4.Введение в природу лечения

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 

 

Читатель не должен ожидать, что я разом пролью свет на странные и бессмысленные обсессии пациента, связанные с крысами. Истинная техника психоанализа предопределяет терапевту умерить свое любопытство, предоставив пациенту право свободы выбора последовательности тем во время лечения. На четвертой сессии я, соответственно, встретил пациента словами: «О чем вы намерены сегодня говорить?»

«Я решил рассказать вам о том, что я считаю самым важным, и что мучает меня с самого начала». Потом он рассказал мне длинную историю о последнем периоде болезни отца, который умер от эмфиземы 9 лет назад. Однажды вечером, думая, что состояние приближалось к критическому, он спросил врача, когда можно считать, что опасность миновала. Послезавтра вечером - ответили ему. Ему даже в голову не пришло, что отец мог не дожить до этого срока. В полдвенадцатого ночи он прилег, чтобы часик отдохнуть. Его разбудили в час ночи, и вдруг медик сообщил ему, что отец умер. Он упрекал себя за то, что не присутствовал при смерти отца; и его самообвинение усилилось, когда медицинская сестра сказала, что отец однажды за эти дни произнес его имя, когда она подошла к постели, спросил: «Это Поль?». Ему показалось, что он заметил, что его мать и сестра склонны обвинять себя подобным же образом, но они никогда не говорили об этом. Вначале, однако, упреки не мучили его. Очень долгое время он не осознавал факт смерти отца. Каждый раз, когда он слышал хорошую шутку, он говорил себе: «Надо бы рассказать ее отцу». Его воображение также было переполнено мыслями об отце, поэтому часто, когда раздавался стук в дверь, он думал: «А вот и отец пришел», а входя в комнату, он ожидал увидеть там отца. Но вместе с тем он никогда не забывал, что отец уже умер, а перспектива столкнуться с призраком совсем его не пугала, но напротив, он очень желал бы этого. Так продолжалось до тех пор, пока 18 месяцев спустя он вновь не вспомнил о своем невнимании к отцу, и это воспоминание начало его сильно тяготить. Дошло до того, что он стал относиться к себе, как к преступнику. Поводом для случившегося послужила смерть его неродной тети и посещение ее дома, которое он предпринял с целью выразить соболезнования. С этого момента он расширил структуру обсессивных мыслей, таким образом включая в нее мир. Незамедлительным следствием такого поворота событий стала потеря им способности работать. Он сказал мне, что единственным, что поддерживало его активность в то время, было утешение, которое представлял ему регулярно его друг, отметая все самые уничижительные мысли, основываясь на том, что они были невероятно преувеличены. Услышав это, я решил воспользоваться случаем и дал ему возможность окинуть взглядом основные принципы психоаналитической терапии. Когда существует несоответствие, начал я, между аффектом и его идеоторным содержанием (в данном случае между интенсивностью самообвинения и причиной для этого), обыватель скажет, что аффект намного превосходит причину - или, другими словами, он преувеличен - а, следовательно, вывод (что пациент преступник), следующий из этого самообвинения, является ложным. Напротив, аналитически ориентированный врач скажет: «Нет, аффект оправдан. Чувство вины не открыто для дальнейшей критики. Но оно относится к другому содержанию, которое неизвестно (бессознательно), и которое требуется отыскать. Известное нам идеоторное содержание оказалось в данной связке с аффектом ошибочно, по вине ложного соединения. Мы не привыкли испытывать сильное чувство, не имеющее сознательного содержания, а значит, если содержание отсутствует, мы находим его на замену содержания, которое хоть как то нам подходит, подобно нашей полиции, которая, отчаявшись поймать действительного убийцу, арестовывает вместо него кого-нибудь другого. Более того, тот факт, что существует ложная связь, является единственно возможным объяснением бессилия логики в борьбе с мучающей мыслью». В заключение я признаюсь, что такая новая точка зрения на вещи породила новые тяжелые проблемы; ибо как он признать, что его внутренние упреки в том, что он по отношению к отцу является преступником, оправданы, в то время как он должен знать, что в действительности никогда не совершал против него преступления?

На следующей сессии пациент проявил большую заинтересованность моим высказыванием, но рискнул высказать некоторые сомнения.

Как, спросил он, может информация о том, что самообвинение и чувство вины оправданы, иметь терапевтический эффект?

Я объяснил, что терапевтический эффект имеет не сама информация, а открытие, что существует неизвестное содержание, с которым в действительности и связано самообвинение.

Да, ответил он, именно об этом я и спрашивал.

Потом я вкратце объяснил ему психологическое различие между бессознательным и сознательным, упомянув о том, что все сознательное подвергается неизбежному стиранию, тогда как бессознательное относительно неизменно; в качестве иллюстрации к своим замечаниям я указал ему на старинные предметы, стоящие в моей комнате. Эти предметы, сказал я, являются не более чем вещами, найденными в могиле, и то, что их захоронили, спасло их: разрушение Помпеи послужило началом тому, что их сейчас откопали.

Можно ли гарантировать, спросил он, как отнесется человек к тому, что он обнаружил? Один, по его мнению, будет вести себя так, как будто бы желая получить от своих упреков самое лучшее, в то время как другой так себя не поведет.

Нет, сказал я, из природы вещей, с которыми мы имеем дело, следует, что в любом случае аффект будет преодолен - по большей части во время прогресса в ходе работы. Для спасения Помпеи было сделано все возможное, в то время как люди тревожились, как им избавиться от мучительных мыслей, подобных вашим.

Я сказал себе, продолжал он, упреки могут появиться из-за разрыва во внутренних моральных принципах, но дело никак не во внешних.

Я согласился, добавив, что человек, который просто нарушает внешний закон, часто считает себя за это героем.

Это возможно, продолжал он, только в том случае, если личность уже дезинтегрирована. Существует ли какая-то возможность снова интегрировать его личность? Если бы это было возможно, он считал, что смог бы добиться успехов в жизни, возможно даже больших, чем большинство людей.

Я ответил, что я полностью согласен с ним по поводу расщепления его личности. Ему нужно было лишь сравнить этот выявленный вновь контраст между моральным и злым Я с тем контрастом, о котором я уже упоминал - между сознательным и бессознательным. Моральное Я было сознательным, а злое - бессознательным.

Потом он сказал, что, хотя считает себя аморальной личностью, помнит, что в детстве совершал поступки, которые исходили от другого Я.

Тут я отметил, что он случайно напал на одну из основных характеристик бессознательного, а именно, его связь с инфантильным. Бессознательное, объяснял я, и есть инфантильное, это та часть я, которая отделилась от него в детстве, не прошла вместе с ним последующие стадии развития, и вследствие этого оказалась вытесненной. Именно производные от этого вытесненного бессознательного и отвечали за появление неподвластных воле мыслей, составляющих суть его болезни. Теперь уже он мог бы, добавил я, открыть для себя еще одну характеристику бессознательного; я бы очень хотел, чтобы это открытие он сделал самостоятельно.

Он не нашелся, что еще сказать в этой связи, но вместо этого высказал сомнение, что будет возможно ликвидировать изменения, существовавшие такое долгое время. Что, в частности, можно сделать против его идеи о загробном мире, когда логические доводы в применении к ней бессильны?

Я сказал ему, что ни в коем случае не оспариваю тяжесть его заболевания, как впрочем и значимость его патологических построений; но вместе с тем его молодость и неповрежденность личности работают в его пользу. В продолжение этого я сказал ему пару слов о том, что я составил о нем самое хорошее мнение, и это доставило ему заметное удовольствие.

В самом начале следующей сессии он сказал, что должен поведать мне об одном событии из своего детства. С 7 лет, как он уже мне говорил, у него был страх, что его родители догадываются о его мыслях, и фактически этот страх преследовал его всю жизнь. Когда ему было 12 лет, он был влюблен в девочку, сестру одного из своих друзей (в ответ на мой вопрос сказал, что любовь не была плотской; он не хотел увидеть ее голой, так как она была слишком маленькой), но она не проявляла к нему чувств, которые ему хотелось бы, чтобы она проявляла. На почве этого ему в голову пришла мысль, что она обратит на него внимание, если с ним вдруг случится страшное несчастье; и в качестве примера такого несчастья в голове сразу же возникла смерть отца. Он отогнал от себя эту мысль как можно быстрее. Даже сейчас он не может признать возможность, что то, что возникло в голове, могло быть «желанием»; ясно, что это было не более, чем «ход мыслей». Попутно возражая ему, я спросил его, если это не было желанием, почему он отогнал его от себя.

Просто, возразил он, из-за содержания мыслей, что отец должен умереть.

Я заметил, что он так произносит эту фразу, как будто в ней говорится об их «величестве», всем, конечно, хорошо известно, что одинаковые наказания получает тот, кто скажет: «Император - осел» и тот, кто замаскирует запретные слова так: «Если кто-нибудь скажет, что император - осел, то он у меня поплатится». Я добавил, что легко могу встроить так энергично отвергаемую им мысль в контекст, который исключит возможность подобного отвержения: например, «если мой отец умрет, я убью себя на его могиле».

Это заставило его вздрогнуть, но не отказаться от своего возражения.

Я после этого прервал спор замечанием, что мне кажется, что это не первое появление подобной идеи о смерти отца, она наверняка происходит из более раннего периода, когда-нибудь мы проследим историю ее возникновения.

Он продолжил разговор, сказав, что точно такая же мысль пришла к нему в голову второй раз за 6 месяцев до смерти отца. В это время он уже был влюблен в свою даму, но финансовые затруднения не позволяли даже думать о союзе с ней. Тогда ему пришла мысль, что после смерти отца, он может сделаться достаточно богатым человеком, чтобы жениться. Защищаясь от этой мысли, он стал думать, что отец вовсе ничего ему не оставит, и таким образом он не получит компенсации за столь ужасную утрату. Та же мысль, но в гораздо более мягкой форме, пришла к нему в третий раз за день до смерти отца. Он подумал: «Сейчас я, возможно, потеряю то, что больше всего люблю», и пришел к противоречию: «Нет, есть кто-то еще, утрата кого будет еще более болезненной для меня». Эти мысли сильно его удивили, так как он достаточно твердо знал, что смерть отца никогда не сможет послужить объектом желания, но только объектом страха для него.

После того, как он принудительно провозгласил эти слова, я подумал, что будет целесообразно преподнести его вниманию свежую порцию теории. Согласно психоаналитической теории, сказал я ему, каждый страх соотносится с бывшим желанием, на данный момент находящимся в вытесненном состоянии; это, таким образом, обязывало нас верить в прямо противоположное тому, что он утверждал. А это, в свою очередь, находится в соответствии с еще одним требованием теории, а именно, что бессознательное должно быть прямой противоположностью сознательному.

Это сильно его взволновало и сделало недоверчивым. Он удивился, как же у него могло возникнуть подобное желание, когда он любил отца больше всех на свете; без сомнения, он бы отказался от всех своих проектов на счастливую жизнь, если бы это сохранило жизнь его отцу.

Я ответил, что именно такая сильная любовь, как у него, является необходимым условием существования подавленной ненависти. В отношении людей, к которым он равнодушен, он наверняка не испытывает затруднений, колеблясь от умеренной симпатии до умеренной антипатии. Например, если бы он был чиновником, он должно быть думал бы, что его шеф приятен как начальник, но в то же время, мошенничает, когда богат, и гуманен как судья (у Шекспира Брут подобным образом Юлию Цезарю: «Когда Цезарь любил меня, я был растроган; когда он счастлив был, я радовался за него; когда он храбрым был, я чествовал его; но когда он стал честолюбив, я умертвил его». Эти слова потрясают, так как они необычны, а также мы можем представить, насколько глубоки чувства Брута к Цезарю). В случае с более близким человеком он желал бы, чтобы его чувства не были смешаны, и следовательно, как и всякий человек, он смотрел бы сквозь пальцы на его недостатки, пока они не внушат ему неприязнь, не замечал бы их, как будто он страдал избирательной слепотой. Итак, именно сила его любви не давала возможности ненависти - хотя назвать ее так было пародией на истинные чувства - оставаться в сознании. Совершенно ясно, что у ненависти должен быть источник, который обнаружить весьма проблематично; его собственные заявления указывали на тот период, когда он боялся, что родители угадают его мысли; с другой стороны, стоит спросить, почему такая сильная его любовь не смогла подавить ненависть, как обычно случается при столкновении двух противоположных импульсов. Мы можем лишь предположить, что ненависть, должно быть, проистекает из какого-то источника, что она связана с какой-то определенной причиной, которая и делает ее неистребимой. Таким образом, с одной стороны, какая-то связь подобного рода поддерживала жизнеспособность ненависти к отцу, тогда как с другой стороны, его сильная любовь не давала ей проникнуть в сознание. Поэтому ей ничего не остается, как существовать в бессознательном, однако она способна время от времени на мгновение показываться в сознании.

Он признал, что все это очень правдоподобно, но естественно ни на йоту не позволил себя убедить. Рискну спросить, сказал он, как такое может быть, что идея подобного рода может возвращаться, как могла она возникнуть в 12 лет, потом повторно в 20 лет и двумя годами позже, в этот раз закрепившись окончательно. Он не мог поверить, что его враждебность периодически подавлялась, и во время этих периодов не было даже намека на самообвинение.

Я ответил, что когда кто-то задает подобный вопрос, он заранее приготовил ответ; необходимо лишь набраться смелости и произнести его.

Затем он снова заговорил, немного бессвязно, о том, что отец был ему лучшим другом, а он был лучшим другом своему отцу. Исключая некоторые вопросы, в которых отцы и дети обычно расходятся (что он этим хотел сказать?), у них была большая близость тогда, чем сейчас у него с лучшим другом. Что касается дамы, для чьего благополучия он жертвовал отцом в своих мыслях, он действительно ее очень сильно любил, но никогда не испытывал по отношению к ней тех плотских желаний, которые у него постоянно были в детстве. Так, в детстве его чувственные влечения были выражены гораздо сильнее, чем в пубертате.

Тут я сказал ему, что я думаю, что ответ, которого мы ждали, уже прозвучал, и одновременно открылась третья основополагающая характеристика бессознательного. Источник, из которого враждебность по отношению к отцу черпала свою нерушимость, находится без сомнения где-то в природе чувственных желаний, и в этой связи он должен воспринимать отца в том или ином роде как помеху. Конфликт такого рода, добавил я, между чувственностью и детской любовью совершенно типичен. Ремиссии, про которые он говорил, возникали из-за того, что преждевременные взрывы плотских чувств неумолимо влекли за собой значительный спад их силы. Спад продолжался до тех пор, пока его не захватывала новая волна эротических желаний, и тогда его враждебность проявлялась вновь, благодаря возрождению старой ситуации. Затем я заставил его согласиться, что это не я выводил его на разговор на тему секса или детства, а он сам затронул эти темы по своей доброй воле.

Потом он спросил, почему же он не смог просто додуматься, в то время, когда был влюблен, что вмешательство отца в любовь нельзя ни на миг не то что противопоставить, но даже сравнивать с его любовью к отцу.

Я ответил, что едва ли возможно разрушить личность, которая отсутствует. Подобное решение было бы возможно, если бы желание, которому бы он противился, возникло по этой причине впервые; тогда как это желание было долгое время подавляемым, и по отношению к нему. Он мог себя вести только так, как делал это раньше, а раньше это желание не поддавалось уничтожению. Это желание (избавиться от отца как от сторонней помехи) зародилось в то время, когда обстоятельства были очень разные: возможно в период, когда он любил отца только как объект чувственных желаний, или когда он был не способен принимать ясные и четкие решения. Это происходило, по видимому, в период раннего детства, до 6-летнего возраста и до той даты, когда его память стала непрерывной; и с этих пор все осталось в том же состоянии. На этом моменте истолкования наша дискуссия пока что прервалась.

На следующей сессии, седьмой по счету, он предложил опять ту же тему. Он сказал, что он не может поверить, что имел подобные желания против отца. Он помнил историю Зудермана, продолжил он, которая произвела на него глубокое впечатление. В истории говорилось о женщине, которая сидела в изголовье больной сестры, и почувствовала, что ей хочется, чтобы сестра умерла, а она вышла замуж за ее мужа. Вслед за этим женщина покончила с собой, считая невозможным продолжать существование, будучи виноватой в такой низости. Он сказал, что может это понять, если бы у него были такие мысли, он бы заслуживал только смерти и ничего иного.

Я отметил, что нам хорошо известно, что пациенты получают определенного рода удовлетворение от страданий, так что в реальности получается, что они в какой-то мере сопротивляются собственному выздоровлению. Ему никогда не стоит забывать, что лечение, подобное нашему, на всем своем протяжении сопровождается постоянным сопротивлением; мне следовало бы напоминать ему об этом время от времени.

Он продолжил, сказав, что хочет поговорить о совершении преступления, в исполнителе которого он не узнавал себя, хотя совершенно ясно мог вспомнить процесс его совершения. Он процитировал Ницше: «Я сделал это, говорит моя память, я не мог этого сделать, говорит моя гордость и остается неумолимой, наконец - память сдается». Ну так вот, продолжил он, на этом этапе моя память не сдалась.

Это потому, что вы получаете удовольствие от самообвинений, как бы наказывая себя таким образом.

Мой младший брат, которого я обожаю, заставляет меня беспокоиться, так как хочет заключить нелепый на мой взгляд брак. До сегодняшнего дня у меня были мысли пойти и убить ту, о которой идет речь, чтобы предотвратить свадьбу. Да, мы с братом привыкли драться еще в детстве. Но в то же время мы любили друг друга и были неразлучны. Но меня переполняла зависть, т.к. брат был сильнее и красивее из нас двоих и поэтому был любимчиком.

Да, вы уже описали мне сцену ревности с участием фройлен Лины.

Очень хорошо. В одной из подобных ситуаций (это произошло до того, как мне исполнилось 8 лет, т.к. тогда еще я не ходил в школу, в которую я пошел, когда мне было 8) - так вот, в одной из подобных ситуаций я сделал вот что. У нас обоих были игрушечные ружья. Однажды я зарядил свое шомполом и сказал ему, что если он будет внимательно смотреть в ствол, то что-то увидит. И пока он смотрел, я спустил курок. Его стукнуло по лбу, но не больно, хотя я хотел, чтобы ему было больно. После этого я был совсем не в себе, бросился на землю, спрашивал себя, как я мог совершить подобное. Но я же это сделал.

Я использовал возможность, чтобы переключиться на наш случай. Если он сохранил воспоминание об этом действии, настолько чуждом его натуре, то он не может, продолжал  я, отрицать возможности, что в еще более раннем возрасте произошло что-то подобное, как-то связанное с его отцом, о чем он потом совершенно забыл.

Он сказал, что осознавал наличие других мстительных импульсов, на этот раз по отношению к даме, которую он обожал, и чей портрет он описал мне в таких ярких красках. Это правда, сказал он, что она не может легко полюбить; но она хранит всю себя для единственного мужчины, которому будет принадлежать в один прекрасный день. Она не любила его. Когда он в этом окончательно убедился, в его голове оформилась сознательная фантазия о том, что он станет богатым и женится на другой, а потом сделает так, чтобы они встретились, и таким образом причинит ей боль. Но в этот момент фантазия разрушилась, так как он должен был признаться себе, что другая женщина, его жена, была к нему равнодушна, а затем его мысли спутались, пока ему не стало абсолютно ясно, что эта другая женщина должна будет умереть. В этой фантазии, так же как в покушении на брата, он разглядел малодушие - качество, которое считал особенно ужасным.

В дальнейшей нашей беседе я указал ему на то, что он ни в коем случае не должен чувствовать себя ответственным ни за одну из этих черт его характера. Все эти осуждаемые побуждения коренятся в его детстве, в его бессознательном остались лишь производные его прежнего, детского характера; а понятие моральной ответственности, как он должен знать, к детям не применяется. Лишь благодаря процессу развития, добавил я, человек, вместе со своей моральной ответственностью, вырастает из суммы инфантильных задатков. Он выразил сомнение, однако, что все его злые импульсы происходят из этого источника. Но я пообещал доказать это ему в процессе лечения.

В продолжение беседы он привел тот факт, что его болезнь так невероятно усилилась вследствие кончины отца. Я согласился с ним, рассматривая горе из-за смерти отца как основной источник интенсивности болезни. Его горе нашло патологическое выражение в его болезни. Тогда как в норме траур длится от 1 до 2 лет, сказал я ему, то в патологическом случае, как например в этом, он может длиться как угодно долго.

Это все, что я могу представить из истории болезни в форме детального и последовательного доклада. Он в общих чертах совпадает с описательной стороной лечения, в целом оно продолжалось более чем 11 месяцев.