4

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 

В  рассказе  «Что передать вороне?» Распутин рассуждает об «особых заданиях»; их

дает  человеку  душа  и  спрашивает  «с  нас  по  своему счету». Здесь как раз и

происходит  конфликт  между  заранее  принятым  волевым  решением,  «твердостью»

характера,  заведенностью  жизненных  жестов,  которые  в  данный момент кажутся

необходимыми   и   важными,  и  душевными  требованиями,  голосом  сердца,  тихо

заявляющими  себя  изнутри  человека. Следование только рассудку, попытка совсемзаглушить  душевные  интуиции здесь карается бедой. В этом позднем рассказе, как

нигде,  особенно  чувствуется  потребность  писателя  в прямом самовыражении. По

существу,   это   почти  дневниковая  запись  одного  дня  жизни,  но  тщательно

художественно  отделанная.  Распутин  достиг  такого  творческого  этапа,  когда

материал  его  жизни  может  непосредственно  стать  материалом  литературы. Его

открытость   и  доверие  к  другу-читателю  обязывают  и  последнего  к  чуткому

пониманию.  Мы  становимся  свидетелями экзистенциально-философского самоанализа

писателя,  узнаем  о  мучающем его чувстве какого-то несовпадения с самим собой,

нам   по-  новому  открывается  и  особая  медитативная  способность  Распутина,

погружающая  его  на  сокрытые  уровни  душевной  и духовной реальности. То, что

происходит  здесь  с  героем  во  время  прогулки  на  берегу  Байкала,  – это и

продолжение  опыта  Сани,  и  его  качественное углубление. Истинную целостность

мира  может  ощутить  лишь  полнота  восприятия,  не  расчлененного на отдельные

рецепторные  каналы,  слуховой,  зрительный,  осязательно-  обонятельный («общее

чувствилище»,     как    выражается    Распутин).    Соотнесенность    состояния

воспринимающего  человека  и мира тут полная: отключаются все волнения, чувства,

мысли    героя,    идет    освобождение    от    всякого    шума,    житейского,

психического,   созидается   внутри  полный  покой,  и  окружающее  теряет  свои

очертания   и  формы.  Казалось  бы,  тут  почти  классическая  схема  восточной

йогической  медитации.  Но  практикующий  ее  взыскует выхода в чистое безличное

бытие,  за  пределами  всех  явленных  вещей. Здесь же герой вступает в духовный

контакт  с  ушедшими  из  жизни, но для его души еще живыми, близкими и дорогими

людьми.   Контакты  души  тоньше,  чем  возможности  других  сил  человека,  они

укоренены  в  такие  сферы,  которые  недоступны  одному  рассудку.  У души свои

ценности,  своя  заветная  жизнь,  которые  выпадают  из  естественно-природного

порядка.  Вспомним тютчевское определение души как «элизиума теней». У Распутина

эти  тени  заговорили  о  чем-то  важном, они прочистили ему душу своим «судом»,

после чего ему становится «приятней и легче».

 

Писатель  не  боится раздвинуть возможности внутренней жизни человека за пределы

рационально  объяснимого,  не  боится  предчувствий,  видений,  снов,  фантазий,

таящих  человеческое,  даже  собственно  человеческое богатство души. В рассказе

«Наташа»  в такой вот грезе-сне о чаемом автор летает над Байкалом, и ему в этом

новом   состоянии   замечательного   могущества  и  свободы  человека  летающего

открывается  новое  ликующее  чувство бытия, «сладостная тяга» к небу, к солнцу.

 

В  поздних  рассказах  Распутин  достигает  нового  для  себя уровня мастерства.

Тончайший  душевный  анализ,  донесенный до читателя изощренным в своей точности

словом,  глубокая  философичность,  начисто  лишенная  всякой  риторичности,  но

утопленная   в  изобразительной,  психологической  ткани  повествования,  всегда

свойственные  таланту  Распутина,  здесь  соединились  с  проникновенной  личной

интонацией  и  породили  новое  художественное  качество.  Сам  синтаксис фразы,

следующий  за  плетением  мысли  автора  (а  она  ищет передать часто совершенно

особое,  редкое,  на грани несказуемого, чувство или ощущение), стал значительно

сложнее,   ажурнее,   чем   в   ранних   рассказах.   Ритмическая,  мелодическая

сторона  речи здесь достигает редкой выразительности. Распутин – мастер оттенков

в  передаче  качеств  вещей,  явлений,  преживаний...  Эти  оттенки  живут в его

поразительных  по  богатству  определениях  и наречиях. Но при этом, в чем никак

нельзя  упрекнуть  Распутина,  так  это  в  излишней  метафоричности  и вообще в

метафоричности.  Можно  сказать,  что он ее вообще не любит. Сравнение, да! И то

чрезвычайно   тактично:   «как   будто»,  «казалось»,  ничто  резко,  в  лоб  не

сравнивается,  а  тем  более  вещам  и  явлениям  никак  не навязываются брачные

союзы   по   сходству,   по   ассоциации...   Вы   не   найдете   даже  в  самых

образно-напряженных  местах его прозы метафорических гроздей, в которых спаялись

бы  различные,  далекие  друг от друга свойства. В метафорическом творчестве при

постоянном  упражнении  в  родственном сопряжении качеств, процессов, вещей мира

часты  и  злоупотребления;  оно впадает в какое-то бесцельное замутнение смысла,

логоса   вещей,   символическое   запутывание  действительности  в  хаотический,

неряшливый,   нераспутываемый  клубок.  Распутин  же,  даже  внедряясь  в  самые

смутные,  странные области человеческой психики, всегда прежде всего стремится к

ясности, к свету понимания и познания.