Глава девятая. НЕПРЕРЫВНОСТЬ РЕЧИ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 

«Летала сова — веселая голова; вот она летала, летала и села, да хвостиком повертела,

да по сторонам посмотрела, и опять полетела; летала, летала и села, хвостиком повертела да

по сторонам посмотрела… Это присказка, сказка вся впереди»69.

Красота этой докучной сказки-присказки в ее абсолютной закругленности. Это змея,

кусающая собственный хвост, которая с древнейших времен была олицетворением вечности.

Это символ полноты, совершенства, всеобъемлющего круга или замкнутого в себе цикла. И

хотя докучную сказку можно назвать пародией на сказку, она выражает, сама того не подоз-

ревая, величайшую идею сказки в целом, всякой сказки вообще. Идею бесконечности и вме-

сте с тем кругового словесного сцепления.

Другая вариация сказочного жанра, построенного на балагурстве, — небывальщины

или небылицы. Как видно из самого названия, они рассказывают о том, чего никогда не было

и заведомо не могло быть. Это откровенно алогичные ситуации и словосочетания, рассчи-

танные на комический эффект. «Бывал да живал, на босу ногу топор надевал, топорищем

подпоясывался, кушаком дрова рубил… Жона была раскрасавица… за окошко зглянёт, так

три дня собаки лают…»70

С подобными оборотами, построенными на явном и нарочитом нарушении здравого

смысла, мы сталкивались в сказочных концовках и присказках. Но там эти обороты играли

роль небольших стилистических вторжений, а здесь, в небывальщинах, эта стилистика по-

рождает специальный жанр, отдельные произведения. Порою, для большей складности, не-

бывальщины облекаются в стихотворную форму.

По поднебесью медведь летит,

Ушками, лапками помахивает,

Серым хвостиком поправливает…71

Подчас в небылицах просто меняют местами значения поставленных рядом слов.

Вместо того чтобы сказать: «баба доит корову», говорится: «под дубом корова бабу доит».

Вместо: «озеро всколебалось, утка улетела», говорится: «утка всколебалась, озеро улетело».

Так же, как докучные сказки, небывальщины представляют собою позднейшую паро-

дию на подлинную волшебную сказку. Различие состоит в том, что пародируются разные

стороны сказки. Докучная сказка передразнивает и высмеивает формальную связанность и

протяженность сказки, доводя этот принцип связанности и протяженности до бессмыслицы.

От сказки остается лишь пустая форма: цепочка слов, свернутая кольцом, растянутая в дур-

ную бесконечность. А в небывальщине доведено до абсурда само содержание сказки с ее тя-

готением к чудесному и сверхъестественному. Можно предполагать, что все это следствие

упадка и разложения сказочного жанра. То, во что верили когда-то и чему поклонялись, сде-

лалось предметом насмешки. Небывальщина — это сказка, потерявшая честь и стыд и пове-

рившая, после долгих уговоров, что все в ней дурь и вранье. Как подгулявшая баба, сказка

начинает молоть вздор, нести околесицу — по старой (чтобы было смешнее), освященной

веками канве. Все мотивировки утрачены, священные запреты и обязательства забыты. Па-

родийная форма выдает былое, умершее содержание (магию) за свой словесный произвол —

на потеху толпе. Обряд замещен профанацией, чудо — чушью, ворожба — воровством. От

прошлого осталась лишь фикция — принцип соединения слов в слаженную цепь тарабарщи-

ны. Как если бы сказка напрашивалась на какой-то скандал или шла на откровенный шантаж.

Своей явной и грубой абсурдностью небывальщина как будто провоцирует, чтобы ее

перебили и оборвали. А этого делать почему-то нельзя. И вот тут-то скрывается тайна и ве-

ликая правда, которую выбалтывает небывальщина. Тайна и правда состоят в том, что сказку

прерывать нельзя — в противном случае произойдет несчастье.

Существует шутливая сказочная поговорка: «не любо — не слушай, а врать не ме-

шай». На эту же тему имеется особая серия сказок, смысл которых состоит в том, кто кого

переврет или кто не сумеет выдержать сказочное вранье. Это сказки, куда вставными новел-

лами или внутренним сюжетом входят небывальщины. Персонажи здесь чаще всего заядлые

сказочники или заядлые врали, которые поочередно рассказывают друг другу всякие небы-

лицы — на спор, на пари. Условие такое: «Коли ты мне молвишь: „врешь!“ — с тебя двести

рублев». Или: «Садись-ка насупротив меня, да не перебивай, а если перебьешь, то из спины

твоей три ремня». Допустим, следующий довольно распространенный сюжет: три брата по-

очередно в лесу или в поле ходят к какому-то старику за огнем, чтобы сварить себе ужин.

Старик этот иногда сидит в избушке на курьих ножках (т.е. замещает собою бабу-ягу или иг-

рает роль колдуна). Каждому приходящему за огнем он ставит условие: расскажи сказку или

небылицу — тогда дам огонь, а не расскажешь — у тебя из спины вырежу три ремня. Стар-

шие два брата на этой задаче проваливаются, а младший, дурак, начинает рассказывать ста-

рику небывальщину, рассчитанную на то, чтобы вывести старика из терпения и чтобы тот

перебил сказку, воскликнув «врешь»… «Захотелось мне напиться; влез я в озеро по самую

глотку, а почерпнуть воды нечем; вот я снял с головы череп да тем и напился. Оглянулся на-

зад: лошадь моя далеко ушла; побежал за нею, да череп и позабыл. Пока изловил я лошадь,

тем временем череп уплыл; прилетела утка, нанесла в нем яичек и вывела деток. Захватил я

все гнездо; череп на себя надел, а птиц зажарил да поел»72. И все в этом роде. Интересно от-

метить, что в эту небывальщину в данном случае вплетаются элементы волшебной сказки.

Типа: сижу я на дереве, а дерево все растет и растет и доросло до неба. «Влез я на небеса по-

смотреть-посудить, что там деется». А далее снова вплетается небывальщина. На небесах

скот дешево стоит, и начал я скотом торговать: за комара беру быка, за муху корову. Потом

герой начинает вить веревку, чтобы спуститься на землю, но веревка обрывается, и он падает

в болото, а потом проваливается в преисподнюю. И говорит: «…чуть не убился, на тот свет

провалился; видел там всех покойников: как мой-то батюшка на твоем дедушке воду возит».

Старик не выдерживает и перебивает: «Что ты, дурак! Будто и правда?» «Дурак тому и рад,

того и добивался, свалил старика и вырезал у него из спины три ремня; взял огня и пришел к

своим братьям. Тут разложили они огонь… и начали варить кашу. Когда каша сварится, то-

гда и сказка продлится…»73

Происходит что-то загадочное. Почему за огонь надо платить сказкой? Почему старик

имеет такую силу, что если ему не расскажут сказку, он валит на землю братьев и вырезает у

них из спины три ремня? Почему старик сразу становится бессильным и покорным, едва он

перебил сказку дурака, и тот сам валит его на землю и выходит победителем?

Безусловно, это связано с чем-то очень и очень древним, о чем рассказчик уже забыл

и сам не понимает, о чем рассказывает. Перед нами, по сути дела, состязание в колдовстве.

Борются два колдуна. Но в русской сказке эта борьба происходит на уровне речи, тогда как

когда-то давно это происходило на уровне чуда. В сказках Океании, например, встречается

такой сюжет: два колдуна сидят друг перед другом и состязаются в магической силе. И фо-

кусы, которые они друг перед другом проделывают, очень похожи на нашу небывальщину.

Допустим, один полинезийский колдун говорит другому: «Покажи свое могущество!» Тот

произносит заклинания, но ничего показать не может, поскольку сила первого колдуна пере-

вешивает его силу. Тогда первый колдун произносит свои заклинания и вдруг, сказано, «рас-

прямился и достал головой до неба. Все подивились силе его колдовства». А он снова сокра-

тился до обычного человеческого роста. Потом, вращая веер, запел, а второй колдун внима-

тельно следил за ним. И вдруг все тело первого колдуна распалось на мелкие кусочки —

«лишь голова осталась лежать на циновке». И так же внезапно эти куски срослись и стали

вновь живым телом. А затем первый колдун начал вращать веером у самого лица второго

колдуна. И у того голова упала с плеч на циновку, да так и осталась лежать»74.

Можно предполагать, что древнее состязание в магии превратилось — на уровне

сказки — в чисто словесное состязание. Не кто кого пересилит, а кто кого переговорит. Но

по старой памяти языку сказки все еще придается какое-то колдовское значение. Очевидно, в

древности существовал строгий закон о непрерывности сказки. Язык сказки — это священ-

ная речь, и нарушать ее запрещалось. На Руси в старину — перед тем, как рассказывать сказ-

ку — говорили в виде предупреждения (и эта старинная поговорка записана этнографами):

«Чур сказку не перебивать, а кто перебьет, тому змея в горло заползет!» Безусловно, это ре-

ликт какого-то древнего правила. Показателен и другой старинный афоризм, сопровождаю-

щий сказку: «Сказка от начала зачинается, до конца читается, в середке не перебивается».

Обычай не прерывать сказку восходит, конечно, к тем далеким временам, когда сказ-

ки предназначались не только людям, но и духам, и само рассказывание сказок носило маги-

ческий характер. Известна, что у многих народов Сибири еще в недавнем прошлом сказки

рассказывались на охоте, для того чтобы ублажить хозяина леса. У хакасов, живущих в Ал-

тайском крае, есть предание об одном старом сказителе. Когда однажды он, рассказывая

сказку, прервал ее на середине и вышел из дому, то увидел какого-то странного богатыря

(очевидно, духа или предка), застрявшего в горе вместе с конем. Богатырь был сильно оби-

жен и спросил: «Меня почему так оставил, в горе оставил?» После чего сказитель тяжело за-

болел и, умирая, завещал другим сказителям, на будущее: ни в коем случае нельзя останав-

ливаться где-то посередине сказки, нужно всегда доводить ее до конца75.

Итак, можно догадываться, что в глубокой древности сам процесс рассказывания

сказки был связан с движениями и процессами, которые происходят в окружающем человека

мистическом мире. Поэтому рассказ должен быть непрерывным. И хотя у русских сказок все

эти магические функции давным-давно отпали, и сказка является сугубо развлекательным

жанром, ее непрерывность продолжает оставаться законом, который заложен в саму эстети-

ческую природу сказки. Непрерывностью рассказа человек окружает себя, как забором, и от-

гораживается от беды.

Сказка — это связка. И соответственно, сказка — это складывание. Сказывать сказку

означает в первую очередь связывать или складывать слова и предметы. Недаром в русском

народе сказочником называют человека, который не только помнит сюжеты сказок, но умеет

их излагать складно — согласно пословице: «красна песня ладом, а сказка красна складом».

Под складом в данном случае имеется в виду стройное и нерасторгаемое сплетение слов и

образов.

Всем известны сказки «Репка», «Терем-теремок», «Колобок». Они строятся в виде це-

почки или арифметической задачки, когда к одному имени прибавляется второе, третье, чет-

вертое и все эти имена суммируются и перебираются заново с появлением каждого нового

персонажа. В результате создается ритмически нарастающий список имен, который катится

по рассказу снежным комом или колобком с перечислением всех, от кого колобок ушел. Эс-

тетическое удовольствие в данном случае доставляет сам процесс связывания или складыва-

ния слов. Он становится осью действия. И легко заметить, как цепко эти слова держатся друг

за дружку и с какой плавностью и непрерывностью развития осуществляется цепная реак-

ция: «…Сучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку — тянут-потянут,

вытянуть не могут». Пока, наконец, какое-нибудь последнее звено в этой цепи (прибежавшая

на помощь мышка) не сдвинет всю громаду.

В сущности, в сказке подобного типа безразлично — мышь родила гору или гора ро-

дила мышь. Так же, как безразлично, включаются ли в действие все меньшие и меньшие по

размерам величины, как это происходит в сказке о репке, или все большие и большие. Важ-

ны не следствие и не причина, важен сам составляющий ряд вещей и слов.

Сказка в данном случае своего рода прибор, демонстрирующий чистый процесс взаи-

мосвязанности вещей. Этот процесс связывания или сцепления сам по себе ей дорог и инте-

ресен. Конечный итог может быть ничтожен или бесперспективен. Колобок все-таки пойман

и съеден хитрой лисой, теремок вместе со всеми обитателями раздавлен медведем. Но сказка

имеет прибыль с оборота, а не с капитала, и проигрыш ее здесь привлекает не меньше, чем

выигрыш. Ей равное удовольствие доставляет прогресс и регресс, возрастание и убывание

ценностей. Это хорошо видно в сказках, где сюжетом становится — мена. Когда, допустим, в

ходе торговых и речевых операций мужик меняет коня на корову, корову на свинью, свинью

на курицу, курицу на клюшку, которая по дороге ломается, или на иголку, которая теряется.

Но возможен и противоположный, возрастающий ряд. Лиса за лапоть получает курочку, за

курочку гусочку, за гусочку барашка, за барашка бычка.

Сказке в принципе все равно, какие вещи на какие менять и, соответственно, какие

вещи связывать между собою в сюжетно-словесную цепь. Случается, сказка забывает какое-

то звено в этой цепочке, или наспех подставляет какое-то другое название, делает ошибки и

ляпсусы. Это не мешает ей продолжать повествование по необходимой канве. Ибо в ней жи-

вет сама идея канвы, идея связи, идея плетущейся нити, даже при утрате смысла. Поэтому

сказка обладает способностью к быстрой регенерации тканей, пускай это ведет иногда к ка-

ким-то чудовищным наростам в ее тексте. Но поражает безукоризненная правильность об-

щего рисунка, который словно запрограммирован в ее генах.

Все это вместе называется: городить огород, мостить мосты, сказывать сказку — на

основе ее удивительной страсти к развитию связанного ряда. Кажется, речь сама себя поро-

ждает, не побуждаемая никакими мотивами, кроме внутренней логики действующих в ней

сопряжений. Вместо репки или вместе с репкой тянут сказку. Сказка пользуется любым

удобным предлогом, с тем чтобы, помимо прочего, рассказать нам о себе, о своем законе и

устройстве. Она вьет из языка и из вещей веревки — в расчете построить еще один перевоз.

Мы знаем, что сказка достаточно бесцеремонно обращается с фактами и с естественными

свойствами природы и человека. Но она проявляет какую-то страстную пунктуальность и

дотошность в поддержании системы сцеплений, где каждое колесико тщательно обговарива-

ется и служит предметом обожания. Сказка, если это ей понадобится, переворошит стог сена

ради того, чтобы найти в нем иголку и сшить потом наново весь этот стог по собственному

фасону — методом репки, способом мышки, нанизывая слова, словно бусы, на одну нитку.

Даже в тех сказках, которые рассказываются самым простым и неукрашенным язы-

ком, особая слаженность достигается за счет того, что почти каждая фраза заимствует из

предыдущей какое-либо слово и воспроизводит его в новом повороте. На чем кончает один

речевой период, то подхватывается в следующем речевом периоде. И в результате речь не

скачет, а мерно и плавно течет. Вот начало самой первой сказки из собрания Афанасьева,

весьма непритязательное. Обратите внимание, как из одной фразы в другую в разных кон-

текстах и в разных поворотах перетекают слова: дед, баба, рыба, воз, лисичка, лежит. В ре-

зультате и создается единая вязь или цепь повествования. «Жил себе дед да баба. Дед гово-

рит бабе: „Ты, баба, пеки пироги, а я поеду за рыбой“. Наловил рыбы и везет домой целый

воз. Вот едет он и видит: лисичка свернулась калачиком и лежит на дороге. Дед слез с воза,

подошел к лисичке, а она не ворохнется, лежит себе как мертвая. „Вот будет подарок же-

не“, — сказал дед, взял лисичку и положил на воз, а сам пошел впереди. А лисичка улучила

время и стала выбрасывать полегоньку из воза все по рыбке да по рыбке, все по рыбке да по

рыбке. Повыбросала всю рыбу, и сама ушла».

Слова в сказке перекатываются, как жемчуг или как мозжечок в прозрачном теле кра-

савицы — из косточки в косточку. А проще говоря, сказка вяжется с начала и до конца —

как чулок.