9.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 

И они достаточно часто встречаются у других обсессивных пациентов. Наш пациент был крайне суеверным, несмотря на то, что являлся высокообразованным, просвещенным и весьма проницательным человеком, и временами он убеждал меня, что не верит и слову из всей этой ерунды. Так, он был одновременно суеверным и нет. Существует четкая разница между его позицией и суеверием необразованных людей, которые чувствуют себя единым целым со своей верой. Казалось, он понимает, что его суеверие зависит от обсессивного мышления, несмотря на то, что временами он давал ему полную волю. Значение этого неустойчивого и нерешительного поведения может быть раскрыто, если посмотреть на него в свете гипотезы, которую я приведу ниже. Я без малейших колебаний допускаю, что правда заключается не в том, что пациент сохраняет непредубежденность к этой теме, а в том, что он имел два раздельных и противоречивых убеждения на этот счет. Его колебания между этими взглядами совершенно явно зависят от сиюминутной позиции по отношению к обсессивному расстройству. Как только он избавился от одной из обсессий, он стал снисходительно улыбаться при воспоминании о своей собственной доверчивости, и никакие дальнейшие события не могли поколебать его; но с того момента, когда он попадал во власть другой, еще не проясненной, обсессии, или, что равнозначно этому, под влияние сопротивления, случались странные совпадения, укреплявшие его в его наивной вере. Его суеверия, однако, были суевериями образованного человека, и он избегал таких предрассудков, как страх пятницы, числа 13 и т.п. Но он верил в предчувствия и пророческие сны: он обязательно встречал человека, о котором по необъяснимым причинам только что думал; или он получал письмо от того, о ком внезапно недавно вспомнил по прошествии долгих лет. В то же время он был достаточно честен с собой, или скорее достаточно верен своей формальной убежденности, чтобы не забывать случаи, в которых его странные предчувствия не оправдались. Например, однажды, когда он отправился на летний отдых, он был полностью уверен, что живым в Вену не вернется. Он также признал, что большинство его предчувствий связано с вещами, не представляющими для него какой-то особенно личной важности, а также, что когда он встречал знакомого, о котором несколько минут назад вспомнил вдруг, спустя долгое время, в дальнейшим ничего между ним и этим чудесным призраком не происходило. И он, естественно, не мог отрицать, что все важные события в его жизни случались без предчувствий, так, например, смерть отца, очень удивившая его. Но подобные аргументы не имели воздействия на разногласия его убеждений. Они были не более чем доказательствами обсессивной природы его суеверий, о которой мы уже могли догадаться, исходя из того, что эти суеверия появлялись и пропадали параллельно с нарастанием и спадом его сопротивления.

Я был, конечно, не в состоянии дать рациональное объяснение всем чудесным историям его далекого прошлого. Но что касается подобных вещей, имевших место во время лечения, я смог доказать ему, что он сам однозначно прикладывал руку к производству этих чудес, и смог указать на методы, которые он для этого применял. Он пользовался методами периферического зрения и чтения, забывания, а превыше всего - ошибками памяти. В конце он сам помогал мне обнаруживать небольшие трюки, с помощью которых эти чудеса вершились. Я могу упомянуть об одном интересном детском источнике его убеждений, что предчувствия и предзнаменования должны были свершиться. Этот источник показался на поверхности, благодаря тому, что он вспомнил, что часто, когда какое-либо дело назначалось на определенную дату, мать говорила: «Я не смогу в такой-то и такой-то день. Я должна буду лежать в постели». И действительно, когда день наступал, она неизменно лежала в постели.

Не возникает сомнений, что пациент чувствовал потребность в поиске подобных случаев, которые поддерживали бы его суеверие, и поэтому он так сильно был озабочен непостижимыми совпадениями в повседневной жизни, с которыми мы все сталкиваемся, и восполнял их недостаток собственной бессознательной деятельностью. Я сталкивался с подобной потребностью у других своих обсессивных пациентов, и подозревал ее присутствие у пациентов с другими расстройствами. Это кажется мне легко объяснимым, принимая во внимание психологические характеристики обсессивного невроза. В этом расстройстве, как я объяснял, вытеснение осуществлялось не посредством амнезии, а при помощи отдельных причинных связей, которые появляются вследствие отделения аффектов. Эти вытесненные связи, по всей видимости, сохраняются в смутной форме (которую я где-то сравнивал с эндопсихической перцепцией), и таким образом перемещаются, путем проекции, во внешний мир, где они являются свидетельством того, что было стерто из сознания.

Другой психической потребностью, свойственной всем обсессивным невротикам, которая в некоторых смыслах соотносится с вышеуказанной, является их потребность в неопределенности относительно своей жизни или потребность сомнений. Детальное изучение этой характеристики уводит нас в глубины исследования инстинкта. Создание неопределенности является одним из способов, которыми пользуется невроз для отвлечения пациента от реальности и изоляции его от мира, что свойственно любому психоневротическому расстройству. Хорошо видно, какие усилия делаются самими пациентами для избежания определенности и пребывания в состоянии сомнения. Некоторые из них, на самом деле, ярко выражают подобную тенденцию нелюбовью к наручным и настенным часам (т.к. они по меньшей мере дают уверенность во времени суток), и бессознательными уловками, к которым они прибегают, чтобы обезопасить себя от действий этих инструментов, устраняющих сомнения. Наш пациент развил любопытный талант избегать любых знаний, способных оказать помощь в разрешении конфликта. Он находился в неведении относительно дел, связанных с дамой, которые имели прямое отношение к вопросу о женитьбе. Он, якобы, не в состоянии был сказать, кто ее оперировал, односторонняя эта операция или двусторонняя. Его приходилось заставлять вспоминать забытое и обнаруживать то, на что он всегда смотрел сквозь пальцы.

Склонность обсессивных невротиков к неопределенности и сомнениям приводит к тому, что они предпочитают размышлять над темами, по поводу которых человечество не составило однозначного мнения, и в отношении которых наши знания и суждения обязательно подвергаются сомнениям. Главными темами такого рода являются отцовство, продолжительность жизни, жизнь после смерти, память, сюжеты, относительно которых мы привыкли просто верить, даже при неимении малейшей гарантии истинности нашей веры.

В обсессивных неврозах неопределенность памяти используется в полной мере, как помощь в образовании симптомов, и мы должны выяснить, какую роль в мыслях пациента играют вопросы продолжительности жизни, и жизни после смерти. Но сначала, чтобы перейти к этой теме, я рассмотрю одну из характерных суеверных черт нашего пациента, на которую я ранее уже ссылался, которая, без сомнения, приводила в замешательство не одного моего читателя.

Я имею в виду всемогущество, свойственное его мыслям и желаниям, как хорошим, так и злым. Я должен признать, что определенно заманчивой была бы перспектива объявить эту идею бредом, выходящим за пределы обсессивного невроза. Я, однако, встречался с подобным убеждением и у другого обсессивного пациента; он уже давным давно обрел душевное здоровье и ведет нормальную жизнь. На самом деле, все обсессивные невротики ведут себя так, как будто разделяют подобное убеждение. Нашей задачей будет пролить свет на подобную переоценку пациентами своих возможностей. Допуская, без дальнейших хлопот, что подобное убеждение является бесспорным свидетельством сохранившихся остатков детской мегаломании, в продолжение этого мы должны спросить нашего пациента об основаниях его убежденности. В ответ он привел следующие два случая. Когда он во второй раз возвратился в водо-лечебное учреждение, где в первый и последний раз его состояние улучшилось, он попросил, чтобы его поселили в комнату, которую он занимал в прошлый раз, т.к. ее расположение облегчало связь с одной из медсестер. Ему сказали, что комната уже занята старым профессором. Эта новость значительно уменьшила его надежду на успешное лечение, и он отреагировал на это угрюмой мыслью: «Чтоб у него за это случился удар». Через две недели ночью он вдруг проснулся, т.к. его преследовала мысль о трупе; а утром он услышал, что у профессора случился удар, и что того несли в комнату примерно тогда, когда он проснулся. Второй случай связан с незамужней женщиной, уже немолодой, но с огромным желанием быть любимой, которая обращала на него слишком много внимания, а однажды напрямик спросила, сможет ли он ее любить. Он дал ей отрицательный ответ. Несколькими днями позже он услышал, что она выбросилась из окна. Он стал обвинять себя в случившемся, и сказал себе, что в силах был спасти ей жизнь, если бы он только отдал свою любовь. Таким образом он убедился во всемогуществе своей любви и ненависти. Не отвергая всемогущество любви, мы указываем на то, что оба примера касались смерти, что объясняется тем, что, как и все обсессивные невротики, наш пациент был вынужден переоценивать эффект, которые оказывали его чувства на внешний мир, т.к. значительная часть их внутренних психических эффектов не осознавалась. Его любовь - или, скорее, ненависть -  на самом деле были всемогущими, т.к. именно они породили обсессивные мысли, источника которых он не мог понять, и от которых он тщетно пытался защититься.

Наш пациент имел весьма любопытное отношение к смерти. Он демонстрировал глубокие соболезнования, каждый раз, когда кто-нибудь умирал, и с набожностью приходил на похороны; таким образом, среди братьев и сестер он завоевал прозвище «черная ворона». В своем воображении он также постоянно убивал кого-нибудь лишь для того, чтобы выразить соболезнования родственникам, лишившимся родного человека. Смерть старшей сестры, которая случилась, когда ему было где-то между 3 и 4 годами, сыграла важную роль в его фантазиях и оказалась тесно связанной с детскими проступками того периода. Мы, более того, знаем, что в раннем детстве его занимали мысли о смерти отца, мы можем рассматривать его болезнь как реакцию на это событие, которого он обсессивно желал 15 лет назад. Тот странный факт, что его обсессивные страхи распространялись и на «загробную жизнь», был ничем иным как компенсацией за желание смерти, которое он испытывал по отношению к отцу. Это «расширение» случилось по прошествии 18 месяцев со дня смерти отца, как раз тогда, когда возобновлялось горе утраты, и оно было предназначено, вопреки действительности и вопреки желанию, прежде проявлявшемуся во всевозможных фантазиях, для того, чтобы аннулировать смерть отца. В некоторых местах нам представлялась возможность перевести фразу «на том свете» словами «если мой отец был бы жив».

Поведение других обсессивных невротиков не сильно отличается от поведения нашего пациента, если даже им было не суждено столкнуться с фактом смерти в столь ранним как у нашего пациента возрасте. Их мышление постоянно загружено вопросами о продолжительности жизни других людей, и их возможностях умереть; их склонность к суевериям не нашла никакого лучшего содержания и, возможно, не имела никакого другого источника, но помощь, в которой нуждаются эти невротики, со стороны возможности умереть, необходима большей частью из-за того, что она может выступить в качестве решений конфликтов, которые они оставили неразрешенными. Их главной чертой является то, что они не в состояние принять решение, особенно в любовных делах. Они прилагают усилия для того, чтобы отложить любое решение и, сомневаясь, кого им выбрать, какие меры им принять против человека, вынуждены избрать в качестве модели старинную немецкую систему судопроизводства, где судебное дело завершалось задолго до вынесения приговора в связи со смертью участников. Так, в любом конфликте, с которым они сталкиваются в жизни, они ожидают смерти того, кто им важен, обычно того, кого они любят, например, родителей, соперника или одного из объектов любви, по отношению к которым они проявляют нерешительность. Но в данный момент наше обсуждение комплекса смерти в обсессивных неврозах затрагивает проблему инстинктивной жизни (жизни инстинктов) обсессивных невротиков. К этой проблеме мы сейчас и обратимся.

 

Жизнь инстинктов (инстинктивная жизнь) у обсессивных невротиков и источники компульсий и сомнений

Если мы хотим бросить взгляд на психические силы, чье взаимодействие производит на свет этот невроз, мы должны вернуться к тому, что мы узнали  от пациента о причинах, побудивших его заболевание в детстве и во взрослом состоянии. Он заболел, когда ему было чуть больше 20, т.к. столкнулся с искушением жениться на другой женщине вместо той, которую так долго любил; и он избежал решения этого конфликта, отложив все необходимые предварительные действия. Способ для этого предоставил ему невроз. Его колебания между девушкой, которую он любил, и другой девушкой, можно свести к конфликту между отцовским влиянием и любовью к даме, или, другими словами, конфликтному выбору между отцом и сексуальным объектом, аналогичном тому, который уже существовал (судя по его воспоминаниям и обсессивным идеям) в далеком детстве. Более того, на протяжении всей жизни, он, бесспорно, был жертвой конфликта между любовью и ненавистью в отношении и отца, и своей дамы. Его фантазии о возмездии и такие обсессивные феномены, как его обсессия понимания, его битва с камнем на дороге (с. 190), явились доказательством раздвоенности чувств; и они до определенной степени понятны и нормальны, т.к. обусловлены отказом дамы (с. 194) и непосредственно ее холодностью, что объясняет враждебность. Но его отношения с отцом обусловлены похожей раздвоенностью чувств, как мы видим при интерпретации его обсессивных мыслей; и его отец тоже должен был наверняка дать ему повод для враждебности еще в его далеком детстве, что мы практически безошибочно смогли восстановить. Его отношение к даме - смесь нежности и враждебности - распространилось в рамках его сознательных представлений; особенно он обманывался в степени и ожесточенности отрицательных чувств. Но его враждебность по отношению к отцу когда-то, напротив, остро осознавалась, и с тех пор вышла за пределы познания, и только справившись с жесточайшим сопротивлением, можно было вновь вынести ее на свет сознания. Мы можем рассматривать вытеснение детской ненависти к отцу как событие, которое отдало весь его последующий жизненный путь во власть невроза.

Конфликты в чувствах пациента, которые мы перечислили раздельно, не являются независимыми друг от друга образованиями, но связаны между собой попарно. Ненависть к даме нераздельно связана с привязанностью к отцу, и, наоборот, его ненависть к отцу связана с преданностью даме. Два этих конфликта в чувствах, которые явились результатом такого упрощения, а именно, противостояние между отношениями к отцу и к даме и противостояние любви и ненависти в обоих отношениях, не имели связи между собой, даже по содержанию и по происхождению. Первый из этих двух конфликтов связан с обычным колебанием между мужчиной и женщиной, который определяет выбор любым человеком объекта любви. Это начинается с вечного вопроса, который задают ребенку: «Кого ты любишь больше: папочку или мамочку?», и сопровождает его на протяжении всей жизни, вне зависимости от относительной интенсивности чувств к обоим полам и вне зависимости от сексуальной цели, на которой окончательно фиксируется. Но в норме такое противостояние вскоре утрачивает характер непоколебимого противоречия, безжалостного «или-или». Появляется пространство для удовлетворения неравных потребностей обеих сторон, ведь даже у нормального человека высокая оценка одного из полов обычно ставится в контраст с обесцениванием противоположного.

Другой конфликт - между любовью и ненавистью - кажется еще более поразительным. Мы знаем, что зарождающаяся любовь часто воспринимается как ненависть, и любовь, которая отрицает удовлетворение, может легко частично обратиться в ненависть, поэты говорят, что на самых бурных стадиях любви эти два противоположных чувства могут сосуществовать бок о бок, будто бы соперничая друг с другом, но хроническое сосуществование любви и ненависти, направленных на одного человека, и обладающих высокой степенью интенсивности, не может не вызвать у нас удивления. Мы в таком случае предположим, что страстная любовь давно бы победила ненависть или сама была бы поглощена ею. На самом деле, такое длительное сосуществование двух противоположностей возможно лишь при наличии специфических психологических условий и способствующего этому положения дел бессознательного. Любовь не смогла уничтожить ненависть, но сослала его в бессознательное; в бессознательном ненависть, не подвергаясь угрозе уничтожения со стороны сознания, имеет возможность существовать и даже развиваться. В подобных обстоятельствах сознательная любовь приобретает, как правило, путем реагирования особенно высокую степень интенсивности, как будто, чтобы быть достаточно сильной для выполнения вечного задания держать оппонента в вытесненном состоянии. Необходимым условием для появления такого странного состояния дел в эротической жизни человека служит доисторический период жизни его детства, когда две противоположности расщепились, и одна из них, чаще ненависть, вытеснилась. Если мы рассмотрим анализ некоторого количества случаев обсессивных невротиков, мы обнаружим, что невозможно избежать впечатления, что отношение между любовью и ненавистью, какие мы обнаружили у настоящего пациента, является одной из наиболее частых, значительных, а следовательно, и самых важных характеристик обсессивного невроза. Но как бы соблазнительно не было связать проблему выбора невроза со сферой инстинктов, существуют достаточные причины избегать такого пути. Надо помнить, что в любом неврозе мы находим за симптомами одни и те же подавленные инстинкты. Прежде всего ненависть, вытесненная в бессознательное любовью, играет важную роль в патогенезе истерии и паранойи. Мы не так много знаем о природе любви, чтобы прийти к какому-либо определенному выводу; и, в частности, отношения между негативным фактором в любви и садистическими компонентами либидо остаются полностью непонятными. Таким образом, нижеследующие объяснения следует рассматривать только как предварительные. Мы можем предположить, следовательно, что в случае бессознательной ненависти, с которой мы имеем дело, садистические компоненты любви чрезвычайно сильно развились из конституциональных предпосылок и как следствие подверглись преждевременному и тщательному подавлению, и, что невротический феномен, наблюдаемый нами, происходит, с одной стороны, от сознательных нежных чувств, сильно преувеличенных в качестве реакции, и с другой стороны, от садизма, существующего в бессознательном в форме ненависти. Но в любом случае, эти замечательные отношения любви и ненависти должны отсняться, их присутствие не подвергается малейшему сомнению, благодаря наблюдению данного случая; приятно обнаружить , насколько легко мы можем следовать за ходом запутанных процессов обсессивного невроза, соотнося их всего лишь с одним этим фактором. Если сильная любовь противостоит практически такой же по силе ненависти, и в то же время они между собой неразрывно связаны, то непосредственным результатом этого являются частичная обездвиженность воли и неспособность принятия решения, что касается всех действий, которые любовь должна обеспечить мотивацией. Но нерешительность не ограничивается долго одной группой действий. Т.к., во-первых, существуют ли такие действия влюбленного человека, которые не связаны с его единственным основным мотивом? И, во-вторых, отношение человека к сексуальным вопросам имеет статус модели, к которой стараются приспособиться все другие его реакции. И, в-третьих, психологической характеристикой, присущей обсессивным невротикам, является механизм смещения. Т.е. ослабление его способности к принятию решения постепенно распространяется на все поле деятельности пациента.

И тут мы снова видим доминирование компульсий и сомнений, которые мы уже встречали при рассмотрении обсессивного невротика.

Сомнения соответствуют внутреннему восприятию пациентом своей собственной нерешительности, которая вследствие подавления любви ненавистью охватывает его при любом намеренном действии. Сомнение в действительности является ничем иным, как сомнением в собственной любви, в которой он прежде всего и более всего должен быть уверен. Оно распространяется на все остальное и, особенно, склонно смещаться на самое незначительное. Человек, сомневающийся в своей любви, может, а скорее должен сомневаться и во всех остальных, менее важных случаях.

Это то же сомнение, которое ведет пациента к неуверенности в своих защитных мерах и их длительному повторению для устранения этой неопределенности; и это то сомнение, которое вызывает невозможность довести до конца защитные действия, также как и подавленное решение, связанное с его любовью. В начале моих исследований я обнаружил другой, более общий источник, подобный неуверенности, свойственный обсессивным невротикам, и еще один, который показался мне близким к нормальному. Если, например, пока я пишу письмо, кто-то прерывает меня, задавая вопрос, то после этого чувствую законную неуверенность по поводу того, что я что-то забыл написать из-за того, что меня прервали и, чтобы убедиться в обратном, мне нужно перечитать письмо после его завершения. Можно предположить, что подобным образом неуверенность у обсессивных невротиков в то время, когда они, например, молятся, обязана своим появлением бессознательным фантазиям, которые смешиваются с молитвой и беспокоят их. Эта гипотеза правильная, но она может быть легко приведена в соответствие тому, о чем я говорил. Правда, что неуверенность пациента в том, завершил ли он выполнение защитной меры, обязана вмешательству бессознательных фантазий, но содержание этих фантазий - прямо противоположный импульс, оградить от которого и было целью молитвы. Это видно на примере нашего пациента, когда однажды мешающий элемент прекратил быть бессознательным, а открыто себя проявил. Слова, которые он хотел произнести в молитве, звучали как: «Господи, храни ее!», но враждебное «не» внезапно всплыло из бессозательного и встроилось в предложение, и он понял, что это была попытка проклятия. Если бы «не» не прозвучало, он бы оказался в состоянии неуверенности и на неопределенное количество времени увеличил свои молитвы. Перед этим, тем не менее, он, как все обсессивные пациенты, попробовал бы много разных путей, препятствующих проникновению в себя противоположного чувства. Он сократил, например, свои молитвы и стал проговаривать их быстрее. Другие пациенты также попытались бы изолировать все эти защитные действия от других вещей. Но ни одна из этих технических процедур не пригодится для долгого использования. Если любовный импульс более или менее удачно заменяет себя на тривиальное действие, то импульс враждебности довольно скоро последует за ним на новое место и еще раз попытается уничтожить им сделанное.

Когда обсессивный пациент затрагивает слабое место в безопасности психической жизни - ненадежность нашей памяти - это открытие дает ему возможность распространить сомнение на все, даже на действия, которые уже выполнены или которые до сих пор не имели ни малейшего отклонения к комплексу любовь-ненависть и на все прошлое. В качестве примера могу привести женщину, которая только что купила расческу маленькой дочери в магазине и, заподозрив своего мужа, начала сомневаться, не была ли эта расческа уже долгое время ее собственностью. Эта женщина, сказав прямо: «Если я могу усомниться в твоей любви» (что было только проекцией ее собственных сомнений в своей любви к нему), «тогда я могу усомниться и в этом тоже, тогда я во всем могу усомниться», - не раскрыла ли она нам тем самым скрытого значения невротического сомнения?

Компульсия, с другой стороны, является попыткой компенсации сомнения и исправления нестерпимых условий запрета, свидетелем которых является сомнение. Если пациент с помощью замещения в конце концов сумеет превратить одно из своих запретных намерений в решение, тогда намерения должны быть выполнены. Правда, это намерение не является исходным, но энергия, накопленная недавно, не может упустить возможности найти выход для разрядки путем замещающего действия. Таким образом, эта энергия ощущается то в командах, то в запретах, в зависимости от того, какой импульс - любовный или враждебный - перехватит контроль на пути, ведущем к разрядке. Если случается, что компульсивная команда не может быть выполнена, напряжение становится нестерпимым и воспринимается пациентом как чрезвычайно сильная тревога. Но путь, ведущий к замещающему действию, даже если произошло замещение на что-то незначительное, настолько активно отвергается, что такое действие, как правило, может проявиться как защитная мера, внутренне ассоциативно связанная с тем самым импульсом, который ей предназначено устранить. Более того, путем регрессии подготовительные действия заменяются на окончательное решение, мышление заменяет действие, и вместо замещающего действия какая-нибудь мысль предварительно заявляет о себе со всей силой компульсии. В зависимости от того, насколько выражена регрессия от действия к мышлению, в случае обсессивного невроза будет отображать характеристики обсессивного мышления (обсессивные идеи) или обсессивные действия в узком смысле слова. Подлинные обсессивные действия, как эти, однако, возможны лишь потому, что вводят в действие что-то вроде примирения в форме компромисса между двумя антагонистическими импульсами, так как обсессивные действия имеют тенденцию к приближению - чем дольше длится расстройство, тем более очевидно это становится, - к детским сексуальным действиям мастурбационного характера. Так, в такой форме невроза, любовные действия доведены до конца, несмотря ни на что, но только при помощи нового вида регрессии; так как эти действия больше не относятся к другому человеку, объекту любви и ненависти, они являются автоэротичными, что случается в детстве.

Первый тип регрессии, от действия к мышлению, облегчает фактор, имеющий отношение к продуктам невроза. В историях обсессивных пациентов однозначно обнаруживается раннее развитие и преждевременное вытеснение сексуального инстинкта, проявляющегося в том, чтобы подглядывать и знать (скопофилия и инстинкт эпистемофилии); и, как мы знаем, часть детской сексуальной активности нашего пациента направлялась инстинктами.

Мы уже упоминали, какую важную роль играют садистические инстинктивные компоненты в генезе обсессивного невроза. Если эпистемофилический инстинкт становится господствующей чертой у обсессивного пациента, размышление становится основным симптомом невроза. Мыслительный процесс становится сексуализированным, т.к. сексуальное удовольствие, которое в норме соотносится с содержанием мысли, сдвигается непосредственно в сторону самого акта размышления, и удовлетворение, получаемое при достижении умозаключения, переживается как сексуальное удовлетворение. В разнообразных проявлениях обсессивных неврозов, в которых присутствует эпистемофилический инстинкт, его отношение к мыслительным процессам обуславливает его индивидуальную способность притягивать энергию, которая тщетно пытается найти выражение в действии, и направлять ее в мыслительную область, где существует возможность достижения приятного удовлетворения другого характера. Таким образом, при помощи эпистемофилического инстинкта замещающее действие в свою очередь может быть заменено на подготовительное действие мысли. Но промедление в действии вскоре заменяется запаздыванием мыслей, и, в конечном счете, весь процесс со всеми его особенностями трансформируется в новую обстановку, что напоминает ситуацию в Америке, когда целый дом переносится с одного места на другое.

Продолжая обсуждение, я отважусь определить психологические характеристики, которые так долго отыскивал и которые придают продуктам обсессивного невроза их «обсессивное или компульсивное» качество. Мыслительный процесс становится обсессивным или компульсивным тогда, когда впоследствии запретов (проистекающих из конфликта противоположных импульсов) на моторном конце психической системы он берет на себя расходование энергии, которое (количественно и качественно) в норме зарезервировано только для действий; или, другими словами, обсессивная или компульсивная мысль - это такая мысль, функцией которой является представление регрессивного действия. Никто не усомнится в моем предположении, что мыслительные процессы обычно сопровождаются (в целях экономии) меньшим перемещением энергии, наверняка, на более высоком уровне (катексис), чем действия, которые являются причиной разрядки или преобразуют внешний мир.