1.3.  Тело- источник душевных болезней? 

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 

 

         Когда  страдают люди немощные и убогие,  их страдания видны   невооруженным  глазом.  Весь их внешний  вид  просто вопиет о помощи.  Жизненные  неудачи не только отражаются на лице - они легко прочитываются по одежде, позам, манере держать себя.  Люди немощные  прекращают все попытки справиться со своими жизненными проблемами, опускают руки  и покорно принимают удары судьбы. Они быстро привыкают демонстрировать свое бессилие, чтобы  получить поддержку.

         Жизненные принципы людей  сильных не позволяют им опуститься до подобного поведения,  откровенно расписываясь в своей немощи.  Они прячут свои  страдания от чужих глаз и никого не допускают к себе в душу. К врачам они обращаются в самых крайних случаях.  Стоит только им   предстать в образе неудачника,  который  не способен решить свои проблемы сам, как  с карьерой  делового человека будет покончено навсегда. Никто не подпишет с ними ни одного договора  и не даст кредита. Надо продолжать улыбаться - любой ценой.

         Именно потому люди успешные  стараются  выглядеть успешными до последнего, всячески скрывая  симптомы своих кризисов и  недугов. 

         Отсюда - повышенные  трудности в диагностике.

                                                        * * *

Помощь всегда оказывалась в первую очередь тому,  кто ее просил.  А из тех, кто просил, в первую очередь выбирался тот, у кого был  наиболее бедственный вид. Возможно,  именно по этой причине  врачи  - с тех пор, как возникла медицина - обращали первостепенное  внимание  на  недуги  телесные, которые  сразу же бросались в глаза  и  немедленно вызывали импульс сострадания.   Какие бы бури ни разыгрывались в душе человека,  врач  не  отвлекался на  их лечение до тех пор, пока они  не  получали внешнего, телесного выражения. Зато вид телесных повреждений немедленно заставлял его бросаться на помощь, засучив  рукава.

Нет  ничего удивительного, что медицина  начала свое развитие  как  наука, основанная  на наблюдениях - естественно, на наблюдениях за телом, поскольку душу наблюдать невозможно. Именно тело и стало   первоочередным объектом внимания медиков. Это превратилось в самоочевидность, не требующую доказательств.  Сосредоточив  все свое внимание на теле,  врачи  стали видеть в нем  первопричину всех недугов -   в том числе и  психических.

Разумеется, никаких наблюдений, которые однозначно доказывали бы эмпирически, что именно  неполадки в теле  вызывают душевные недуги, у врачей древности не было.  Так что  убеждение в этом вовсе не вытекало из опыта. Речь шла всего лишь о гипотезе, порожденной  фантазией.  Сплошь и рядом люди,  достигшие успехов в одной области, пытаются распространить свои приемы и методы  на  другие, полагая, что они нашли универсальный  ключ к  решению всех проблем. Немалые достижения  в лечении соматических заболеваний  заставили врачей полагать, что  найденные  ими  эффективные  приемы  воздействия  на тело  можно применить и для  лечения души. 

* * *

Еще отец  медицины Гиппократ  полагал, что  вся психическая жизнь человека  зависит исключительно от обмена веществ в его теле -  в частности, от нормального увлажнения мозга:

«Полезно также  знать людям, что не из иного места возникают в нас  удовольствия, радости, смех и шутки, как именно отсюда (от мозга), откуда  также  происходят  печаль, тоска, скорбь  и плач. И этой именно частью мы  мыслим  и разумеем, видим, слышим и распознаем  постыдное и честное, худое и доброе, а также  все  приятное и неприятное, различая  отчасти все это по устоявшемуся  обычаю, а отчасти по той пользе, которую получаем. Этою же частью мы распознаем   удовольствия  и тягости, смотря по обстоятельствам, и не всегда нам бывает приятно одно и то же.  От этой же самой части нашего тела мы и безумствуем, и  сумасшествуем, и являются нам  страхи и ужасы, одни ночью, другие днем, а также сновидения и заблуждения неуместные, заботы беспричинные; отсюда также происходит у нас  незнание настоящих дел, неспособность и неопытность. И все это случается у нас от мозга, когда он нездоров и окажется теплее или холоднее, влажнее или суше своей природы или  вообще  когда он почувствует другое какое-нибудь страдание, несообразное со своей природой и обычным состоянием. Безумие случается  у нас  от влажности, ибо  когда мозг влажнее, чем требует природа, то он по необходимости приходит в движение, и, когда волнуется, тогда по необходимости  ни зрение, ни слух не находятся в спокойном  состоянии, но иногда совсем иное  видят и слышат, а язык произносит  все то, что больной каждый раз видит и слышит. <…> Но  порча  мозга происходит от  слизи  и желчи…».[18]

         Столь наивный  материализм - разделяемый, впрочем, и некоторыми нашими современниками, всецело уповающими на медикаментозные   методы  лечения  психических заболеваний -  напоминает  нехитрые народные шутки типа такой: «Что-то ты  сегодня  грустный. Наверное, съел что-нибудь?»  Чем, в принципе, отличается от этого суждения  концепция  Гиппократа, который полагал: если  тело, живущее сообразно с природой, нормально увлажнит мозг, никаких отклонений в психике просто не возникнет? Будет достаточно в тебе слизи и желчи – не разовьются никакие пагубные сомнения и душевные терзания, «печаль, тоска, скорбь  и плач».  А  проглотишь что-нибудь правильное, подходящее - будут  сплошные  «удовольствия, радости, смех и шутки».

* * *

Как-то  авторам  этих строк довелось прочитать статью, в которой  проводилась весьма интересная аналогия. 

Представим себе, что  в некий  современный  город  вступили  племена дикарей.  Жители его в панике  бежали, позабыв  выключить телевизоры.  Любопытные  дикари принялись изучать это невиданное и загадочное явление, пытаясь выяснить, откуда в телевизоре берутся  передачи.   Естественно, действовали они  «методом тыка».  Ткнув в одно место телевизора, они заметили, что пропал звук. Ткнув в другое место, они заметили, что пропал цвет.  Ткнув в третье, они заметили, что пропала резкость изображения.  И так далее.

Естественный  вывод, который   можно было сделать из наблюдений  подобного рода, таков: именно то место, которое было  повреждено при «тыке», и «отвечает» за звук ( цвет, резкость, яркость, контрастность…)   Звук возникает именно в том месте,  повреждение которого влечет исчезновение  звука.  И так далее.

Рассуждая подобным образом, можно прийти к выводу,  что все совокупное устройство телевизора и  порождает передачи в нем.

Едва ли стоит доказывать, что на основе  подобных эмпирических наблюдений крайне трудно дойти до представления о существовании  телестудии.

 Так  что дикари, должно быть, до сих пор пребывают в уверенности, что передачи создаются при помощи телевизора. Возможно, они даже ищут то место в нем, воздействуя на которое, можно превратить  грустные передачи в веселые.

 Правы они только в одном:  для нормального приема  транслируемых передач  телевизор должен быть  исправен.

Но разве не той же эмпиристской  методой   руководствовались  медики, которые исследовали мозг? Наблюдения за последствиями ранений и инсультов позволили им связать определенные участки мозга с высшими функциями человека. Они обнаружили, что повреждение тех или иных зон связаны, к примеру,  с нарушениями речи, мышления и памяти.   В итоге и был сделан вывод о том, что мозг - это «орган мышления», что человек «мыслит при помощи мозга». А пламенные  энтузиасты физиологии  даже решились на утверждение, что мозг выделяет мысли точно так же, как печень  выделяет желчь. 

 Но можно ли всерьез утверждать, что телевизор выделяет телепередачи?

* * *

Странно, но факт:  средневековые священники, исходившие из совершенно иных представлений, чем врачи,  были  вполне согласны с ними в том, что именно тело является причиной душевных заболеваний.

 Именно священникам приходилось, наряду с врачами, иметь дело с душевнобольными. На  первых порах они считали, что  душевные недуги объясняются  вселением в человека  бесов. С течением времени этих бесов  стали различать - и они все более и более стали превращаться из чистых антропоморфных фантазий в олицетворения  тех или иных психических заболеваний. Возможно,  эта линия могла бы иметь неплохие эвристические перспективы  и  плавно привела бы от мистики к диагностике, если бы  такой ход мысли  не был  подавлен другой  исходной концепцией, точно так же не основанной ни на каком опыте - христианским тезисом о тотальной греховности плоти.  Именно он и  заставил священников отвратить  взгляд от внимательного исследования жизни души  и   искать причину  психических заболеваний в пагубном влиянии  тела  на душу.

Фома Аквинский, теолог 13 века, учение которого было настолько  авторитетным, что  еще в 19 веке оно провозглашалось  Ватиканом  официальной философией  католической  церкви,  полагал, само собой разумеется, что  душу дал человеку Бог.  Дальнейшие  его рассуждения строились так.

 Будучи  существом совершенным, Бог,  конечно же,  не мог создать что-то несовершенное.  Поэтому  душа - совершенна. Стало быть, неполадок в ней быть не может и  болеть она не должна. Так почему же  тогда возникают душевные  недуги?

Объяснить их можно только пагубным влиянием на душу чего-то внешнего,   а именно -  тела.

Но здесь  святой  Фома столкнулся с такой проблемой.

Нет такого человека, который не испытывал бы душевных страданий.  И если объяснять их  пагубным влиянием тела, то окажется, что  весь телесный мир  противостоит миру созданных Богом душ. Но ведь телесный мир тоже создан Богом!

Неужели же Бог вредит самому себе? Неужели Он портит свои же собственные творения?

Это допущение, конечно же, абсурдно.

С другой стороны, нельзя и объяснять все душевные недуги кознями дьявола. Если учесть   распространенность этих недугов,  включая психологические кризисы и просто легкую хандру - «грех уныния»,  придется допустить, что дьявол  обладает чересчур большой силой. А признание  силы дьявола  сопоставимой с силой Бога  представляло бы опасную и недопустимую  ересь.

Так что требовалось дать такое объяснение, которое не подвергало бы сомнению всемогущество Бога, но, в то же время, раскрывало  причины возникновения психических недугов у людей.

В поисках  этого объяснения  «ангельский доктор»  Фома  построил сложнейшую теологическую конструкцию, подобную пирамиде.

На самом верху ее находится Бог, сотворивший  мир. Бог совершенен, но ни одно   творение  не получает от Него такой же степени совершенства.

  Совершенство, по мнению Фомы, отличается  абсолютной простотой.  Именно таков Бог.   Его можно представить себе в виде  ослепительно яркого света.  При творении мира этот свет устремляется вниз, постепенно теряя свою яркость, ясность и простоту, поскольку неоднократно преломляется.

  На вершине пирамиды творений  находятся ангелы - самые совершенные из всех существ, сотворенных  Богом.   Наилучшие из ангелов  максимально просты. « …Ангелов следует воспринимать настолько простыми, насколько только может быть простым творение. Очевидно, их простота не тотальна, ибо если бы ангелы были абсолютно чисты от всякого состава, они были бы чистым  актом - они были бы Богом.»[19]

Божественный свет преломляется в каждом из высших ангелов  и,  уже несколько рассеиваясь, доходит до низших.   Низшие ангелы  устроены еще сложнее, чем высшие  - и свет, проходя сквозь них, рассеивается  и тускнеет все более и более.   «Каждый ангел получает от ангела, стоящего  непосредственно выше него, умопостигаемый вид - первую фрагментацию божественного света - и передает это  просветление дальше, притушив  и  раздробив его»[20].

Пройдя  сквозь  иерархический порядок ангелов,  божественный  свет  достигает  людей. Он становится  светом в человеческой душе.   Люди устроены  еще сложнее, чем самые низшие ангелы, а потому значительно менее совершенны.  Поэтому  в душах людей  божественный  свет  преломляется, рассеивается  и тускнеет еще больше.

  Совершеннее - и проще всех! - души  самых праведных из людей.   Пройдя  сквозь них, свет  достигает людей, которые еще более сложны и несовершенны.  Их  души  все темнее и темнее. В самых  несовершенных  людях  божественный свет едва брезжит  сквозь мрак  низменных, плотских желаний.

Таким образом, именно телесность людей  препятствует «проницаемости» их  божественным  светом.   Ангелы, по мнению Фомы Аквинского, нематериальны, хотя тоже не обладают идеальной проницаемостью для него. Но  люди обременены телом, которое тем более  «гасит»  исходящий от Бога свет, чем больше человек уступает его диктату.  Святые умерщвляют плоть - и благодаря этому имеют более простую, светлую и ясную душу.  И наоборот: чем больше человек идет на поводу у плотских желаний, тем сложнее его душа, тем  больше она раздирается противоречиями и внутренними конфликтами.

И все-таки божественного  света даже в этой душе  больше, чем  в  природе - в органическом и неорганическом мире. Здесь свет божественного творения уже  еле различим. Именно потому так трудна наука, пытающаяся уловить его отсветы.

Таким образом, именно плоть с порождаемыми ею желаниями  и представляет собой причину  душевных недугов. Она  обременяет душу человека,  всячески гасит в ней божественный свет.  Это порождает у человека страх - как бы плоть совсем не отделила его от Бога. «Повсюду  человек должен был чувствовать, что его удаляют от Бога, а нередко - испытывать страх, как бы его совсем с Ним не разлучили»[21].

* * *

Как видим,  и  материалисты из числа врачей, и идеалисты-теологи на протяжении многих веков парадоксальным образом сходились во мнении, что  именно влияние тела  вызывает  психические недуги.    ( Разница  состояла лишь в том, что материалисты-врачи полагали, что  пагубное влияние  на душу оказывает только ненормально  функционирующее тело, а   теологи  держались убеждения,  что душе, в принципе, вредит  всякая плоть, обременяющая ее.)

  Но если признавать, что  именно  тело человека  вызывает  болезни его души,  то  из этого следует только один вывод: лечить  психические недуги  надо, воздействуя на тело. 

Это представление безраздельно господствовало в медицине  вплоть до самого 20 века. У него, впрочем, есть множество сторонников  и по сей день.

Естественно, перед медиками  закономерно встал следующий вопрос:  на какую именно часть тела  надо воздействовать, чтобы  лечить психические недуги?

И здесь они тоже долгое время   пребывали в плену тех чисто умозрительных представлений, которые сложились в европейской культуре  под влиянием  философов  и теологов.

Еще в 19 веке  психиатры  придерживались примерно таких же взглядов, которые  отстаивал  задолго до возникновения христианства  древнегреческий  мыслитель Платон  ( 428 или 427 до н.э - 348 или 347).  Он полагал, что человеческая душа имеет три уровня. Высший  уровень души - разумный - он помещал  в человеке  на уровне головы.  Средний уровень души -  тот, в котором «гнездятся»  высокие, благородные страсти  - на уровне  сердца.  Наконец, самый низший  уровень души, «ответственный» за  низменные, плотские желания,  Платон  располагал  «у пупка».

Нет ничего удивительного  в том, что и представители новорожденной  психиатрии  решили, что для излечения человеческой  души  надо  активно воздействовать именно на нижнюю половину  тела -  как  наиболее греховную и  особенно вредно воздействующую на душу. Так что на долю  области, располагавшейся  «у пупка»,   выпали особенно суровые испытания.

Вот как описывал  методы  лечения души в 19 веке доктор Кибальтиц -  в статье “Известия о доме  сумасшедших в Москве и о способах лечения, в нем употребляемых”:

“Если нужно  неистовому  сумасшедшему бросить кровь, в таком случае пробивается жила сильнее обыкновенного. За скорым и сильным истечением крови вдруг следует обморок и больной падает на землю. Таковое  бросание крови имеет целью уменьшить сверхъестественные  силы и произвести в человеке тишину. Сверх того прикладываются к вискам пиявицы, и если он в состоянии принимать внутрь  лекарства, то после необходимых очищений  подбрюшья, дается больному багровая наперстяночная трава с селитрой и камфорою, большое количество  холодной воды с уксусом;  также мочат  ему водой голову и прикладывают к ногам крепкое горячительное средство. Все усыпительные  лекарства почитаются весьма вредными в таком положении. При уменьшении той степени ярости, прикладывают на затылок и на руки пластыри, оттягивающие  влажности. Если больной подвержен чрезмерно неистовым припадкам бешенства, то ему бросают кровь не только во время припадка, но и несколько раз повторяют, дабы предупредить возвращение  бешенства, что обыкновенно случается при перемене  времени года. 

Что касается до беснующихся и задумчивых сумасшедших  ( maniaques et  hypochondriaques ),  подверженных душевному унынию или мучимых  страхом, отчаянием, привидениями и проч., то, как причина сих болезней  существует, кажется, в подбрюшьи и действует на умственные способности, то для пользования их употребляется следующее: рвотный винный камень, сернокислый поташ, ялаппа ( рвотный камень), сладкая ртуть, дикий авран, сабур, слабительное по методе Кемпфика, камфорный раствор в винной кислоте, коего давать большими приемами, с приличными побочными составами. Белена, наружное  натирание головы у подвздошной части рвотным винным камнем, приложение пиявиц к заднему проходу, нарывные пластыри или другого рода оттягивающие  лекарства производят в сем случае гораздо ощутительнейшее облегчение, нежели во время бешенства”[22].

Здесь стоит добавить, что  из  113 человек, которые содержались в Московском доллгаузе, впоследствии ставшем  Преображенской больницей, 25  сидели на цепи[23].  А русская психиатрия того времени  вполне соответствовала по уровню зарубежной.

* * *

  Переведем дух  и  зададимся  следующими вопросами.    Интересовался  ли врач, который  собирался лечить  душу  воздействием на тело, содержанием болезненных представлений и переживаний  больного?   Вникал ли он в  то, что происходит  в  страдающей  человеческой душе?

Ответ на оба  вопроса  придется  дать отрицательный.

Нет, не интересовался  и не вникал.

Врач  начинал с того, что  констатировал наступившее неразумие пациента -  его с-ума-сшествие. Для этого ему вполне достаточно было зафиксировать,  что  человек  говорит  что-то невразумительное.  Далее  интересоваться  содержанием этого болезненного бреда  врач  не считал нужным - он стремился как можно скорее  избавить больного от психических страданий  и спешил к нему со слабительным, рвотным  и пиявками, скорейшее приложение  которых к особенно вредоносному месту тела   могло радикально помочь от меланхолии.

Никому  из врачей  на протяжении многих веков даже не приходило в голову  выяснять,   точно зафиксировать на бумаге, а затем  внимательно анализировать, что же именно привиделось больному  в бреду,  какие именно  посещали его галлюцинации и кошмары.  Впрочем,   врачей прошлого трудно осуждать за это. Ведь и по сей день  люди нормальные, заслышав  чьи-то неразумные речи, просто констатируют: « Это - бред».  И считают излишним   далее вникать в  содержание этого бреда.

Врач  стремился  как можно быстрее помочь психически  больному, а не тратить время  на  выслушивание его безумных речей.  Он  немедленно пускал в действие  свои средства - как мы  успели убедиться, достаточно сильные. Надо ли говорить, что  после  использования  рвотного, кровопусканий и пиявок расспрашивать больного о содержании его болезненных представлений - даже если такое желание и возникло бы - было уже  поздно?  Болезненные переживания в душе  больного уже вытеснялись  сильными ощущениями « в подбрюшье» -    словом,  « у пупка».

Таким образом, врач, который самым радикальным образом  воздействовал на  тело пациента - в намерении исцелить его душу,  напрочь ликвидировал саму возможность  вникнуть в  тонкости  его душевных переживаний.  Здесь вполне уместна  аналогия с принципом неопределенности Гейзенберга: чем лучше мы  познаем тело и умеем эффективно воздействовать на происходящие в нем процессы, тем больше для нас  закрывается  перспектива постижения души. И наоборот:  понимающее вникание в тонкие душевные переживания  отвращает наш взгляд от соматических процессов. Чем точнее определяется один параметр, тем более расплывчатым  становится  другой.

Надо было выбирать  предмет первостепенного внимания. И врачи выбрали тело.  Это определило место медицины среди других наук  и   выбор ею методологии исследования.

* * *

Во второй половине 19 века  немецкий  историк  культуры и философ Вильгельм Дильтей (1833-1911) провел  четкую линию, которая разделила  науки на два лагеря.  Одни из наук пользуются  методом  объяснения,  суть которого заключается в поиске общего - при отбрасывании единичного,  в выявлении единых законов, под которые подводятся все частные случаи. Объяснить -  значит, подвести под общий закон, отвлекаясь от частностей.  Именно так действуют физика, химия, биология и другие  «естественные науки».

 Но, по мнению Дильтея, так не должны были действовать науки гуманитарные.  Человек - не атом и не молекула. Он заслуживает иного обращения с собой при исследовании.  Ценность его состоит именно в индивидуальности  и неповторимости. Поэтому  не просто неверно, но просто аморально и  антигуманно  сводить  индивида  к классу или группе, заявляя, подобно какому-нибудь р-р-революционному пролетарию: « Что с ним церемониться?  Да он же буржуй           ( дворянин, кулак, интеллигент  и т.п.) - все они, в сущности, одинаковы!»   Так же неверно поступает историк, который подгоняет под одну схему исторического  развития  всё уникальное своеобразие жизни различных стран.  Историческая наука  просто деградирует и превращается в грубую идеологию, сводя все  страны и все  национальные культуры  к одной и той же «объясняющей» схеме - к схеме общественно-экономических формаций.

Поэтому  гуманитарные науки, по мнению Дильтея, должны использовать  не метод  объяснения, а метод понимания. Важнейшим и  первостепенным для них  должно стать  постижение  не общего, а различий, частностей, уникальных  индивидуальных черт.  Разум  неизбежно обобщает, создавая  свои абстракции. Поэтому метод понимания, не отказывающийся от разума,  должен использовать и вчувствование, вникание, так сказать, резонанс душ  исследователя и  исследуемого.

Медицина должна была выбирать, в каком лагере, по какую сторону границы ее место.  Если она избирает «объясняющий» метод, то должна будет  изучать  заболевания, а не людей.   Медики станут концентрировать свое внимания на общем,  отбрасывая частности. Они  будут исследовать, скажем, гипертонию  ( инфаркт, шизофрению …),  отвлекаясь при этом от индивидуальных особенностей  тех  людей, у которых эти заболевания проявляются.  Крик  медицинской сестры - «Язвенники, на процедуры!» - с предельной ясностью и простотой выражает суть объясняющего метода в медицине.  Для нее  уже нет  различий  между  людьми, каждый из которых уникален и неповторим.  Радикальное обобщение произведено: теперь все они - только язвенники. 

При таком подходе   идеалом науки для медиков  неизбежно становится  физика:  медицина, подобно ей, начнет с наблюдаемого многообразия   явлений, чтобы затем свести все это многообразие  к нескольким закономерностям, которые даже можно выразить математически.

Если же медицина изберет  иной метод - метод «понимания», то она  станет лечить людей, а не болезни.  Именно этот метод и использовали раньше семейные врачи -  заболевание  они  рассматривали как всего лишь следствие уникального образа жизни своего пациента - неповторимого соединения его работы и семейной жизни, мыслей и переживаний.   Для  семейного врача  пациент - вовсе не «язвенник» и не «гипертоник»,  каких тьма на свете, и даже не  уникальный  ходячий комплекс болезней. Для него пациент - это прежде всего человек,  а заболевание -  следствие его образа  мыслей  и  чувствований.  Болезнь - это  именно его  болезнь, превратившаяся в часть его образа жизни. ( А потому двух одинаковых болезней - при полном совпадении диагнозов - не бывает).

* * *

Таким врачом по отношению к самому себе, использующим понимающий метод в медицине, попытался  стать Фридрих Ницше (1844-1900).  Он страдал целым комплексом заболеваний: здесь была и прогрессирующее ухудшение зрения, и мучительные спазмы в желудке, и приступы мигрени, который  сопровождали  непереносимую резь в глазах.  Врачи, следовавшие  «объясняющему методу», привычно выделили комплекс заболеваний  и  принялись лечить каждое из них по отдельности.  И - без особых успехов.

Ф.Ницше  смотрел на свои недуги  иначе.

Он написал о них так:

«Ценность болезни.  Человек, который болен и лежит в постели, приходит иногда к заключению, что обычно он болен своей службой, занятием или своим обществом и из-за этой болезни потерял всякую рассудительность в отношении самого себя; он приобретает эту мудрость благодаря досугу, к которому его принуждает его болезнь».[24]

 Ницше пришел к выводу, что болезнь - не зло, а благо, что она  ценна и полезна для жизни, потому  что она приходит, чтобы   остановить человека, избравшего в жизни неверный  путь.  Если человек ошибается  в выборе  дела жизни, если он  окружает себя не теми людьми, если он насилует таким образом свое тело и душу, то  мать-природа  посылает ему вначале  предостережения  в виде недомоганий.  Если человек не внимает этим предостережениям  или не может противостоять  давлению общества,  безжалостно навязывающего  ему  именно такой, неподлинный образ жизни,  то  природа посылает ему болезнь, властно укладывающую его в постель.  Здесь, вырванный из круга привычных  дел,  человек имеет возможность поразмыслить - верно ли он живет?

До того, как болезнь  уложила  Ницше в постель в Сорренто, он  был весьма успешным молодым человеком - или, по крайней мере, считался таковым. Он стал  известнейшим  филологом,  которого избрали в профессора  прямо из студентов, без защиты диссертаций, только на основании его статей.  Все твердили ему, что классическая филология - изучение  культуры  античного мира - его призвание. Но болезнь  властно сказала ему: это - не так.  Болезнь требовала изменить всю жизнь, говоря -  надо найти для этого силы, потому  что завтра будет поздно:

«Нетерпение к себе  охватило меня;  я понял, что  настала пора  сознать себя.  Сразу сделалось мне  ясно до ужаса, как много времени было потрачено - как бесполезно, как произвольно было для моей задачи все мое  существование  филолога. Я стыдился этой ложной скромности... Десять лет за плечами, когда  питание  моего духа было совершенно приостановлено, когда я не научился ничему годному, когда я  безумно многое забыл, корпя над хламом пыльной  учености. Тщательно, с больными глазами пробираться среди античных стихотворцев - вот до чего я  дошел! - С сожалением видел я  себя  вконец  исхудавшим, вконец  изголодавшимся: реальностей  вовсе не было в моем знании, а "идеальности"  ни черта не стоили! ...  Тогда же я  впервые  угадал связь  между избранной  вопреки инстинкту  деятельностью, так  называемым  "призванием", к  которому  я  менее всего был призван, - и  потребностью в заглушении  чувства  пустоты и голода наркотическим искусством - например, вагнеровским искусством.»[25]

Сам ли Ницше  пришел к такому выводу - к необходимости изменить  свою жизнь, загоняющую его в болезнь? Или, быть может, у него был  свой собственный  мастер коучинга, который  подтолкнул его к такому решению?  Возможно, таким  мастером  коучинга  был  Пауль Рэ - один из первых европейских психологов, стремившихся  не к объяснению, а к пониманию.  Но это - совсем другая история.

* * *

Попытки создать коучинг в 19 веке  предпринимались - но дух времени  не благоприятствовал им.

Девятнадцатый  век, как и последовавший за ним двадцатый, были веками  тотальной  машинерии.  Техника творила чудеса, и от нее ожидали чудес еще больших. От нее ожидали решения всех проблем человечества, ожидали  обеспечения  всеобщего счастья -  и были готовы ради этого превратить общество, выражаясь словами безумного Сен-Симона, в одну большую фабрику.

Если  общество должно  было стать фабрикой, то люди представлялись на ней живыми машинами.  Термин «технология»  вышел  за пределы  конструкторских бюро и заводских цехов  - и распространился  на  людей. Появились честолюбцы, которые жаждали управлять с помощью технологий людьми - так же, как машинами. Но  тот, кто рассуждает сегодня  о «новых образовательных технологиях», о «политических  технологиях», представляя   «социальным инженером», «инженером человеческих душ»,  непременно должен  прочитать  и применить к себе самому  шутливые слова  советского академика В.М. Глушкова - если он, конечно, вообще шутил, говоря эти вот  слова:

  « Человек - это сложный  механизм, состоящий из 200 простейших машин  и  10 в 27-й степени атомов. Во время движения он развивает мощность, равную 0,1 лошадиной силы. Если попытаться определить работоспособность всего организма, то придется констатировать, что это устройство с довольно низким КПД: «средний» человек в течение 8 часов выполняет работу, равную 280 тысячам килограммометров. Если оценить ее по тарифу за электроэнергию, то стоимость ее будет равняться… 4 копейкам. Такова примерная  «математическая» картина человека»[26].

Одним  словом, читатель вполне  способен  самостоятельно дать ответ на вопрос, по какую  сторону от проведенной В.Дильтеем  границы  позиционировала себе в 19 веке медицина  в «индустриальном обществе», какой метод она предпочла - «объясняющий» или «понимающий».

Но то - медицина, поглощенная исследованиями тела.  А  какую  сторону  избрала для себя психология? 

Психологи  оказались по обе стороны разделительной черты.

Одни по сей день продолжают искать технологии, позволяющие эффективно управлять мыслящей и чувствующей машиной - человеком, а в случае нужды - корректировать ее  способности и деятельность.

Другие, оставшись в меньшинстве, избрали «понимающий метод».  Именно они сегодня  и  стремятся   развивать коучинг - как  новую, высшую, понимающую психологию, единственно достойную человека.  Впрочем, на новое яркое название уже слетаются  мотыльки,  привычно ищущие и здесь каких-то универсальных технологий.