7.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

Девичья прическа и головной убор в песнях, кроме эпитета «девья крáсота», имеют еще употребляющийся как синоним эпитет «вольная воля». Девушка, расставаясь с головным убором и обрядово ища ему место, в Олонецкой губ. причитает:

Положу я дорогý волю
Выше плеч да на головушку,
Пусть-ка волюшка по старому
Дорога моя по-прежнему».

В волосах, как считает народная магия, хранится женская сила (да и сила вообще). Именно та сила, которая позволяет женщине рожать детей, наделяя их жизнью! Мы как-то не задумываемся над этим чудом, оно перестало нас поражать, как и многое другое из первооснов бытия. А древние были проще, и они задумывались. А задумавшись, приходили в ужас перед таящейся в женщине мощью и на всякий случай начинали от нее защищаться, как от всякой неуправляемой силы. Этот мистический ужас вообще очень характерен для традиционной культуры, которая предпочитает поклоняться сильным и страшным богам и относиться безразлично к добрым. Собственно говоря, и современное мышление живет тем же. Это ведь всего лишь русская интеллигентская традиция — рассматривать христианство как религию любви и всепрощения. А приглядеться к идее отмщения, греха и страху перед жутким будущим, который является основным рычагом управления толпой! Основополагающая идея христианства — initium sapientiae est timor domini (начало премудрости — страх Господень). С другой стороны, как пишет корреспондент Леви-Брюля относительно народности бергдама Южной Африки: «Если мы спросим, в чем заключается жизненный нерв их туземной религии, то получим следующий простой ответ: страх, ничего, кроме страха! Гамаб (бог), который не внушает страха, не пользуется почитанием».

С психологической точки зрения, в этом явно проступает какой-то общечеловеческий механизм мышления. Его же мы видим и в христианском, и в дохристианском отношении к женщине. Ее оплетали чарами с самого рождения. Ей не позволяли даже задумываться о таящихся в ней способностях. Ее всячески ограничивали в правах на протяжении всей жизни. Волосы должны быть покрыты с мгновенья утраты девичества раз и навсегда в знак подчинения и отказа от права на полет. Замужняя женщина не имеет права носить распущенные волосы потому, что люди боятся скрывающейся в ней силы и убьют ее, если только она попытается взбунтоваться и вспомнить иные миры и иные возможности... Плат на голове — это то же самое, что потолок, что свод могилы, это то, что не дает взлететь. В нем выражается подчинение мужу, роду мужа, отцу его, в первую очередь, то есть свекру. И в этом есть что-то от монашества, от приятия смерти еще при жизни.

Я зоря — зоряночка,
Зоренька вечерняя.
Есть игра веселая,
Нам еще бы поиграть.
Нам еще бы поиграть,
Да поиграть, потешиться.
Поиграть бы потешиться,
Да с красным девкам понежиться.
С красным девкам понежиться,
Да вот свекор домой кричит.
Вот свекор домой кричит,
Да я свекра не слушала.
Я свекра не слушала,
Да я домой не ходила.
Я домой не ходила,
Да я игры не портила.
Я игры не портила,
Да я подружек не гневала.
Есть игра веселая,
Нам еще бы поиграть.

Зоренька вечерняя, отметьте! Песня тоже начинается на западе. И куда она рвется оттуда? Поиграть. В страну детства. Но с Запада можно бежать только на Восток. Если вдуматься, то для Запада не существуют даже Юг и Север. Они существуют для того, кто знает о Западе, но только потому, что сам он находится в Середке, в Центре мира, для которого и существуют стороны Света. Когда нет Середки, а рассматриваются лишь Восток и Запад, они перестают быть географическими понятиями и превращаются в полюса, между которыми свершается человеческая жизнь, как начало и конец дня, начало и завершение века. Значит, на восход — это и в страну детства. И она бежит от свекра в иной мир, в иную жизнь. Просто в жизнь, и тогда Свекр (или свекровь?) становится символом Смерти. Все символично в народной культуре. Все проникает одно в другое, если ты хочешь всмотреться.

Есть игра веселая, есть страна восходная. Игра тоже символ из повести о Путешествии Души. Она-то и есть Страна Востока. Почувствуйте: она не играет, она туда путешествует, в игру веселую, в то состояние изначального блаженства, которое называется золотым веком или Раем — Выреем, Иреем по-русски. Как все дороги человеческие ведут в Киев, так все дороги Души — в Вырей. Только вот:

«Есть ко Киеву да две дороженьки,
Две пути две дороженьки:
Первая дорожка прямоезжая,
Другая дорожка окольная.
Окольная дороженька семьсот-то верст,
А прямоезжая дорога ровно триста верст;
Сорок лет дорожка заколодела,
Сидит Соловей Рахманович,
Сидит у реченки у Черный
У того дуба Леванидина,
У тоя береза покляпыи...

Такие привычные каждому русскому строки. Из-за этой привычности мы в них и не вглядываемся. А ведь это мистическая география Руси. Дядька и мой дед считали это описанием пути на Небесную Русь, очевидно, существующего еще с изначальных времен, когда «небо и земля были близко». Мы можем посчитать его и описанием пути к истокам русского национального мышления. Все мои старики в голос твердили мне, что есть прямой путь к себе, но за тридцать-сорок лет жизни ты слишком «заколодел», чтобы решиться на него. Сознание стало мутным и негибким, а мышление чрезмерно перегруженным и тяжелым. На окольные же пути человеческой жизни не хватает... Забывались от века к веку пути и тропы, стиралось из памяти как идти, где поворачивать, стирались и стесывались зарубки и метки... И, словно чувствуя эту утерю, народ превращал древнее знание о Пути в изустное предание, в повести, песни и прибаутки и раздавал, раздавал на хранение всем, чья душа отзывается на это воспоминание, чтобы дошло, не утерялось хоть что-то, хоть намек... И заметьте, нравятся эти песни именно тем, чья душа на них отзывается. Мы ведь никогда не задумываемся над тем, что значит, «нравится». Это же одна из очевидностей нашего мира, это все знают: нравится и нравится! Просто нравится! Но если вы заглянете в свою душу, то почувствуете — это не просто, это как раз сложно. Это слишком сложно, чтобы вспомнить или объяснить. Но слишком больно, чтобы забыть!

Мистическая география Руси не исчерпывается этим коротким куском старины из собрания Гильфердинга. Сюда же относится и все связанное с так называемой Дунайской прародиной.

Пошли девки, пошли девки,
Пошли девки в лес по ягоды,
Пошли девки в лес по ягоды.
А все девки, а все девки,
А все девушки нарвалися,
А все девушки нарвалися.
Одна девка, одна девка,
Одна девка не нарвалася,
Одна девка не нарвалася.
В Дунай реке, в Дунай реке,
В Дунай речке прокупалася,
В Дунай речке прокупалася.
Под кустиком, под кустиком,
Под кусточком провалялася,
Под кусточком провалялася.
Платком белым, платком белым,
Платком белым промахалася
Платком белым промахалася.
К себе дружка, к себе дружка,
К себе дружка дожидалася,
К себе дружка дожидалася.
Пошли девки, пошли девки,
Пошли девки в лес по ягоды.

Опять пошли, опять в путь, и опять через лес. Даже если подойти к этому примитивно-исторически, то с Дунайской прародины наш путь лежал на Восток через леса. Но это работает только в том случае, если мы посчитаем, что у Руси было некое мистическое влечение на Восток. Впрочем, влечение, безусловно, было, это подтверждают и Мангазея, и Беловодье, и вся Сибирь, где русский крестьянин все хотел найти страну справедливости, рай на земле. Но вот само действительное движение народа на восток на протяжении тысячелетий, очевидно, объясняется все-таки меньшей плотностью населения этих мест, по сравнению с опасным и кровожадным западом. С другой стороны, некая мистическая идея привела германцев с востока на запад, и никакая плотность автохтонного населения, никакое сопротивление им не помешали его занять. Как, впрочем, и татарам, и туркам, и арабам, которые предпочитали завоевывать плотно заселенную и воинственную Европу, а не свободные пространства Востока. Идея, мистическое влечение, мечта может все-таки быть сильней объективно-исторических условий.