5.Некоторые обсессивные идеи и их объяснение

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 

 

Мы знаем, что обсессивные идеи на первый взгляд кажутся не обладающими ни мотивом, ни смыслом, как и сны. Первая проблема - как придать им смысл и статус в психической жизни человека так, чтобы сделать их доступными пониманию и даже очевидными. Задача их перевода может показаться неразрешимой, но мы не должны позволить этой иллюзии сбить себя с толку. Даже самые дикие и эксцентричные обсессивные идеи можно прояснить, если исследовать их достаточно глубоко. Эта проблема решается путем включения обсессивных идей во временные отношения с переживаниями пациента, т.е. мы пытаемся узнать, когда конкретная обсессивная идея появилась в первый раз, и при каких внешних обстоятельствах она способна вернуться. Когда обсессивной идее не удается, как это часто случается, закрепиться навсегда, задача ее прояснения соответственно упрощается. Мы можем легко убедиться, что как только установлены взаимосвязи между обсессивной идеей и переживанием пациента, можно без особых трудностей получить доступ ко всему, что представляется запутанным или интересным в патологической структуре, с которой мы имеем дело - ее значение, механизм ее зарождения, ее происхождение из преобладающих побудительных сил в душе пациента.

В качестве исключительно понятного примера я предложу вам один из суицидальных импульсов, которые так часто возникали у нашего пациента. Этот пример практически анализировался сам собой в ходе рассказа. Он рассказал, что однажды он пропустил несколько недель учебы из-за отсутствия его дамы: она уехала ухаживать за бабушкой, которая серьезно заболела. Прямо в середине сложного этапа работы у него появилась мысль: «Если ты получишь команду сдавать экзамены при первой же возможности, ты должен будешь ее выполнить; но если тебе прикажут перерезать горло бритвой, то что тогда?» Он внезапно осознал, что эта команда уже была подана, и поспешил к серванту за бритвой, но подумал: «Нет, это все не так просто, ты должен пойти и убить старуху», после чего он упал на пол, без ума от ужаса.

В этом примере связь между компульсивной идеей и жизнью пациента обнаруживается в самых первых словах его истории. Дама отсутствовала, в то время, как он упорно готовился к экзаменам, как бы приближая срок их возможного брака. Пока он трудился, его переполняло сильное желание по отношению к его отсутствующей даме, и он думал о причине ее отсутствия. А потом на него нашло что-то, и если бы он был нормальным человеком, он, наверно, почувствовал бы что-то вроде раздражения по отношению к ее бабушке: «Почему старуха должна была заболеть именно тогда, когда она мне так нужна?» Мы предполагаем, что нечто подобное, но в гораздо более интенсивной форме, промелькнуло в голове у пациента - бессознательный приступ ярости, который мог совместиться с его желанием и выразиться в восклицании: «О! Я бы хотел убить старуху за то, что она украла у меня любовь!» Вслед за этим последовала команда: «Убей себя в наказание за жестокое преступное желание!» Весь этот процесс отразился в обсессивном  сознании пациента в обратном порядке, в сопровождении жесточайшего аффекта: сперва карательная команда, потом упоминание о вспышке, вызвавшей чувство вины. Не думаю, что эта попытка объяснения покажется натянутой или содержащей много гипотетических элементов.

Другой импульс, который следует определить как косвенно суицидальный, и который существовал дольше, не так легко объясняется. Причина этого в том, что его отношение к переживаниям пациента было успешно скрыто за одной из тех чисто внешних ассоциаций, которые так противны нашему сознанию. Однажды, когда он был летом на отдыхе, ему пришло в голову, что он слишком толстый (по-немецки это dick), и что он должен похудеть. Он начал вскакивать из-за стола до того, как подадут пудинг, и, сняв шляпу, бегать сломя голову по дороге под палящими лучами августовского солнца. Потом он бежал в гору до тех пор, пока, взмокнув от пота, не останавливался в изнеможении. Однажды его суицидальные намерения показались без всякого грима из-под его мании похудания: он стоял у края обрыва, и внезапно получил команду прыгнуть вниз, что означало верную смерть. Наш пациент не мог объяснить свое бессмысленное обсессивное поведение до тех пор, пока случайно не вспомнил, что его дама отдыхала на том же курорте, но в компании кузена-англичанина, который оказывал ей знаки внимания, что вызывало ревность пациента. Имя этого кузена было Ричард, и, как это принято в Англии, его называли Дик (Dick). Наш пациент испытывал желание убить этого Дика, он чувствовал к нему гораздо большую ревность и злость, чем он мог в себе допустить, вот почему он и наказал себя этим курсом похудания. Подобный обсессивный импульс на первый взгляд не имеет ничего общего с явно суицидной командой, о которой упоминалось выше, но у обоих импульсов имеется одна общая черта: оба они возникают как реакция на сильнейшее чувство ярости, неприемлемое для сознания пациента и направленное против того, кто неожиданно возник, как помеха, на пути у любви.

Другие обсессии пациента, однако, хоть и были сосредоточены на личности его дамы, имели другие механизмы и происхождением были обязаны другому инстинкту. Кроме мании похудеть, он производил целые серии других обсессивных действий в тот отрезок времени, когда дама находилась на том же летнем курорте, и по крайней мере часть из них имеет прямое к ней отношение. Как то раз они катались на лодке, дул суровый ветер, и он заставил ее надеть его шляпу, т.к. в его сознании сформулировалась команда, гласящая, что с ней ничего не должно случиться. Это была своего рода охранительная обсессия, и кроме этого она принесла и другие плоды. В другой раз, когда они сидели вместе в грозу, он испытывал, сам не зная почему, обсессивную потребность считать до 40 или 50 в промежутке времени между каждой вспышкой молнии и следующим за ней раскатом грома. В день ее отъезда он споткнулся о камень, лежащий на дороге, и должен был убрать с дороги на обочину этот камень, так как ему внезапно пришла в голову мысль, что ее карета через несколько часов поедет по этой же дороге и может разбиться о камень. Но несколько минут спустя ему открылась абсурдность подобного предположения, и он должен был возвратиться и вернуть камень на его прежнее место посередине дороги. После ее отъезда он стал жертвой обсессии понимания, которая вызывала недовольство всех его товарищей. Он вынуждал себя понимать точное значение каждого слога, обращенного к нему, как будто это было бесценное богатство, которое он боялся потерять. Соответственно он постоянно переспрашивал: «Что вы только что сказали?» После того, как ему повторяли сказанное, он не мог избавиться от ощущения, что в первый раз это звучало по-другому, и таким образом он оставался неудовлетворенным.

Все эти проявления его болезни зависели от одного обстоятельства, которое в это время определяло его отношения с дамой. Когда он собирался уезжать от нее в Вену перед летним отдыхом, она сказала что-то, что было им истолковано, как желание отказать ему на глазах у всех собравшихся, что и сделало его несчастным. Во время ее пребывания на отдыхе, когда у них была возможность обсудить данный вопрос, дама смогла доказать ему, что ее слова, которые он неверно понял, как раз наоборот, были направлены на то, чтобы спасти его, чтобы он не выглядел смешным в глазах других. Это сделало его снова счастливым. Его обсессия понимания была предельно прозрачной аллюзией на этот инцидент. Она была построена таким образом, будто бы он говорил себя: «После такого урока ты не должен никогда более допускать подобного непонимания, если хочешь уберечь себя от ненужного расстройства». Такое решение не было просто обобщением, последовавшим из единичного случая, но оно также сместилось, возможно из-за отсутствия дамы - с важного и высоко значимого индивида на менее значимых присутствующих. Обсессия не могла возникнуть лишь из удовлетворения, которое он получил от объяснения дамы; она выражала что-то помимо этого, т.к. завершалась не несущим удовлетворение сомнением, правильно ли повторили то, что он не расслышал.

Другие упомянутые компульсивные команды наводят нас на след этого другого элемента. Его охранительная обсессия не могла быть просто реакцией - выражавшейся в угрызениях совести и раскаянии - на противоположность, т.е. на враждебные импульсы, которые он чувствовал по отношению к даме до того, как у них случилось выяснение отношений. Его обсессия считать во время грозы может быть истолкована, как защитная мера против страхов, что кому-то угрожает смерть. Анализ обсессии, которую мы рассматривали до этого, уже подвел нас к тому, чтобы относиться к враждебным импульсам пациента, как к неистовым и имеющим природу бессмысленной ярости; а теперь мы обнаруживаем, что даже после их примирения его ярость, направленная на даму, продолжала играть роль в формировании обсессии. Его навязчивые сомнения по поводу правильности услышанного были выражением сомнений, все еще скрывавшихся в нем, по поводу того, правильно ли он понял даму на этот раз и оправданно ли он принял ее слова за проявление чувств по отношению к нему. Сомнение, которое содержалось в обсессии понимания, было сомнением ее любви. Борьба любви и ненависти бушевала в груди влюбленного, и объектом обоих чувств был один и тот же человек. Борьба представлена в подвижной форме компульсивно символическим действием устранения камня с дороги, по которой она должна была ехать, и потом уничтожением сделанного путем возвращения камня на прежнее место, так чтобы карета могла перевернуться, а дама пострадать. Мы не сможем составить верное суждение о второй части компульсивного действия, если будем принимать ее за чистую монету, рассматривая просто как критическое отторжение патологического действия. Тот факт, что она сопровождается чувством навязанности, выдает нам то, что она сама является частью патологического действия, хотя и определяется мотивом, противоположным тому, который вызвал первую часть.

Подобные компульсивные действия, состоящие из двух последовательных этапов, где второй нейтрализует первый, являются типичными для обсессивного невроза. Сознание пациента, естественно, не понимает их, и выдвигает вместо них ряд вторичных мотивов, одним словом, рационализирует их. Но их истинное значение заключается в том, что они отражают конфликт между двумя противоположными импульсами, приблизительно равной силы: и к настоящему времени я окончательно убедился, что в нашем случае мы имеем дело с противопоставлением любви и ненависти. Компульсивные действия такого толка представляют особый теоретический интерес, так как демонстрируют новый способ образования симптомов. При истерии часто случается компромисс, который дает возможность обоим разнонаправленным тенденциям проявиться одновременно, что убивает сразу двух зайцев; в то время, как в нашем случае, каждая из противоположных тенденций удовлетворяется отдельно, сперва одна, а затем другая, однако естественно делается попытка установить что-то вроде логической связи между антогонистами (часто заключающейся в отсутствии всякой логической связи).

У нашего пациента конфликт между любовью и ненавистью проявляет себя также и другими путями. В период пробудившейся благочестивости он молился за себя, что занимало все больше и больше времени, и обычно это длилось полтора часа. Причиной этого было то, что он обнаружил, что что-то каждый раз проникало в его благочестивые изречения и превращало их в противоположные. Например, если он говорил: «Пусть Бог защитит его», злой дух торопливо вставлял «не». Однажды в такой момент ему пришло в голову заменять слова ругательствами, т.к. он думал, что в этом случае противоположные ругательствам слова проникнут в его речь сами собой. Его действительное стремление, которое подавлялось молитвами, прорвалось наружу в последнем его решении. В конце концов он нашел выход из запутанного положения, прекратив молиться и заменив это короткой формулой, составленной из первых букв и слогов различных молитв. Он так быстро проговаривал ее вслух, что ничто не могло в нее проскользнуть.

Однажды он принес мне сон, который представлял собой тот же конфликт, но связанный с переносом на доктора. Ему приснилось, что моя мама умерла, он хотел высказать мне соболезнования, но боялся, что во время этого он начнет дерзко смеяться, как случалось не раз в подобных ситуациях в прошлом. Поэтому он предпочел оставить мне открытку, написав в ней PС (по-французски - мои соболезнования), но когда стал писать, то буквы превратились в PF (по-французски - мои поздравления). Взаимный антагонизм между чувствами к его даме был слишком отчетлив, чтобы избежать осознания полностью; хотя мы можем заключить из обсессий, в которых он проявлялся, что пациент неверно оценивал глубину своих негативных импульсов. Дама отвергла его первое предложение 10 лет назад. После чего он, по его собственным словам, прошел несколько чередующихся периодов, когда он либо верил, что очень сильно ее любит, либо чувствовал к ней безразличие. Как только во время лечения он сталкивался с необходимостью сделать шаг, который бы приблизил его к успешному завершению ухаживания, его сопротивление начинало проявляться в форме убежденности в том, что вообще-то она не так сильно его волнует - однако, надо сказать, что сопротивление это очень быстро сходило на нет. Однажды, когда она тяжело заболела, он очень сильно был этим обеспокоен, но у него появилось желание, чтобы она навсегда осталась бы лежать больная. Для объяснения подобного желания он использовал искусный софистский оборот: уверяя, что он всегда хочет видеть ее больной, для того, чтобы избавиться от невыносимого страха за возможные повторы приступа. В то время он взял в привычку занимать себя фантазиями, которые называл «фантазиями мести», и которых стыдился. Например, веря, что дама придает большое значение социальному положению поклонника, он фантазировал, будто она замужем за служащим государственного управления. Он сам устраивается на работу в тот же отдел и гораздо успешнее делает карьеру, нежели ее муж, который по случайности оказывается у него в подчинении. Однажды этот человек совершает бесчестный поступок. Дама бросается к ногам нашего героя и заклинает его спасти ее мужа. Он обещает помочь и говорит, что лишь из любви к ней он поступил на службу, и предвидел, что подобный час настанет, и что ее муж спасен, а он, выполнив миссию, увольняется с должности. У него рождались и другие фантазии, в которых он оказывал даме великие услуги, а она и не догадывалась об этом. В этих фантазиях он видел лишь любовь, не стремясь оценить источник возникновения и цели своего великодушия, которое предназначалось для подавления жажды мести, повторяя манеры героя Дюма графа Монте-Кристо. Более того, он признавался, что иногда его переполняли четко опознаваемые импульсы сделать даме, которую он обожал, какую-нибудь гадость. Эти импульсы временно прекращались в присутствии дамы и возобновлялись, когда ее не было рядом.