8.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

Итак, дорога в Страну Востока лежит через леса? Тогда символ леса не случаен. Он явно связан с силами, и силами темными, встающими помехой, потому что лес — это символ иного мира. Не случайно инициации, посвящения молодежи во взрослых во всех традиционных обществах проводились в лесу. Инициация же всегда есть условная смерть и воскрешение в другом качестве, как и свадьба. Но в таком случае лес — символ мира смерти. Зачем же туда лезть? Почему мы как бабочки, мчащиеся в огонь? Может быть потому, что это желанная смерть? То есть любовь, каким-то образом, и есть смерть? Смерть чего-то, по крайней мере, чего-то, что убивает душу, держит ее в неволе, скажем, личности, общественного существа? И в этом смысле лес есть иной символ для обозначения того же Буяна, то есть ворот в тот мир?

Жаль расстаться мне с тобой,
Распроститься, дорогой.
Сиз голубчик, душа мой,
Милый, навеки от тебя
Побегу в темны леса,
Где ракитовы кусты,
Где вся травка зелена,
Где мил ласков до меня,
Где приятно целовал,
Крепко к сердцу прижимал,
Он разлапушкою звал:
«Ты, разлапушка моя!
Лебедь белая моя!»
Я гуляла во саду,
Со травы цветы рвала,
Венок милому плела;
Я надела тот венок,
В путь-дороженьку пошла.
На дорожку выхожу,
На широкой становлюсь,
Я сама себе дивлюсь;
Никого я не боюсь:
Ни курьера-ямщика,
Ни донского казака;
Одного только боюсь —
Своего мила дружка,
Вани, ясна сокола.

Как бы там ни было, но символы леса, острова, смерти, любви и дороги явно и определенно сопрягаются между собой в русской народной песне на протяжении многих столетий. Пока я вижу только один узел, соединяющий их в нечто цельное — это путешествие Души.

Однажды Дядька и тетя Нюра спели «Степь да степь кругом». Я знаю, с точки зрения «настоящих» фольклористов, это песня недопустимая, не народная. Мне приходилось выслушивать такие мнения. Но мои старички не были фольклористами, они были народом. Поэтому они пели то, что пелось. Более того, они прозревали и сквозь такие песни большой Мир. Когда они закончили петь, Дядька спросил меня:

Что ты видишь?

Я понял, что он спрашивал о том, что я вижу в пространстве песни, но не нашел ничего достойного, чтобы сказать, и лишь помычал нечленораздельно. Дядька пел не так хорошо, как Поханя, но он и ставил перед собой как бы совсем не певческую задачу. Если он начинал какую-нибудь песню, то я сразу знал, что он готовит какой-то разговор, связанный с ее содержанием, или она что-то пояснит для меня. Поэтому я и не высовывался зря с собственными мыслями. Это, правда, тоже могло повести к наказанию за тупость, но уж слишком трудно было ему соответствовать. Он напел еще раз:

Степь да степь кругом,
Путь далек лежит,
В той степи глухой
Замерзал ямщик.
И набравшись сил,
Чуя смертный час,
Он товарищу
Отдает наказ:
Ты, товарищ мой,
Не попомни зла,
В той степи глухой
Схорони меня.

И тут Дядька вдруг приблизил ко мне свое лицо и пропел как бы прямо для меня:

А жене скажи,
Что в степи замерз,
А любовь ее
Я с собой унес.
И еще скажи,
Пусть не печалится,
С тем, кто сердцу мил,
Обвенчается.

Да, конечно, это авторская песня конца прошлого века, так называемый, жестокий романс. Но какое это имеет значение, если мы подойдем к этому как психологи, а не фольклористы. Пусть она трижды авторская, но ее пели и поют до сих пор. Почему? Что заставляет русскую душу отзываться на ухваченные в ней образы? Почему вообще имело место такое явление песенной культуры, как «жестокий романс»? Ясно, что это явление не случайно и соответствует механике нашего мышления, его архетипам, или, как говорится в просторечии, задевает струны Души.

Какого рожна их туда понесло? А?— спросил меня тогда Дядька.— Чего им в этой степи требовалось?

Причем тут степь?— пришел я в недоумение.— Они же ямщики...

Работа такая?— засмеялся Дядька и запел:

Когда я на почте служил ямщиком,
Был молод, имел я силенку,
И крепко же, братцы, в селеньи одном
Любил я в ту пору девчонку,— ага? Чем кончается?—
Под снегом-то, братцы,
Лежала она, закрылися карие очи...

А девчонку-то чего в эту дорогу погнало?

В тот раз показанная мне Дядькой связь степи, степной дороги и смерти показалась натянутой и случайной, однако, для народной культуры она естественна настолько, что закреплена как один из архетипических образов даже в обрядах, откуда, очевидно, и попадала в песни. Впоследствии это стало для меня очевидно, но приведу лишь одно подтверждение из Н. Велецкой. Исследуя южнославянскую «поману», она говорит: «Структура обычая говорит о том, что по наиболее существенным моментам ритуала она ближе всего стоит к украинскому обычаю «на саночки посадовiтъ», когда состарившийся хозяин дома сам добровольно назначает себе время «ухода» и руководит подготовительными ритуальными действами. Основное отличие этих двух обычаев заключается в том, что «на саночках» остаются умирать в степи...». Скажу только одно, что даже несмотря на мои постоянные сомнения в деталях того, что мне говорили старики, эта Дядькина мысль меня все равно захватила, особенно когда он добавил:

Я тебе так скажу, когда-то мы свободно ходили и туда и обратно, а потом начали больше жить здесь, здесь стало важнее... И так, видно, получилось, что все меньше становилось таких, кто ходил, а потом, они еще и, может, таить начали. Вот их-то и звали волхвами и колдунами. А потом стало поздно. Волхвов повывели, а душа болит. Начали вспоминать, а дорога-то эта не стоит, она меняется, она сейчас уже не там, где старые песни помнят. И вот эти новые песни, это же новые песни, они о том, как по старым зарубкам ходят в ту дорожку, которая заросла, ушла... и гибнут, и гибнут...

Эх, дороги,
Пыль да туман,
Холода, тревоги,
Да степной бурьян.
Выстрел грянет,
Ворон кружит,
Мой дружок в бурьяне
Неживой лежит...

Ты только вспомни, сколько за тот век и за этот песен о том, что нет надежды... Хоть «Офицерская прощальная»: «Той России уж нет...» Мы просто забыли дорогу и гибнем!..

У русских очень много песен раздольных и тоскливых. Почему? Может быть, за ними таится Знание? А в знании — печаль? Что происходит, когда глядишь внутрь пространства такой песни. Во-первых, если вглядеться удается, видишь, насколько оно огромно, насколько велик объем и пространства этого Мира, и путешествия в нем. А во-вторых, видишь цикличность, круговращение жизни. Ведь это сейчас дожидается дружка у Дунай-речки та же самая девка, которую сговорили — выдали за реку. Подобных текстов и мотивов так много, что можно сказать, что это просто образ Женственности, которая ждет избранника у Мировых вод. Обратите внимание на этот мотив воды и реки. Дунай народных песен — это та же самая «Забыть-река», река забвения, Лета. И поэтому так трудно определить: эта девка уже после сговора или еще до него. Памяти нет, потому что все повторяется и повторяется, новое становится старым, старое меняется на новое, и мы не в силах отыскать дорогу. И попытки Души взбунтоваться против этого порядка вещей оказываются тщетными.

Дорогая наша гостьюшка-душа, да,
Погости в гостях, ох немножечко.
Погости в гостях немножечко, да,
На дворе у нас, ой тихонечко.
На дворе у нас тихонечко, да,
Нет ни ветру, нет ни вихерю.
Нет ни ветру, нет ни вихерю, да,
Вдруг нагрянула непогодушка.
Вдруг нагрянула непогодушка, да,
Столбы новые пошатилися.
Столбы новые пошатилися, да,
Воротечки о- отворилися.
Воротечки отворилися, да,
Увидала на- наша гостьюшка-душа.
Увидала наша гостьюшка-душа, да,
Из высока но- нова терема.
Из высока нова терема, да,
Из хрустальнова из окошечка.
Из хрустальнова из окошечка, да,
Закричала гром- громким голосом.
Закричала громким голосом, да:
Вы любезные ой подруженьки,
Вы любезные подруженьки, да,
Сослужите слу- службу верную.
Службу верную, ой последнюю, да,
Вы скачите на- на крутую гору.
Вы скачите на крутую гору, да,
Вы облейте ме- медовой водой.
Вы облейте медовой водой, да,
Чтоб нельзя бы- было ни проехать, ни пройти.
Чтобы нельзя было ни проехать, ни пройти, да,
Разудалу до- добру молодцу.
Разудалу добру молодцу, да,
Что Ивану-то ой Петровичу.
Что Ивану-то Петровичу, да,
За душою кра- красной девицей.

Она в этом теле гостьюшка. Она умрет и перейдет гостьей в следующее тело. Довольно расхожим является представление, что у русских не было идеи метемпсихоза, переселения душ. Работы Белецкой, Ереминой и других великолепных ученых давно опровергли это представление. И эта песня о том же. Это отнюдь не о девке, которую выдают замуж. Замужество — лишь поверхностная оболочка повести о путешествии Души. И не важно, мужик ты или баба, когда поют эту песню, Душа твоя отзывается. Значит, она, или что-то в глубинах твоего мышления, узнает скрытый в песне культурный или психологический архетип. Что еще? Могут возразить: нас привлекает красота или музыкальность! А что это такое? Что в нас оценивает и определяет? Какова психологическая механика этого чувства? И если вы будете искренними, то опять же придете к этому странному понятию Душа. Эта песня о твоей Душе, которая уйдет, но вынуждена будет снова и снова приходить к этому опостылевшему «старику». «Старой» — это же может быть как символ Бога, так и нашего тела. И не потому, что оно старое, а потому, что только ему свойственна сама способность стареть. Как скоротечна любовь, а как, должно быть, скоротечны и любовь и сама жизнь в глазах бессмертного существа. Твой дружок, юное и прекрасное тело, которое ты с таким трепетом ждала в начале пути, разрушается, не пройдя и трех шагов, не прожив и трех недель, а ты опять не успеваешь. Отчаяние! Он там погибает, тонет, но ничего не сказано, чем занята девка. А ведь она кричит в это время: «Сослужите службу верную, службу верную, последнюю!..»

Однажды мы разговаривали об этом на одном из семинаров Тропы. И пока мы пели «Гостьюшку», на улице пошел дождь сквозь солнце. К чему дождь сквозь солнце? Это народная примета. К чему она? К дождю. К тому, что снова будет дождь.

Это было как раз в то время, когда мы пытались понять, откуда у наших предков взялись понятия о переселении душ, цикличности мира, кругообороте жизни, возвращении к истокам. Мы смотрели сквозь открытые окна и двери каменного здания и отвлеченно размышляли. Мы были разделены с тем, что снаружи. Это и есть основная болезнь современного человека — разъединенность, разобщенность и с природой, и с собой, с собственной природой, которую, вероятно, и следует называть душой. Но как только мы это осознали, что-то прорвалось и стало понятно: что в природе, то и в человеке. Значит, что в человеке, то и в природе. По крайней мере, такова простейшая логика нашего мышления. Дождь сквозь солнце — это к дождю и к грибам. Это к плодородию. Не случайно в народной магии считается важным знаком появление солнца или теплый дождь. Это значит, что что-то откликнулось на твою просьбу, действия или даже образ жизни. По крайней мере, так считалось.

Если вернуться к песне, то через это мы можем понять, что она плачет, видя это круговращение жизни, эту неизбежность судьбы. Вглядитесь в один только образ горы, облитой медовой водой, и все станет очевидным! Он чрезвычайно многозначен. Чего только за ним нет. Начиная со снежной масленичной горки, которую надо было брать с бою, чтобы победила весна и пришла пора свадеб, и кончая мировой горой, осью Мира. Если она не хочет подпустить к себе жениха, то почему она делает его дорогу медовой?! А если она хочет его, то откуда такое страдание и тоска во всей песне?..

«Так поступали боги, так теперь поступают люди». Что это значит для нас с вами? Есть боги или их нет — вопрос личный для каждого. Но ясно одно, что если традиция старалась сохранить изначальное состояние души и сознания человека — значит, что это изначальное состояние души и сознания воспринималось и осознавалось как божественное. У Элиаде есть прекрасное место о сути так называемых райских мифов: эти «мифы <...> говорят о чрезвычайной близости, существовавшей изначально между Небом и Землей...» «...Описывая изначальное состояние, эти мифы выражают его райский характер, просто изображая Небеса in illo tempore очень близкими к Земле, легко доступными, на которые можно попасть, взобравшись на дерево, или по тропической лиане, или по лестнице, или поднявшись на гору. Когда Небеса внезапно отделились от Земли, т.е. стали далекими, как в наше время, когда дерево или лиану, соединявшую Землю и Небо, срубили или когда гору, которая раньше касалась Неба, разрушили — тогда райский период закончился, и человек вступил в свое нынешнее состояние».

Там, в начале, все было божественно. Это означает, что народная мысль считает, что человеческое естество изначально божественно, а все остальное, что пришло потом, есть замутнение и загрязнение нашего сознания, которое «заколодело» за годы жизни так, что «ни проехать, ни пройти». Это пугает, но если вдуматься, то как раз в этом-то и есть надежда. Путь в Страну Востока существует, и он записан в тебе самом как твоя судьба. Ведь именно эти замутнения и есть следы твоего старения, взросления, движения к настоящему. Мы и тут возвращаемся к одной из древних мудростей: познай себя. Если ты познаешь свои замутнения, то ты познаешь и путь. Ты этим путем пришел сюда, в настоящее, и этим же путем ты можешь вернуться вспять к изначальному. Об этом же поют в песнях и сказывают в старинах.