5

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 

Рассказ  «Не  могу-у», кажется, стоит особняком к другим рассказам этой серии, в

нем  ярко  проявилась еще одна важнейшая сторона художественного мира Распутина.

Все  его творчество ярко свидетельствует, что он не только психолог и метафизик,

но   и  блестящий  писатель-моралист,  страстный  публицист  и  умный  социолог,

претворяющий  свое  наблюдение  и  понимание  в  точное  слово  и  образ. В этом

рассказе  рассуждающий, оценивающий авторский голос звучит прямо, он полон боли,

сострадания,  негодования:  как  же  страшно  распорядился  собой  этот человек,

спившийся  «бич»,  носящий  вычурное  имя  Герольд!  Вспомним блестящие страницы

«Последнего  срока»,  где  эта  же  тема  решается  писателем  в  жанре  как  бы

отдельного  этюда  (две  главы  повести  о  том,  как,  купив два ящика водки на

предполагаемые  поминки,  братья  на  радостях,  что  мать вдруг чудом от смерти

отошла,  начинают  их  распивать,  сначала  одни,  потом  с  дружком): тут целая

россыпь    точнейших    бытовых,    психологических,   юмористических   деталей,

своеобразный  фольклор  и  даже  целая философия и социология бутылки. Вся гамма

многообразных   переживаний,   связанных   со   службой   у   «зеленого   змия»,

представлена   самым  колоритным  и  тонко-ядовитым  образом.  Распутин  создает

гротескный  образ:  как обязанные мужички, при деле, верные рыцари тяжкой службы

при  «идолище  проклятом». Водка здесь подобна одушевленному существу, и, как со

злым,  капризным и деспотическим властелином, с ней надо уметь «обращаться». Да,

одну  из  немаловажных  примет современного народного быта, а за ним и состояния

души  исследует  здесь  писатель:  чуть ли не вся жизнь рядом с этим центральным

ритуалом   как   бы  обесценивается,  служит  подготовкой  (деньги  заработать),

ожиданием  (получки),  наполнена  разного рода хитростями (жену, тещу провести),

разговорами  вокруг...  А  какая  культовая психология развилась, какие тонкости

переживаний  себе  выработали  вокруг  своего  идола!  У  древних  индийцев  был

священный  ритуальный  напиток  сома,  пьянящего и вместе целительного действия,

его  представляли особым богом, хранителем физического и нравственного здоровья,

покровителем  поэтов, пророков и жрецов, ему поклонялись, пели особые гимны. Его

предком   был  языческий  индоевропейский  мед,  медовый  напиток,  а  одной  из

разновидностей  –  античный  нектар, напиток богов, дающий бессмертие. А тут так

пали,  что  злой нектар забвения, средство отключения и одурения возвели чуть ли

не  в  некое  отрицательное  божество,  своего  рода  дурную,  сатанинскую сому.

«Большая  в  ней,  холера,  сила, попробуй справься?» – с тоской раба безнадежно

констатирует Михаил.

 

И  разворачивает  целое  обоснование  культа: какая-то новая, никак неизбываемая

усталость  и  безнадежность  навалилась на плечи, снимают ее водочной промывкой,

да  за ней маячит дурная бесконечность: тяжкое похмелье, стыд, работа и опять то

же,  и  стыд,  и  усталость заливать. «Организм отдыха потребовал. Это не я пью,

это  он  пьет».  От  чего же отдыха? Сколько неоправданных перекосов и испытаний

пришлось  перенести  именно  сельскому  труженику,  не говоря уже о тех страшных

перегрузках,  которые понес не только физический, но и нравственный, психический

организм  народа во время революции, разрухи, коллективизации, голода, войны. Да

и  в целом, может быть, ни одна эпоха не была столь кризисной в представлениях о

добре  и  зле, о пределах человеческого в человеке, как двадцатый век. Моральная

деградация  легко  вползает  в растерянный организм, значит, тем более важны для

нашей    человеческой    крепости    образы    тех   же   распутинских   старух,

напоминающих  о  лучших  нравственных  качествах народа, а эти качества, как все

ценное  в  человеке,  нуждаются  в постоянном поддержании и росте. Иллюзорный же

путь  «освобождения»  через  водку – с такими издержками и разрушениями в себе и

вокруг  –  гибелен  для  народа.  За  всеми  колоритными сценами, за плутовскими

рассказами   пьяниц,   за  точно  переданной  некоторой  симпатично-простодушной

«дегенеративностью»  мужиков  (что  дети  малые!) встают настоящее народное зло,

серьезные  сдвиги  и  повреждения  в  душе  человека, его нравственном здоровье.

 

В  одном  из своих интервью Распутин писал: «Матёру, мою деревню, затопили. Люди

ее  живут  сейчас, кто в городе, кто в рабочем поселке, и я должен идти за ними,

должен  смотреть, что ими утрачено, что приобретено». В «Пожаре» (1985) Распутин

словно  выполняет  свое  давнее  обещание.  Главный  герой повести Иван Петрович

Егоров  – «на краю» физических и нравственных сил. Хотелось лишь одного – как бы

«умереть»   в   этом   своем   состоянии,   и   чтобы   сгинула   нынешняя   так

устоявшаяся  у  них  в поселке жизнь, и затем пробудиться, воскреснуть вместе со

всеми  уже  в  другом,  обновленном  качестве.  И  вдруг  как  будто кто услышал

единственное  сейчас  желание  героя  и  вызвал уничтожающую и очищающую стихию:

«Пожар!».  Недаром  автор  тонко  отмечает:  «Ивану  Петровичу {...} почудилось,

будто  крики  идут  из  него». И дальше вся повесть строится по наиболее близкой

Распутину  художественно-  композиционной  логике,  движется  в  скрещении  двух

временных  потоков:  настоящего  (сам  пожар и люди на нем) и прошлого (где идет

исследование  причин,  обстоятельств  и  сил,  приведших  к  нынешней ситуации).

«Пожар»  по  жанру можно определить как философско-публицистическую повесть. При

том   что  центральное  ее  событие,  запечатленное  в  самом  названии,  подано

реалистически  достоверно,  чрезвычайно  живо,  картинно,  можно  сказать,  оно,

несомненно,  является  здесь  как  заданное  писателем  испытание  людям  и  как

определенный символ.

 

Если  во  втором временном плане повествования творится суд нравственный над тем

поворотом,   который   приняла  жизнь  в  поселке,  суд  внутренний,  никому  не

видимый,  героя  над  самим  собой,  то  в  сценах пожара разворачивается как бы

внешний   суд   над  этой  же  жизнью.  Горят  склады,  материальные  магазинные

ценности,  масса  их  тут,  и  таких  в  том  числе,  каких жители и не видят на

прилавке;  огонь  пожирает  ту  вещность,  обладание  которой  стало  для многих

единственным  смыслом  существования.  Пламя  пожара  ярко  высветило людей в их

сущности,  выделило и тех, кем крепится прочность и порядок жизни, кто готов изо

всех  сил  спасать,  что  еще  можно,  и строить жизнь дальше; и тех, что лихи и

бесстрашны   лишь  в  азарте  разрушения,  опьянении  катастрофой;  и  тех,  кто

действует  по  принципу:  рушится  все  –  тащи  с  пылу,  с  жару,  во всеобщей

неразберихе  сколько можешь! И огонь, и сами люди ордой прошлись по собранным на

складах  вещным  богатствам.  Но  огонь  самосуда  проносится  и  в  душе героя;

внутреннее  его  состояние рисуется в тех же красках, почти в тех же словах, что

и  картина после реального пожара: те же разорение, дым и обломки. Недаром огонь

почитался  всегда  в  двух  своих нераздельных ликах, карающем и испытующем, как

начало,  несущее  разрушение,  но  и  очищение  одновременно. В этой грозной для

живого  стихии  сгорают  плевелы,  скверна  мира,  идет  суд  ему.  И конкретная

катастрофа  в повести не столько сам пожар, а тот людской погром, венчающий себя

смертоубийством,  который  здесь  учиняется.  Пожар,  скорее, образ неизбежности

катастрофы  для  того типа отношений к жизни и друг к другу, который установился

в  этих  местах,  символ  своеобразной  кары  и  испытания  людям  и их порядку.

 

Анализ  общей  ситуаций,  к  которой  пришла  жизнь  в рабочем поселке Сосновке,

вобрал  в себя опыт многолетнего социологического наблюдения сибирского писателя

над  процессами  реальной  жизни,  которые  по-разному  отражались  во  всех его

крупных   вещах.   И   везде   проходит   одно  предупреждение:  убить  инстинкт

земледельца,  органичность его страсти к необходимому, дающему цельное и прочное

самочувствие  труду, весь его соразмерный и природосообразный тип существования,

складывавшийся  веками,  –  небезопасная  операция,  назад этот инстинкт трудно,

если  вовсе  невозможно,  будет  вживить.  А  главное  –  созидается  психология

иждивенческая,  не  творящая,  а  потребляющая, вскармливается логика паразита и

захребетника,  «знающего  одну дорогу – в магазин». Об этой-то «другой привычке»

жить   для   комфорта,  полегче,  без  особого  труда,  боли  и  ответственности

размышляли  и Кузьма из «Денег для Марии», и старуха Анна, и Павел, сын Дарьи. А

такая  жизненная логика уже, как раковая опухоль, способна изъесть весь организм

и  где-то  в  своей  серой  перспективе  грозит  большой  бедой. Кстати, в своих

произведениях  Распутин  умеет  выявить  не  всегда  и  всем  очевидные душевные

последствия  «яростного  натиска  покорителей»  природы,  прежде  всего  родной,

сибирской.  Есть  что-то зловещее в процессе, когда мощнейшая техника подчистую,

головокружительно   быстро   расправляется   с   тем,   что   природа  создавала

тысячелетиями,  что  человек  всегда  воспринимал как заветную святыню, как свое

богатство  и  красу.  Такое  легкое  и  как бы моментальное ее поругание сминает

нечто   драгоценно-трепетное   в   самом   человеке,   поселяет   в  нем  то  ли

растерянность, то ли цинизм и бесчувственность.

 

Писатель  дает  целый  разрез  социальных типов современного сибирского поселка,

занятого  заготовкой  леса,  причем  часто хищнической. Интересны его наблюдения

над  расплодившимся  бесцельно  и  безрадостно кочующим племенем человеков (чаще

всего   в   виде   всякого  рода  сезонников).  Тут  мы  словно  сталкиваемся  с

возрождением  новых  «лишних  людей»,  недаром,  как конституционную черту этого

типа  писатель  отмечает  его  своеобразный индивидуализм, «гордое» одиночество.

Обычно  нарождаются они в эпохи кризиса ценностей и целей и живут в мертвом поле

бесцельного,  бессмысленного  существования.  И  блуждают  по  нему, и блудят, и

отчаиваются,  и  забываются,  и  живут,  «только  б вечность проводить», скучную

вечность  абсурдных  мгновений.  Память  о  себе  эти  современные «лишние люди»

оставляют  почти  такую  же,  как  и  их давние предшественники: в лучшем случае

нелепыми   чудачествами,   странными   «выкидонами»,   в  худшем  –  сея  пример

безжалостной  мести  «обидчику».  Но всегда результат их вторжения в традиционно

устоявшийся  жизненный  уклад  один:  вносится  в  него  какая-то растерянность,

разлад.

 

Егоров  болезненно  переживает деградацию людей, взывает к совести, но остается,

по  существу, в одиночестве. Но он из тех людей, которые могли бы присоединиться

к  словам  Сократа,  отчеканившего  на  все  времена императивное сознание своей

индивидуальной  ответственности  за  исповедуемые  нравственные убеждения: «Даже

если  все  согласятся  –  я один не соглашусь!» Однако неожиданно оказалось так,

что  внутри  героя  объявилась  инстанция, которая с ним самим не согласилась, –

его  собственная  душа.  Словно  она ведает какие-то более высокие ценности, чем

совесть  и правда, которым служит Иван Петрович. И эти его всегдашние путеводные

ориентиры  вынуждены смутиться и уступить непонятному давлению этой высшей силы.

Через   все  беспокойные  вопрошания  героя  встает  предчувствие  истины:  есть

какой-то   существенный  изъян  в  прямолинейном  обличительстве,  которому  «по

совести»   предавался  наш  герой.  «Душа,  если  принуждением  хотя  раз  будет

приведена  в  стыд,  впадает  в нечувствительность; и после этого не в состоянии

слушаться  даже  и  кротких слов», – мудро свидетельствовал свт. Иоанн Златоуст.

Может  быть,  не  хватило  герою  в  его  требованиях  к  людям  той единственно

животворящей  и  действенной  силы,  какой  является любовь, любовь, для которой

другой  не  просто  внешний  объект,  изобличаемый  за  недолжное  поведение, но

личность,  а  в  ней  надо разобраться и ей же помочь сойти с недостойного пути.

 

Две основные силы-энергии движут жизнью: память, богатство наследия, активное

воздействие  прошлого  в  его  высших, проверенных временем идеях и ценностях, и

творчество,   поиски   новых   путей,  созидание  ранее  невиданного.  Только  в

гармоничном   соединении   обеих  сторон  возможно  плодотворное  движение.  Без

прошлого,  без памяти – в широком ценностном значении слова – это движение может

превратиться  в  какие-то  судорожные  рывки,  широковещательные скачки, которые

вскоре  обнаружат  свою эфемерность, а то и глубокую вредность. Без второго, без

творчества  –  стояние  на  месте, застылость, упадок. Герою Распутина не просто

ведома  первая  сила,  он ей служит всем своим существом. Лучшие персонажи всего

творчества  Распутина  и этой повести преданы этому началу. Охранительный пафос,

одушевляющий  Ивана  Петровича, драгоценен. Распутин в своих выступлениях не раз

говорил,  что  теперь  именно  сохранение  трех  вещей:  мира,  природы и памяти

стало  тем  главным  делом,  от  успеха  которого  зависит  сама  жизнь. Но даже

охранять  надо  творчески,  искать  повышения  качества объединяющих действенных

идей  (в  самом  разном  масштабе  – от семьи, работы до народа и человечества),

которые  могли бы увлечь и слабых, и сомневающихся, и отчаявшихся, и озлобленных

–  каждого  личностно.  Так  вот в нравственных усилиях героя, на мой взгляд, не

хватило  творческого  начала,  творческого  подхода,  каждый  раз конкретного, в

зависимости от времени, места и человека.

 

«“Тихие”   герои,   заставляющие   нас  задуматься  о  тайне  и  судьбе  народа,

способствуют  приобщению  к  этой  судьбе,  надо  полагать,  больше,  чем  герои

резонерствующие,  громкоговорящие,  деятельно-правильные»[3],  – писал Распутин.

Его  знаменитые  женские  характеры,  даже  такие из них, как старуха Дарья, что

умели  в прямом споре отстоять свои убеждения, принадлежали именно к такому типу

героев.  Они были многомерны и словно неисчерпаемы; в них действительно сквозила

милосердная  глубь  народной  души.  На  их фоне Иван Петрович и в своих думах о

жизни,  о современных мутациях в понятиях добра и зла, даже в своих столь тонких

душевных  погружениях  остается более плоскостной фигурой. К тому же, как только

в  повести  Распутина  в  качестве  главного  героя появляется мужской персонаж,

женщина  при  нем  фактически  лишается собственного голоса. Так было в «Деньгах

для  Марии»  с  образом  самой  Марии,  так  и  в «Пожаре» с Аленой, женой Ивана

Егоровича.  Ведь  у  Распутина, как правило, одно центральное лицо оттягивает на

себя  весь глубинно-психологический, философский заряд произведения. И когда это

бывает  женщина,  заряд  возрастает в напряженности и силе, словно подключаясь к

каким-то тайным источникам питания.

 

При  этом  для  нас,  конечно,  ценны  дополнительные  к всепониманию, глубине и

мягкости  женского  народного  типа  новые  мужские  гражданские черты характера

Егорова,  чувство  ответственности за свой, данный от рождения угол земли, каким

бы  испытаниям  это  чувство здесь ни было подвергнуто. И не сможет, несмотря ни

на  что,  уехать  Иван Петрович из дома, идея и образ которого стали итогом всех

его  сомнений  и  раздумий. «И до каких же пор мы будем сдавать то, на чем вечно

держались?  Откуда, из каких тылов и запасов придет желанная подмога?» – сколько

таких  вырванных  из  сердца,  оскорбленной совести героя вопросов разбросано по

всей  повести!  Чтобы  достойно  жить  дальше,  надо  начинать на них отвечать –

поиском,  делом,  творчеством.  В  финале  кажется, будто этого ждет сама земля.

 

Есть  два  слова,  выражающих одно понятие: родина и отчизна. Все знают, что это

синонимы,  но, как все синонимы, они вовсе не абсолютно тождественны друг другу.

Отчизна,  происходя  самим своим корнем от «отца», больше взывает к рациональной

сфере  в  человеке,  к  воле  и  чувству  долга;  Отчизна – это твоя страна в ее

исторической,  социальной,  государственной судьбе. Родина – представление более

сердечное  (так и просится: родина-мать), чувство родины, уходя в недра родового

бытия,  укореняется  на  самом  глубинно-бессознательном  уровне  человека;  это

чувство  в  своих  истоках  питается  такими  первейшими реальностями, как мать,

родная  природа,  родной  язык,  фольклор («бабушкины сказки»), затем – семейный

уклад,  человеческие  взаимоотношения  и традиционные нравственные ценности того

места, которое тебя взрастило.

 

Вспомним  одно  прекрасное старинное слово: «таинник», то есть причастник некоей

тайны,  ее  ведатель,  посвященный.  Распутин  –  таинник  этого особого чувства

родины  (кстати,  и  не  очень-то  скажешь:  чувство  отчизны).  «Удивительно  и

невыразимо  чувство  Родины {...} Какую светлую радость и какую сладчайшую тоску

дарит  оно,  навещая  нас  то  ли  в  часы  разлуки,  то  ли  в  счастливый  час

проникновенности  и  отзвука!»  Как  всякое  чувство,  чувство  родины  имеет  у

Распутина  свои  пики,  когда  оно  является  во всей своей незаемной, трепетной

силе.   Это  те  редкие  мгновения,  когда  писатель  являет  нам  себя  в  роли

посвященного,   и   через   него   пифийно   обнаруживает   себя   эта  лоновая,

душевная,  кровная  реальность  родины. Тут-то особенно проявляется распутинская

способность  глубоко  вчувствоваться  в  природу  и  одновременно  в  себя,  его

медитативный   тип   духовности.   От   чувства   начинается   переход  к  более

рациональному  уровню,  ибо  только на основе чувства Родины возможно дальнейшее

осознание   своей   причастности   большему   целому,  чем  твоя  малая  родина,

своего   долга   и   ответственности   перед   отчизной,   перед  человечеством.

 

Без  этого чувства и долг, и ответственность будут только наученными, головными,

а   потому   их  легче  и  стереть,  и  исказить.  Именно  об  этом  драгоценном

эмоциональном  ядре,  не  поддающемся  отчуждению  и  извращению,  проникновенно

напомнила  нам  «деревенская»  проза  в лучших своих образцах. Не случайно малая

родина  как  образ,  понятие,  действительность особенно зазвучала здесь. Если с

отчизной  в  нашем  представлении  связываются  больше  мужские  образы:  герои,

исторические  и  культурные  деятели,  столпы  государственности, то с родиной в

вышеизложенном  смысле  –  женщины,  матери,  бабушки,  хранительницы фольклора,

народной  мудрости,  устоев  и традиций. Они-то и заняли такое важное и какое-то

заветное место в этой прозе.

 

«И  все же в чем отличие писателя, вышедшего из деревни, от городского писателя?

–  спрашивает  себя  Распутин  и  отвечает: – Думаю, в более чувственном и менее

рационалистическом  восприятии жизни»[4]. Однако сам он сочетает в себе в полной

мере  оба  качества.  Так  же  как  он  и  чуткий художник (и даже поэт) родины,

ее  природы,  ее  особых  душевных  начал,  которыми  пронизаны  женские образы,

эмоционально-лирические  лейтмотивы  его  произведений, и одновременно писатель,

болеющий    судьбами    своего    отечества,    взывающий   к   совершеннолетней

ответственности   перед   прошлым,   настоящим  и  будущим,  прозаик-моралист  и

социальный критик.

 

В  Распутине больше, чем в других ныне работающих писателях, выражена отчетливая

учительная   интонация.  Представление  о  миссии  писателя  как  воспитателе  и

духовном  руководителе  своего  народа  у  него  идет  от  русской  классической

традиции.  «Писатель  не просто поэт эпохи, но еще и мыслитель, и воспитатель, и

тот  не обозначенный пока другим словом пастырь, заботящийся о добродетели своих

прихожан,  то  есть  читателей»[5].  Настойчиво повторяет он свое убеждение, что

писательство  –  «служба  единому  богу  – правильному и возвышенному воспитанию

человеческой души»[6].

 

Этому  убеждению  Распутин  остался  верен  и  после  болезненно  пережитого  им

национального  разлома  последнего  десятилетия XX века: распада большой родины,

смены  строя,  кризиса  экономики  и жизни, новых народных бедствий и культурных

мутаций...  Довольно длительный период после пророческого «Пожара» Распутин если

и  выступал  в  печати,  то  больше  в  жанре  публицистическом, глубоко личном,

сочетавшем  логическую  убедительность  с  образным, эмоциональным началом. Круг

страстных  забот  его  прямого  слова,  стремящегося  к  немедленному  будящему,

терапевтическому  воздействию,  был  разнообразным  и  цельным:  литература и ее

назначение,  защита  языка  от  процессов,  подмывающих  его органическую силу и

красоту  («экология  речи»),  но главное – ценностные ориентиры экономического и

общественного   развития,  человек  в  резко  меняющемся  мире,  вопросы  охраны

природы,  прежде  всего  конкретно  связанные  с  Байкалом и Сибирью, памятников

истории  и  культуры,  и,  наконец,  борьба за возрождение и развитие ценностей,

национальных  и  культурных  задач,  смятых  в ходе новой «революционной» эпохи.

 

И   все   же  основную  свою  цель  «воспитания  человеческих  душ»,  лечения  и

выправления   их   Распутин   может   наиболее  действенно  осуществлять  своими

художественными  произведениями,  где он не социолог и публицист, а прежде всего

глубинный  психолог, ведающий скрытые двигатели души, противоречивую динамику ее

жизни,  тайные  сюжеты  ее  переживаний и конфликтов. «Настала пора для русского

писателя,  –  писал  он в «Моем манифесте» (1997), – вновь стать эхом народным и

не  бывавшее  выразить  с  небывалой  силой, в которой будут и боль, и любовь, и

прозрение,   и   обновленный   в   страданиях  человек»[7].  Здесь  же,  отмечая

катастрофическое   снижение   за   последние   годы  числа  читателей  серьезной

литературы  в России, писатель объясняет это и материальной бедностью, «и дурным

качеством  навязываемых  книг,  и  невольной  виной  каждого  за попущение злу»:

«Попустила   читающая  Россия,  и  теперь,  отворачиваясь  от  лжеучителей,  она

отвергает  и  кафедру,  с  которой  они  выходили. {...} Чтобы вернуть доверие к

литературе  (а  это  пришлось  делать  и после революции 1917 года), писать надо

так,  чтобы нельзя было не прочитать, подобно тому, как нельзя было не прочитать

“Тихий  Дон”»[8].  «Сейчас  не  требуется  писать много» – впрочем, сам Распутин

всегда  отличался  тем,  что  избегал  многописания, многоглаголания, каждый раз

предельно    концентрируя   свое   видение,   свое   послание,   свой   урок   в

классически  сжатых,  завершенных  вещах. Его художественно совершенные рассказы

1990-х  годов:  «В ту же землю», «Нежданно-негаданно», «Новая профессия», «Изба»

следуют  самопризыву,  выраженному  в  «Моем  манифесте»,  неся в себе точные