Иссохший берег и волны

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 

 

     Голова  как иссохший берег. И так в течение десяти  дней. Казалось, что

кожа  на  голове  натянулась  до такой  степени,  что  того и  гляди  лопнет

какой-нибудь  нерв.  В  голове  пустота  и сушь,  словно  безжалостная  рука

выковыряла мозг и  заполнила голову прокаленным на солнце прибрежным песком.

Ах, да,  ведь ее выскоблил Паук. Тут я  вспомнила, что Операторы -- это плод

бреда. Жуткий мир Операторов и Вещей  не существует. Все это -- не что иное,

как безумие. Безумие. Слово  повисло  над берегом, а тот с легким удивлением

взирал  на  него.  Безумие.  Словно я принялась окапывать  дерево у  себя на

заднем  дворике и  вместо корней  обнаружила залежи  урана,  как  я слышала,

весьма занятного вещества.  Открытие  не вызвало  никакого  страха,  а  лишь

легкое удивление. Иссохший берег  спокойно  взирал  на уран,  испытывая даже

некоторое облегчение от того, что это уран, а не Операторы.

     Настороженная внимательность,  не покидавшая меня  в  безумии,  куда-то

испарилась.  После  нескольких случаев, когда я  чуть не попала  под  колеса

автомобилей, мне все меньше хотелось выходить из дома. С чтением тоже ничего

не получилось: знакомые слова смотрели на меня, как лица друзей, чьи имена я

не могла  вспомнить.  Я по десять раз перечитывала один и тот  же  абзац, не

понимая смысла, и закрывала книгу. Радио я  тоже не могла слушать, его звуки

вгрызались мне в  голову,  как  дисковая  пила.  Осторожно  перейдя улицу, я

отправилась  в кино и  высидела  до  конца фильма.  Все,  что я увидела,  --

большое количество  бродивших  на экране  и  бесконечно говоривших людей.  Я

решила, что  отныне  все  свое  время  буду  проводить в парке,  наблюдая за

плавающими по озеру птицами.

 

     Аналитика  особенно раздражал иссохший берег.  Он попросил меня лечь на

кушетку и говорить  все, что придет в голову. Ничего не приходило. Поскольку

аналитик  не отставал, я стала описывать потолок.  Тогда он указал  на стул,

куда я послушно переместилась с кушетки, и стал задавать вопросы. Я понимала

их смысл, но ничего не могла придумать в ответ.

     -- Не  уверяйте меня,  что  у вас  в голове ничего  не  происходит,  --

кипятился аналитик.

     Но  там действительно  ровным счетом  ничего не  происходило. Он рвал и

метал  в  полной  убежденности,  что  под  раскаленным  песком  идет  бурная

деятельность, и  если как  следует  поднажать,  она выплеснется  наружу.  Но

иссохший  берег молча  внимал в  неясной надежде, что  если  в  нижних слоях

что-то  и скрыто, то  пусть  сделает милость  и не вылезает, потому что  нет

ничего приятнее покоя.

     Без  сомнения, мое лицо было таким  же  бессмысленным,  как  и  голова.

Вскоре аналитик перестал на меня смотреть и  вел беседы, уставившись в окно.

Я внимательно слушала и тут же все  забывала. Он часто напоминал, чтобы я не

думала об  Операторах. Следовать  этому  совету было легко, потому что мысли

вообще редко забредали на пустынный берег.

     Как-то,  уходя после очередного  сеанса,  я  сообщила аналитику, что не

запоминаю ничего из сказанного им. Это неважно, ответил он. Все  запомнит  и

использует подсознание. Я спала по пятнадцать часов в сутки.

     -- Нельзя  так много спать, -- неодобрительно повторял аналитик. -- Это

способ ухода от действительности.

     Подсознание не вняло укорам аналитика. Я продолжала спать по пятнадцать

часов кряду, словно  расположенный под сухим песком нижний слой,  не  считая

нужным препираться с аналитиком, сам знал,  что ему делать, и не нуждался ни

в чьих  советах.  (Кстати,  каждый  раз, когда я говорила  о "нижнем  слое",

аналитик раздраженно поправлял меня: "Это ваше подсознание, не  надо  ничего

придумывать").

     Нижний слой отсек от берега не только все отделы, вырабатывающие мысли,

но и механизм, отвечающий за эмоции. "У Этой Самой есть якорь", -- говаривал

Ники.  Якорь  был  на  месте и  удерживал меня  еще  надежнее. Я  безмятежно

разгуливала по  парку, не испытывая ни малейших переживаний по  поводу того,

что в течение шести месяцев была ненормальной, что  ни о чем не могу думать,

что нахожусь в тысячах миль от собственного дома. С пониманием я смотрела на

одинокого лебедя, тихо плавающего по озеру.

     На одиннадцатый день, когда я стояла на перекрестке, тупо глядя на огни

светофора, смутно сознавая,  что в них  кроется какой-то  смысл, о котором я

позабыла,  на  мой берег  накатила волна. Я физически почувствовала, как она

зародилась где-то в затылке и ласково заплескалась, набегая на берег и  неся

легкую пену. Затем она осела,  ушла в  песок  и на  берегу осталась мысль. Я

неожиданно вспомнила, что  означают  огни  светофора.  В  витрине  газетного

киоска я прочитала заголовок, сообщавший,  что звезда выпала из окна! Как же

такая большая вещь, как звезда, попала в окно? На берег мягко набежала новая

волна, и я  вдруг  осознала,  что речь  идет о  голливудской звезде. "Смерть

торговца", -- прочитала я на рекламном щите у входа  в кинотеатр. Иссушенный

берег смотрел  на щит,  смутно  гадая,  из  какой же страны  этот  торговец:

наверное,  уроженец страны Торго, где-нибудь в Азии. Набежала новая волна, и

я  вспомнила когда-то прочитанную пьесу и из  какой страны этот коммивояжер.

Спасибо  волнам.   Они   вспоминали,  сопоставляли   и  делали   интуитивные

умозаключения, чего не умел иссохший берег.