвиги ради любви к Лодине и

в конце концов заслуживает ее прощения; Ланселот, вызвавший гнев Гениевры,

многократно доказывает ей свою преданность и добивается награды; в “Персевале”

искупление достигается за счет беззаветных поисков Грааля, воплощающего

религиозно-нравственные ценности всего христианского общества.

 

Установка на готовый, общезначимый идеал принципиально роднит куртуазный роман с

эпосом. Различие же состоит в том, что эпический герой с самого начала является

полноценным носителем этого идеала, до конца слит с ним, равно как и с

коллективом, от лица которого представительствует. Герой романа также

представительствует, также полностью разделяет коллективные ценности; у него нет

своей особой “правды”, отделенной или тем более противопоставленной правде

героического рыцарского мира. Доблесть, верность, благородство героя здесь

заданы с самого начала. Однако новизна, по сравнению с эпосом, заключается в том,

что в завязке романа все эти качества еще не проверены и не испытаны, а потому

не раскрыты и не осуществлены до конца. Этот процесс проверки и осуществления

как раз и составляет специфику куртуазного романа, смысловую основу его сюжета.

Куртуазный роман есть классическая средневековая разновидность романа испытания.

[50-51]

 

Итак, роман изображает путь персонажа к идеалу, показывает, каким образом он из

неопытного юноши становится героем-рыцарем. Он, следовательно, в отличие от

эпоса, раскрывает индивидуальную судьбу героя и в этой связи интересуется его

внутренним миром и психологией: в кретьеновском романе важное место занимает

описание душевной жизни героя и его переживаний. При этом, однако, ни

индивидуальность, ни психология не имеют в куртуазном романе самоценного

значения, не противопоставляются социальным требованиям и не вступают с ними в

конфликт. Поскольку речь идет лишь о проверке героя на степень соответствия

идеалу, все романные коллизии возникают в результате своего рода “ошибок”,

больших или меньших отклонений от этого идеала. Путь героя, определяющий

сюжетное построение куртуазного романа, можно определить как путь

индивидуального усвоения сверхиндивидуальных ценностей, а его психологию - как

внутреннее переживание общезначимых норм и принципов.

 

Вот почему и герой романа, и окружающий его мир принципиально статичны. Что

касается героя, то его поступки никоим образом не направлены на изменение

действительности, потому что действительность эта изначально благоустроена и

речь может идти лишь об искоренении в ней ростков всяческой колдовской

зловредности. Вместе с тем и сам мир лишь испытывает героя, но никак его не

меняет, не меняет его нравственных ориентиров, его позиции, его взгляда на

действительность. Сюжетные перипетии не приводят к внутреннему развитию

характера героя; эти перипетии, как и весь “жизненный опыт” персонажей

куртуазного романа, способны лишь вновь и вновь подтверждать правоту и

незыблемость куртуазных ценностей.

 

Отмеченные особенности объясняют также качественную грань, отделяющую куртуазный

роман от романа о Тристане и Изольде. У Кретьена нет и намека на трагедийность

ситуации. Коллизии его романов исполнены драматизма, но драматизм этот никогда

не перерастает в безысходный конфликт, ибо между любовью и рыцарством, между

рыцарством и куртуазностью, между героизмом и милосердием, между чувством и

долгом здесь нет и не может быть никакого непримиримого антагонизма, нет

распадения единого человека на два противоборствующих и невоссоединимых начала.

Напротив, речь идет лишь о временной гипертрофии либо недооценке одного из [51-

52] указанных моментов, так что задача состоит в восстановлении нарушенного

равновесия, что и достигается в сюжетной развязке. Куртуазные романы Кретьена де

Труа принципиально оптимистичны.

 

Наряду с куртуазным романом в рыцарской литературе конца XII - начала XIII в.

существовал еще один тип романа, который принято называть идиллическим или

“византийским”, поскольку он основывался на сюжетах тех византийских (и шире -

позднегреческих) произведений, героями которых были двое влюбленных. Идиллию

характеризуют две основные черты. Во-первых, сублимированные взаимоотношения

любящей пары в явной или неявной форме воплощают господство бога любви Амура

(или Эрота) как мирового творческого начала. Поэтому любовь в идиллии

оказывается сильнее и важнее любых прочих жизненных ценностей и забот, а ее

герои представляются образцовыми избранниками. Поэтому во- вторых, идиллическая

жизнь всегда стремится отгородиться от другого, “большого” мира с его

превратностями и опасностями: все внешние события, происходящие в этом мире,

рассматриваются идиллией только с одной стороны - как способствующие или

препятствующие соединению влюбленных. Идиллический мирок, в который вторгаются

эти события, стремится преодолеть и изжить их, чтобы замкнуться на самом себе.

Этим идиллический топос резко отличался от куртуазно-героического и этим же

определялось строение его сюжета, который сводится к следующему: двое детей,

воспитывающихся вместе, проникаются друг к другу любовью; их браку, однако,

препятствует различие в общественном положении или в религии; родители разлучают

любящих, однако они упорно ищут друг друга и после ряда испытаний счастливо

соединяются. По этой схеме (встреча - разлука - поиски - обретение) построен

наиболее известный идиллический роман “Флуар и Бланшефлёр” (70-е годы XII в.).

 

Эта же схема присутствует и в “песне-сказке” (chantefable) “Окассен и Николет”

(начало XIII в.), совершенно своеобразное очарование которой проистекает из

намеренного совмещения в ней идиллического топоса с куртуазно-героическим.

Согласно требованию идиллии, любовь в повести обособлена от идеала рыцарской

доблести и играет самодовлеющую роль: все на свете, кроме Николет, оставляет

героя вполне равнодушным. Однако герой изображен именно .рыцарем со всеми его

[52-53] обязанностями, хотя он и пытается всячески уклониться от них ради любви:

мечтающий лишь о мирной жизни с Николет, Окассен не желает защищать даже

собственные владения от напавшего соседа и соглашается выехать на бой только в

обмен на обещание свидания с возлюбленной; во время самого боя он опять

задумывается о своей подруге, так что враги успевают окружить его и обезоружить

и т. л. В результате, на фоне рыцарского идеала доблести, такая любовь, лишенная

возвышенного куртуазного наполнения и мотивирования, начинает выглядеть

утрированно, как бы утрачивает серьезность и подлинную ценность, оказывается

достойной лишь доброжелательной, но вместе с тем и снисходительной улыбки; но с

другой стороны, любовь, находящая опору лишь в самой себе и не требующая

никакого внешнего оправдания, также начинает играть роль своеобразного фона для

рыцарских идеалов, которые подвергаются сочувственному (но отнюдь не

дискредитирующему) пародированию: идиллический и героический топосы

юмористически остраняют друг друга.