ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ ПСИХОТЕРАПИИ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

 

 Не так давно в медицинских публикациях под руб­рикой "терапия" можно было после ряда лечебных мето­дов и рецептов найти еще и "психотерапию". Что под этим следовало понимать, окутано многозначительной тьмой. Что имелось в виду? Гипноз, внушение, "persuasion" (Убеждение (англ.) - Прим. пер.), катартический метод, психоанализ, адлеровское искусст­во воспитания, аутогенная тренировка и т.д.? Это перечисление иллюстрирует то смутное многообразие мнений, концепций, теорем и методов, которые скопом проходят под названием "психотерапия".

При открытии нового необжитого континента отсутст­вуют пограничные столбы, названия, улицы и каждый новый вступающий на него пионер рассказывает что-то другое. Нечто в этом роде произошло, когда врачи впер­вые вступили на целину психе. Один из первых, кому мы обязаны сколь-нибудь различимым свидетельством, - Парацельс. Но его странные знания, не лишенные порой пророческой глубины, выражены языком, проникнутым духом XVI века. Он изобилует не только демоно­логическими и алхимическими представлениями, но и собственно парацельсовскими неологизмами, цветистое изобилие которых компенсирует тайное чувство неполно­ценности и соответствующее стремление к самоутверж­дению (часто не без оснований) их непризнанного создателя. Естественноисторический век, наступивший почти одновременно с XVII столетием, засыпал вместе с вздо­ром и перлы парацельсовской медицины. Только два века спустя появился новый и своеобразный эмпиризм - месмеровское учение о животном магнетизме, вышедшее, с одной стороны, из практического опыта, который мы сегодня отнесли бы к феноменам суггестии, а с другой стороны, из старого алхимического наследия. На этой линии находились романтические врачи, интерес которых обратился к сомнамбулизму. Тем самым была создана основа для открытия истерии. Но понадобилось еще почти столетие, пока Шарко (Charcot) и его школа создали в этой области сколько-нибудь твердые понятия. Углубленным и более точным знанием истерических феноменов мы обяза­ны Пьеру Жане (Pierre Janet), а систематическим исследо­ванием и описанием феноменов суггестии - двум фран­цузским врачам - Льебо (Liebault) и Бернгейму (Bernhe­im), к которым в Швейцарии присоединился Август Форель (August Forel). Для познания причинности психо­генных симптомов открытие Брейером (Breuer) и Фрей­дом (Freud) ее аффективных истоков означало решающий прорыв в область психологии. Тот факт, что в основе истерического симптома лежали утраченные сознанием картины воспоминаний и их эмоциональный тон, привел к постулату бессознательного слоя психических процессов. Этот слой оказался не соматическим - предположение, к которому склонялась тогдашняя академическая психология, - а психическим, поскольку вел себя точно так же, как психическая функция, случайно лишенная соз­нания, т.е. связи с эго. Как приблизительно одновременно и независимо от Фрейда доказал Жане, это вообще относится к истерическому симптому. Но в то время как Жане полагал причину лишения сознания в некоторой специфической слабости, Фрейд указал на то, что для этиологических образов воспоминаний характерен неприят­ный эмоциональный тон. Поэтому их исчезновение из сознания можно было легко объяснить вытеснением. Фрейд интерпретировал этиологические содержания как несовместимые с тенденцией сознания. Эта гипотеза опиралась на тот факт, что вытесненные воспоминания из-за своей травматической или морально неприемлемой природы во многих отношениях провоцируют моральную цензуру.

Фрейд успешно распространил теорию вытеснения на всю область психогенных неврозов; он пошел еще дальше -вплоть до объяснения феномена культуры. Тем самым он оказался в области общей психологии, которая ранее была вверена философскому факультету. Впрочем, до настоящего времени практическая психология мало что смогла позаимствовать у нее, кроме терминов и некоторых методических воззрений, и поэтому медицинская психология, уже с самого начала столкнувшаяся с бессозна­тельной психикой, шагнула буквально в пустоту. Понятие бессознательного, за немногими похвальными исклю­чениями, с ужасом отвергалось академической психологией, и, таким образом, предметом психологического исследо­вания оставались только феномены сознания. Столкновение медицинской и господствовавшей общей психологии было серьезным. С другой стороны, для врачей чисто сомати­ческой ориентации фрейдовское открытие было столь же возмутительным камнем преткновения. Это мало измени­лось и в последующие 50 лет. Понадобилось пришедшее из Америки направление так называемой психосоматической медицины, чтобы придать этой картине некоторые новые черты. Однако общая психология все еще не смогла сде­лать из факта бессознательного необходимые выводы.

Прорыв в неизвестное всегда скрывает опасности: пионер вынужден обходиться тем арсеналом, который он случайно имеет при себе. В нашем случае это его подготов­ка по соматической медицине, общее образование и мировоззрение, основывающееся на субъективных предпо­сылках, обусловленных отчасти темпераментом, отчасти социально. Его медицинская подготовка позволяет ему правильно оценивать соматический и биологический ас­пект опытного материала; его общее образование позво­ляет приблизительно понять характер вытесняющего фактора; наконец, его мировоззрение помогает делать обобщения и включать их выводы в более обширный контекст. Если же исследование идет в неоткрытой и потому неизвестной области, то первопроходец должен помнить, что кто-то другой, вступающий на новый континент в другом месте и с другим снаряжением, может набросать совершенно другую картину.

Фрейд и столкнулся с тем, что его ученик Альфред Адлер разработал теорию, придающую неврозу совершен­но другой облик. Доминирующее положение занимает уже не половой инстинкт или принцип удовольствия, а инстинкт власти (стремление к самоутверждению, "мужской протест", "желание быть наверху"). Как я пока­зал на конкретном примере1, обе теории с успехом можно применять к одному и тому же случаю. Кроме того, известно, что эти инстинкты уравновешивают друг друга или один уступает другому. Адлер остался таким же односторонним, как и Фрейд, и их объединяет стрем­ление объяснить не только невроз, но и человека из "тени", т.е. из моральной неполноценности.

Такое положение вещей вызвано личным мнением, субъективным предрассудком, неподвластным критике. Непреклонность, с которой оба отстаивают собственную точку зрения, свидетельствует о желании ком­пенсировать тайную неуверенность и внутренние сом­нения. Факты, которые были описаны обоими исследова­телями, сит grano salis (С оговоркой (лат.) - Прим. пер.) существуют по праву. Но их толкование можно осуществить как одним, так и другим способом, то есть оба они отчасти неверны или же дополняют друг друга. Из этого можно сделать вывод, что лучше всего учитывать обе точки зрения.

Причина этой первой дилеммы медицинской психологии заключается в том, что врачи не нашли уже возделанного поля, поскольку общая психология ничего не могла предложить им на почве фактов. Поэтому им не оставалось ничего другого, кроме собственного предвзя­того инструментария. Для меня отсюда следовала необ­ходимость посмотреть, с какими установками человек обычно подходит к объекту (что бы это ни было). В соответствии с этим я выявил ряд типов, которые осно­вываются на преобладании той или другой функции ориентации сознания, и тем самым попытался разработать схему, в которую можно было бы включить различные эмпирические установки. Из нее следуют как минимум восемь теоретически возможных точек зрения. Если прибавить все прочие более или менее индивидуаль­ные предпосылки, то мы получим бесконечное количество субъективно оправданных подходов. Но тогда критика психологических предпосылок каждой теории становится настоятельной необходимостью. К сожалению, это еще не повсюду понято, иначе известные воззрения не защи­щались бы с таким упорством и слепотой. Это можно объяснить, приняв во внимание сущность субъективного предубеждения: это более или менее тщательно соору­женный продукт всего жизненного опыта индивида. Он возникает в столкновении индивидуальной психики с усло­виями окружающего мира. Поэтому он представляет собой субъективный вариант всеобщего опыта, и нужна основа­тельная самокритика и обширные сопоставления, чтобы сделать суждение более общим. Но чем больше такие (безусловно необходимые) усилия основываются на принципах сознания, тем больше возрастает опасность истолкования опыта в смысле этих принципов, а это повлечет за собой ненужное теоретизирование и насилие над фактами. Наш психологический опыт еще молод и недостаточно обширен, чтобы делать возможными общие теории. Сначала необходимо исследовать множество фак­тов, освещающих сущность души, прежде чем можно будет хотя бы думать о том, чтобы постулировать общие поло­жения. Пока нам следует придерживаться правила, что любое психологическое положение значимо только вместе со своей противоположностью.

Хотя личные и мировоззренческие предрассудки самым опасным образом мешают психологическому за­ключению, они могут быть элиминированы доброй волей и знанием. Уже Фрейд принял мое предложение, чтобы каждый врач, занимающийся бессознательным своих пациентов в терапевтических целях, предварительно прошел так называемый учебный анализ. Все серьезные психотерапевты, признающие необходимость осознания бессознательного, согласны с этим. Ведь и без особых аргументов понятно и тысячекратно подтверждено опытом, что то, чего врач не видит у себя, он либо совсем не замечает, либо видит в преувеличенных размерах у своих пациентов; приветствует то, к чему втайне склонен сам и предает анафеме то, что осуждает. Как по праву требуют от хирурга, чтобы его руки не были инфицированы, так необходимо настаивать на том, чтобы психотерапевт под­ходил к себе с достаточной долей самокритики. Эта необходимость особенно настоятельна в случае обосно­ванных непреодолимых сопротивлений пациента. Ведь тому нужно, чтобы его лечили, а не подтверждали теории. В широком поле практической психологии всегда есть несколько теорий, которые в конкретном случае ока­зываются пригодными. Особенно опасно мнение, что сопротивления пациента при всех обстоятельствах неоп­равданны. Ведь сопротивление может доказывать и то, что терапевтическая процедура исходит из неверных предпосылок.

Я так подробно выделяю тему учебного анализа потому, что в последнее время вновь заявляют о себе тенденции выставлять врачебный авторитет как существующий ео ipso (Сам собой (лат.) - Прим. пер.) и, следовательно, освящать ex cathedra (С кафедры (лат.) - Прим. пер.) только психологию - намерение, ничем не отличающееся от старо­модного суггестивного метода, несостоятельность которого давно очевидна. (Что, разумеется, вовсе не означает, что для суггестивной терапий вообще нет показаний).

Серьезному психотерапевту давно понятно, что каждое более-менее сложное лечение - это индивидуальный диалектический процесс, в котором врач как личность участвует так же, как и пациент. Конечно, при подобном взаимодействии вопрос о том, обладает ли врач таким же пониманием своих психических процессов, какого он ожидает от пациента, приобретает большое значение, особенно в смысле так называемого раппорта, т.е. доверительного отношения, без чего нет терапевтическо­го успеха. Ведь бывают случаи, когда пациент может почерпнуть внутреннюю уверенность только из надежности своего отношения к личности врача. У легковерных людей можно кое-чего добиться с помощью врачебного авторитета, но для критичного взгляда он обычно слишком хрупок. Ведь именно по этой причине в значительной степени утратил свой авторитет, по крайней мере у образованной публики, предшественник врача в роли психотерапевта -священник. Поэтому тяжелые случаи означают и для пациента, и для врача ни больше, ни меньше, как испы­тание человеческой надежности. Врач должен быть как можно лучше подготовлен серьезным учебным анализом. Последний, конечно, не идеальное и абсолютно надежное средство против иллюзий и проекций. Но он хотя бы продемонстрирует начинающему психотерапевту необ­ходимость самокритики и поддержит готовность к ней. Ни один анализ не в состоянии навечно устранить бессо­знательность. Учиться надо бесконечно и не следует забывать, что каждый новый случай поднимает новые проблемы и тем самым вызывает новые бессознательные констелляции. Без преувеличения можно сказать, что каждое достаточно глубокое лечение примерно напол­овину состоит в самоиспытании врача, ибо он может привести в порядок у пациента только то, что исправно у него самого. Если он чувствует себя затронутым и пора­женным болезнью — это не заблуждение: лишь в меру собственной ранености он может исцелять. Греческая мифологема о раненном целителе2 не означает ничего кроме этого.

Проблемы, о которых здесь идет речь, в области так называемой "малой" психотерапии не встают. Там можно обойтись внушением, добрым советом, правильным разъ­яснением. Неврозы же или пограничные состояния у сложных и умных людей требуют того, что называют "большой" психотерапией - диалектической процедуры. Чтобы провести ее успешно, нужно элиминировать не только субъективные, но и мировоззренческие предубеж­дения. Нельзя лечить мусульманина, руководствуясь христианской предвзятостью, парса-огнепоклонника -еврейской ортодоксальностью или христианина - с точки зрения языческой античной философии, не протаскивая при этом контрабандой чужеродного тела, которое может стать очень опасным. Конечно, такие вещи делаются постоянно и не всегда плохи, но это эксперимент, легитимность которого кажется сомнительной. Я считаю, что консервативное лечение полезнее. Не следует разру­шать ценности, которые не показали себя вредными. Замена христианского мировоззрения материалистичес­ким представляется мне столь же ошибочной, как и старания разрушить материалистические убеждения. Все это задачи для миссионера, но не для врача.

Многие терапевты, в отличие от меня, придерживают­ся мнения, что в терапевтическом процессе мировоззрен­ческим проблемам вообще нет места. Они полагают, что этиологические факторы являются лишь частью личной психологии. Но если мы рассмотрим эти факторы не­сколько внимательнее, то сложится совершенно иная картина. Возьмем, к примеру, сексуальный инстинкт, который играет столь большую роль во фрейдовской теории. Этот инстинкт, как и вообще любой другой, не является личным приобретением, но всеобщей и объек­тивной данностью, не имеющей ничего общего с нашими личными желаниями, волей, мнениями и решениями. Это безличная сила, с которой мы пытаемся разобраться посредством объективных и мировоззренческих суж­дений. Из этих последних лишь субъективные предпо­сылки (да и то лишь отчасти) относятся к личной сфере; мировоззренческие же большей частью заимствуются из общей традиции и влияния окружения, и лишь изредка их сознательно выбирают и лично конструируют. Я обна­руживаю себя сформированным как внешними и объек­тивными социальными влияниями, так и внутренними, Поначалу бессознательными данностями, которые я назвал просто "субъективным фактором". Один человек основы­вается главным образом на социальных отношениях (экстравертированная установка), другой (интровертирован-ная установка) - на субъективном факторе. Первый по большей части вообще не отдает себе отчета в своей субъективности, считает ее неважной, даже боится ее. Второй не выказывает интереса к социальным отно­шениям, охотно пренебрегает ими, воспринимая как нечто обременительное и внушающее страх. Одному главным, нормальным и желанным представляется мир отношений, для другого важнее внутренние выводы, сог­ласие с самим собой.

При анализе личности у экстраверта оказывается, что он покупает свою включенность в мир отношений ценой бессознательного самовосприятия или иллюзий о самом себе; интроверт же при самореализации наивно соверша­ет в социуме грубейшие ошибки и абсурдные бестакт­ности. Обе эти типичные позиции - не говоря о физиологических темпераментах, описанных Кречмером, показывают, как мало можно мерить людей и их неврозы меркой одной теории.

Как правило, субъективные предпосылки неизвестны пациенту. К сожалению, нередко и врачу, что заставляет его забывать старую истину: quod licet Jovi, non licet bovi - что хорошо для одного, вредно для другого, и потому не стоит открывать двери там, где их надо за­крыть, и наоборот. Как пациент оказывается жертвой субъективных предпосылок, так и клиническая теория, хоть и в меньшей мере, поскольку она родилась из сравнения многих конкретных случаев и потому отторгла слишком индивидуальные варианты. Однако это лишь в ограни­ченной степени относится к личным предубеждениям ее создателя. Конечно, в ходе сравнительной работы это несколько сглаживается, но все же придает врачебной деятельности известную окраску и устанавливает опреде­ленные границы. В зависимости от этого тот или другой инстинкт, то или другое понятие становятся пределом и, следовательно, кажущимся принципом, означающим конец исследования. Внутри этих рамок возможно верное на­блюдение и (в меру субъективных предпосылок) логи­ческое истолкование, как это, несомненно, было и у Фрей­да, и у Адлера. И все же - или как раз поэтому - в итоге складываются различные и prima vista (На первый взгляд (итал.) - Прим. пер.) почти несо­вместимые представления. Причина, как нетрудно заметить, заключена в субъективном предубеждении, на­капливающем подходящее и отвергающем противное.

Такое развитие вовсе не редкость, а как раз правило в истории науки. Тот, кто упрекает современную  медицинскую психологию в том, что она не может дого­вориться даже о собственных теориях, - забывает, что ни одна наука не оставалась живой без разброса мнений и точек зрения. Подобные несоответствия образуют исход­ный момент для новых вопросов. Так это случилось и здесь. Решением дилеммы Фрейд-Адлер стало признание различных подходов, каждый из которых делает акцент на определенном аспекте проблемы.

Отсюда вытекает множество возможностей для даль­нейших исследований. Прежде всего интересна проблема априорных типов установок и лежащих в их основе функций. В этой области работают тест Роршаха, гештальт-психология и другие попытки выявления различий. Другая, столь же важная задача - исследование мировоз­зренческих факторов, которые обладают решающим значением для выбора и принятия решений. Они играют роль не только в этиологии неврозов, но и при интерпре­тации результатов анализа. Фрейд и сам постоянно под­черкивал функцию моральной "цензуры" как одну из причин вытеснения и был вынужден представить религию как невротический фактор, поддерживающий инфантильные влечения и комплексы. Мировоззрен­ческие предпосылки претендуют и на решающее участие в "сублимации"; другими словами, именно основанные на мировоззренческих факторах ценностные категории долж­ны интегрировать выявленные анализом бессознательные тенденции в жизненный план пациента, то поддерживая, то тормозя их. Исследование таких мировоззренческих факто­ров имеет большое значение не только для этиологии, но и, что гораздо важнее, для терапии и необходимой реинтеграции личности, как подтвердил в своих поздних работах сам Фрейд. Важной частью этой предпосылки является фрейдовское понятие "супер-эго" суммы всех соз­нательных коллективных убеждений и ценностей, представ­ляющих собой (как Тора для ортодоксального иудея) стоящую над Я консолидированную психическую систему, из которой исходят конфликтогенные воздействия.

Наряду с этим Фрейд также заметил, что бессознательное иногда порождает образы, которые иначе чем архаическими назвать нельзя. Они встречаются преиму­щественно в сновидениях и фантазиях. Он занимался "историческим" толкованием или амплификацией таких символов например, мотива двух матерей в сновидении Леонардо да Винчи-Известно, что так называемое супер-эго соответствует понятию "коллективные представления", предложенному Леви-Брюлем при изучении психологии примитивных обществ. Это основанные на мифологических первообра­зах универсальные представления и ценностные кате­гории, регулирующие психическую и социальную жизнь примитивных народов так же, как наши нравственные убеждения, взгляды и этические ценности являются основой для воспитания и мировоззрения. Они автоматически вмешиваются во все наши акты выбора и принятия решений, равно как и в формирование любых представ­лений. Поэтому мы почти всегда можем указать причины своих действий, решений и суждений. Невротические, патогенные действия и выводы обычно конфликтуют с этими предпосылками. Тот, кто не испытывает от них неудобств, так же хорошо интегрирован в наше общество, как первобытный человек, беспрекословно слушающийся племенных учений.

Существует индивидуальная предрасположенность (в чем бы она ни состояла) не соблюдать каноны кол­лективных идей и конфликтовать из-за этого не только с социумом, но и с самим собой, поскольку супер-эго явля­ется атрибутом личности. В этом случае индивид ста­новится невротичным, наступает диссоциация личности, которая при психопатической основе может привести к ее полному расщеплению (шизофрении). Этот гипотети­ческий случай представляет собой модель невроза личности, лечение которого требует аналитических интерпретаций, устраняющих неверные субъективные за­ключения и решения. После коррекции искаженной уста­новки пациент способен вновь интегрироваться в социум. Его болезнь была всего лишь продуктом врожденной или приобретенной "слабости". Было бы глубокой ошибкой в подобном случае пытаться что-то изменить в общей пред­посылке, коллективных представлениях. Этим мы только углубили бы конфликт пациента с социумом, содейст­вуя его патогенной слабости.

В клинических наблюдениях над шизофрениками вы­являются признаки двух различных типов - астеническо­го (отсюда французский термин "психастения") и напря­женного, активно конфликтного. То же характерно и для неврозов. Первый тип приводит к неврозу, который можно объяснить как личностную дезадаптацию. В противоположность этому второй представлен индивидом, который мог бы адаптироваться без труда и доказал свою способность к этому. Он не может или не хочет приспосабливаться из убеждения, или не понимает, почему его "приспособленность" не позволяет жить нор­мальной жизнью, хотя это должно быть вполне возможно. Причиной невроза здесь является неиспользуемое, выходя­щее за рамки среднего уровня достоинство. В таких случаях можно ожидать сознательной (чаще бессознательной) критики мировоззренческих установок. Фрейд, видимо, натолкнулся на аналогичный опыт, иначе он вряд ли бы рискнул критиковать религию с позиции врача-психолога. В свете врачебного опыта это предприятие было вполне логичным, хотя есть разные мнения о способе его осущес­твления. Религия ведь не враг больного, но скорее психо­терапевтическая система,   как христианство или Ветхий Завет4.

Именно неврозы второго типа ставят перед врачом такие проблемы. Но есть немало пациентов, которые, не имея явно выраженного клинического невроза, обраща­ются к врачу по поводу душевных конфликтов и жизнен­ных трудностей, предлагая ему проблемы, решение кото­рых завязано на жизненные принципы. Такие люди четко знают (а невротик  редко или никогда), что в их конфликтах речь идет о фундаментальной мировоззрен­ческой проблеме, зависящей от религиозных, этических или философских принципов и убеждений. В этих случа­ях психотерапия выходит далеко за рамки соматической медицины и психиатрии и достигает областей, где в прежние времена подвизались священники и философы. А поскольку сегодня они этого не делают - или публика не верит в их способности - этот пробел приходится заполнять психотерапевту, хорошо понимающему, на­сколько забота о спасении души и философия отошли от жизни. Пастыря упрекают в том, что заранее известно, что он скажет, а философа - что он вообще ничего полезного не говорит. Как ни странно, обоим (за крайне редкими исключениями) абсолютно несимпатична психология и особенно психотерапия.

Положительное значение религии для мировоззрения не отменяет того, что исторические и социальные пере­мены снижают актуальность многих представлений и толкований - те просто устаревают. Мифологемы, на кото­рых, в конечном счете, основываются все религии, явля­ются выражением внутренних душевных событий и переживаний и делают возможной (благодаря культовому "анамнезу") постоянную связь сознания с бессознатель­ным, воспроизводящему первообразы снова и снова. Пос­редством этих формул и картин бессознательные импуль­сы адекватно представлены в сознании, благодаря чему последнее никогда не отрывается от своих vis a tergo,( Внутренние движущие силы (лат.) - Прим. ред.) инстинктивных корней. Если же часть культовых форм устаревает, становится непонятной современному соз­нанию, акты выбора и принятия решений оказываются отрезанными от своих инстинктивных корней и возникает частичная дезориентация. Суждению при этом не хватает чувства определенности и надежности, а решению -эмоциональной устойчивости коллективных представ­лений, связывающих первобытного человека с жизнью предков или создателями первых времен, а для человека цивилизованного и религиозного образующих мостик к бессознательному миру божественной сущности. Он знает, что эти мостики частично разрушены, и не будет ставить в вину пациенту то, что вызвано вековыми изме­нениями психической истории. Перед лицом таких перемен отдельный человек бессилен.

Врач может лишь пытаться наблюдать и понимать, какие попытки исцеления и замены предпримет природа. Давно известно из опыта, что между сознанием и бессозна­тельным существуют компенсаторные отношения, и бессознательное всегда пытается дополнить до целого созна­тельную часть психики, предотвращая опасную потерю равновесия. В нашем случае бессознательное, как ему и положено, порождает компенсирующие символы, которые должны заменить рухнувшие мосты, но могут сделать это только с помощью сознания. Чтобы бессознательные символы были действенными, сознание должно их "понять", т.е. ассимилировать и интегрировать. Загадочный сон оста­ется просто событием, понимание делает его переживанием.

Поэтому я считал своей главной задачей изучение форм бессознательного, дабы научиться понимать его язык. Но так как, с одной стороны, мировоззрение есть важнейший исторический фактор, а с другой бессознатель­ная символика связана с архаичными функциями психики, то при этом необходимо охватить большой исторический материал, а не только собрать и обработать эмпирические наблюдения.

Практическая необходимость глубокого понимания про­дуктов бессознательного очевидна. При этом я продол­жаю направление, заданное Фрейдом, пытаясь, правда, избежать предвзятых метафизических мнений. Вместо этого я стараюсь придерживаться непосредственного опыта и не заниматься метафизическими спорами. Я не считаю себя стоящим "над" или "по ту сторону" психики и судить о ней с некоей трансцендентальной архимедовой точки. Я отдаю себе отчет в том, что нахожусь внутри психе и не могу ничего другого, кроме как описывать то, что в ней есть. Например, исследуя мир сказок, трудно отделаться от впечатления, что их герои часто повторя­ются, хоть и в различных одеяниях. Из такого сравнения складывается то, что фольклористика называет изуче­нием мотивов. Точно так же психология бессознательного поступает с образами сновидений, фантазий и бреда. В этой общей для психологии и мифологии области есть устойчивые мотивы, то есть типичные образы, корни которых можно проследить далеко в первобытную историю (т.наз. архетипы5).

Как мне кажется, они относятся к структуре челове­ческого бессознательного - иначе я не могу объяснить их универсальную и идентичную природу - будет ли

Спасителем рыба, заяц, агнец, змея или человек. Это одна и та же фигура в разнообразных личинах. Из обширного опыта такого рода я сделал вывод, что самое индивиду­альное в человеке - пожалуй, сознание, в отличие от которого тень - некий поверхностный слой бессознатель­ного - уже менее уникальна, ибо человек отличается от себе подобных скорее добродетелями, чем пороками. Само же бессознательное в его основной и наиболее значимой форме может считаться коллективным, само­тождественным феноменом, образуя некое примечатель­ное единство, природа которого пока покрыта тьмой. К тому же сейчас появилась еще и парапсихология, объект изучения которой составляют явления, непосредственно связанные с бессознательным. К ним относятся прежде всего экстрасенсорные феномены6, которые медицин­ская психология не должна игнорировать. Если эти фено­мены что-то доказывают, то прежде всего некую психи­ческую относительность пространства и времени, про­ливающую свет на единство коллективного бессознательного. На сегодняшний день несомненно ус­тановлены лишь две группы фактов: соответствие между индивидуальной и мифологической символикой и экстра­сенсорным восприятием. Толкование этих феноменов -дело будущего.

 

1 О психологии бессознательного, парагр. 16-55.

2 Karl Kerenyi: Der gottliche Arzt. Studien über Asklepios und seine Kultstätte, Basel 1948, p.84

3 Фрейд: Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве / К.Г.Юнг, Э.Нойманн, "Психоанализ и искусство", М.,Рефл-бук, К., Ваклер, 1996, с. 250-298.

4 См., например, Псалмы, 147,3, Книга Иова 5,18.

5 Понятие архетипа является специально психологическим случа­ем того, что в биологии называют "pattern of behavior". [Поведенческие паттерны] Т. е. речь идет не об унаследованных представлениях, а о врожденных формах поведения.

6 J.B.Rhine: Extra-Sensory Perception, Boston 1934.