Глава десятая. ДОРОГА И ДОМ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 

О той же идее связывания свидетельствует излюбленный предметно-образный рекви-

зит сказок, тот наиболее постоянный набор вещей и понятий, которым сказка себя обставля-

ет и к которому она возвращается, как к собственной мебели. К таким наиболее адекватным

сказке вещам принадлежит, например, — мост.

В широком смысле слова, сказка только тем и занимается, что ставит повсюду мосты.

Мосты — как конкретный способ переправы и как образ связи вообще. Это — и те мосты,

которые сказка перекидывает от одного слова к другому, от одной вещи к другой. Это и бук-

вальные мосты, о которых любит рассказывать сказка. Там, где не пройти, не проехать, сказ-

ка строит или изобретает мосты. Допустим, в виде моста над огненным озером она перебра-

сывает утиральник высокой радугой. Она же, в виде моста, вьет веревку или веревочную ле-

стницу, с тем чтобы спуститься под землю. Или — строит столб высотою до неба, или, вме-

сто моста, кладет щуку бревном длиною во весь окиян. Мост — это обычное место встречи с

нечистой силой, с загробным царством. Под калиновым мостом или на мосту поджидает ца-

ревич змея и змей — царевича. А постоянная забота и головоломка сказочного Ивана — как

построить хрустальный мост в одну ночь.

Сказка явно и кровно заинтересована в наведении мостов. А это — говоря шире —

означает, что она заинтересована в установлении всевозможных межзональных контактов —

брачных союзов, торговых сделок, заграничных и потусторонних долгосрочных командиро-

вок. В ее волшебной технике первое место занимают средства связи и транспорта: то, что на

современном языке можно обозначить такими понятиями, как: телефон, радио, телевизор,

самолет.

И сюда же, к этой задаче всяческой коммуникации над которой без умолку бьется

сказка, подсоединяется — дорога. Ведь дорога это тоже связь. И через дорогу, и на дороге

связь осуществляется. На дороге всегда встречаются сказочные герои. Даже в сказках о жи-

вотных место встречи — всегда дорога. И сам сюжет здесь состоит в том, например, что Ли-

са пошла по дороге, а навстречу ей, той же дорогой, идет Волк. Сам этот мотив встречи, не-

обходимый в любой сказке, предполагает — дорогу.

Однако дорога отражается не только в сюжетах сказок, но и в самом жанре сказки и в

ее языке. Обратимся к языку.

Помимо связанности речи, которой способствует дорога, тут важно отметить еще

один существенный момент. Это чувство протяженности, которое оставляет в нашем созна-

нии сказка. Протяженность достигается за счет языка, за счет создания особого рода речево-

го пространства и речевого времени. Ведь дорога в сказке чаще всего предполагается долгая

и длинная. Спрашивается: как же сказка умудряется ее воспроизвести, если само по себе это

довольно короткий повествовательный жанр? По размерам текста сказка много короче со-

временной новеллы, не говоря уже о повести или романе. На нескольких страницах она рас-

сказывает о путешествии на край света, а то и дальше, о путешествии за тысячи верст. И рас-

сказывает так, в такой речевой форме, что у нас возникает ощущение долгого пути, большой

протяженности во времени и в пространстве. Вот тут-то мы и нуждаемся в особом поня-

тии — речевого времени.

Речевое время — это то субъективное чувство длительности, которое мы выносим из

сравнительно короткой сказки. Оно создается самой формой повествования, интонацией и

голосом сказочника. В этом направлении работают и ритмичность рассказывания, и типич-

ные для сказки речевые повторы, когда одно и то же, по сути, действие воспроизводится

трижды и почти дословно. И той же протяженности способствуют сказочные формулы, свя-

занные с темой дороги. «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Если вни-

мательнее прислушаться и присмотреться к этой формуле, то можно заметить обратный эф-

фект. Эта формула не ускоряет, а затягивает и замедляет повествование. Ибо на самом деле

сказка сказывается не скоро, а долго, гораздо дольше, чем она это обещает, повторяя: «скоро

сказка сказывается, да не скоро дело делается». Само-то дело как раз совершается в сказке

сравнительно быстро — куда быстрее, чем слагается речь. Убить змея недолго: выхватил

Иван-царевич меч и отрубил змею разом все его головы. Но вот добираться до этого змея —

далеко. И эта дальность расстояний учитывается стилистикой и поэтикой сказки, которая

всегда оставляет у нас впечатление длительного пути.

Протяженность речи соотносится на слух с предстоящей герою поездкой. Хотя соби-

раться в дорогу он может, в принципе, много дольше, чем непосредственно ехать по ней. По-

тому что тут важны, конечно, не действительные подсчеты сроков и расстояний, а общий

эффект удлиненности, которого добивается сказка. В результате она внушает ощущение со-

вместно с героем проделанного ею маршрута, внушает своим слогом и голосом. Сама не-

спешность интонации, с какой произносится формула: «Скоро сказка сказывается», настраи-

вает нас не на скорость, а на дальность — ох! и далеко же им ехать! — и требуется для того,

чтобы лишний раз задержаться, замешкаться, отвлечься и поговорить на тему пути.

Той же цели служат и другие стандартные отговорки типа — «долго ли, коротко ли»,

«много ли, мало ли прошло», «близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли». На этой неопреде-

ленной основе сплетается воедино проделанное языком и героем, пройденное сказом и ша-

гом. Сказка, словно нарочно, теряет точную меру пути и неопределенно-тягучими формула-

ми добивается синхронности разноплановых и несоизмеримых движений — языка и того пу-

ти, который этим языком описан. То есть, строго говоря, небольшой отрезок повествования

удлиняется на всю проблематичную ленту дороги. «Близко ли, далеко ли», а время идет, и

мы едем и едем, и речь, как тень, тянется за героем и даже медленнее его, потому что ехать

ему далеко. «Долго ли, коротко ли», — повторяет сказка. А в общем-то получается довольно

долго.

Таким образом, на малом участке текста создается большое речевое пространство и

длительное речевое время. Это особенно проявляется в тех случаях, когда сказочник соблю-

дает всю традиционную обрядность рассказывания, ничего не сокращая, и строго придержи-

вается канона: «пошел молодец из царской палаты, вышел на чистое поле, обернулся серым

волком, бегал, бегал, рыскал по всей земле, обернулся медведем, шарил, шарил по темным

лесам, обернулся горностаем чернохвостиком, бегал, бегал, совался под колодинки и под ко-

решки, прибежал к царским палатам…»76

Следует учитывать также, что волшебные сказки рассказывались не разговорным то-

ном, а тоном отрешенным, далеким от обыденной жизни. Они рассказывались медленнее и

размереннее, чем мы обычно говорим или читаем. В изложении сказки принимали участие

вздохи и ритмичные остановки рассказчика, неподвижность его позы и неторопливая панто-

мима повествования, намеренная текучесть, певучесть. Умеряют ее долгую скорость и одно-

образие ее лексикона и периодическое членение текста, разделенного на этапы или на отрез-

ки пути. В сказке всегда чувствуется постепенность слова и действия, в буквальном смысле

постепенность — по степеням, по ступеням — на два или на три счета — шаг за шагом. И

этим подчеркивается длительность нарастания, равномерность и монотонность движения.

В сказке присутствует ритм пути, и самая общая форма сказки — дорога. Сказки, как

мы знаем, почти всегда предусматривают — поездку. Поездка — необходимый сюжет или

компонент сказки. И, соответственно, необходимый компонент сказок это верный и вещий

конь, который сам знает, куда и зачем ему надобно ехать. Потому и говорится в присказке:

«Начинается сказка от сивки, от бурки, от вещей каурки». А в более обширном значении

сказка начинается с долгой дороги, по которой, если нет коня, едут на чем придется — на

корабле, на сером волке, на черте. Но ехать куда-то надо обязательно. А если некуда ехать,

то, в общем-то, не о чем и как бы нечем рассказывать. Дорога это сама основа сюжета и язы-

ка сказок. Движение по дороге влечет всю связанную обозом и стронувшуюся с места сло-

весную массу. Дороге также мы обязаны чувством раздолья, широкого обзора, которым веет

сквозь плотную словесную кладку сказок. Это можно назвать эпическим дыханием жанра.

В сказках эпическое движение одолевает пространство и переводит его в повествова-

тельный слог. Поэтому в сказке сближаются понятия «протяжность» и «протяженность»,

протяжность речи и протяженность пути. В результате растянутые на версты минуты вме-

щают то, что пройдено за три года или за тридцать лет. Это растянутое время можно пере-

дать строчками древнерусской былины, близкими сказке:

Еще день за днем как будто дождь дождит.

Да и неделя за неделей как река бежит…

Это не только дождь дождит и река бежит, но мерно течет речь, течет как эпическое

время больших повествовательных жанров.

Благодаря долгой дороге сказка сближается с другими формами эпоса. В особенности

с былиной, в основе которой также лежит дальняя поездка и дорога. Естественно, общей

точкой, точкой соприкосновения сказки и былины становится распутье у трех дорог, с веч-

ной дилеммой — куда же дальше ехать? И это же распутье, фигурально выражаясь, сулит

расставание сказки и былины. Былина по широкой дороге отправляется в чистое поле, в ис-

торию, в геройские подвиги. А сказка устремляется в дремучий лес, по своим доисториче-

ским тропкам. Сказка норовит проехаться не в стольный Киев-град, как это делает былина, а

в иное царство, на тот свет, — туда, сам не знаю куда.

Характерно, что в позднейших эпических формах фольклора — мотив дороги бледне-

ет, стирается и постепенно сходит на нет. Это заметно, например, в исторических песнях, ко-

торые сменили былину. В исторических песнях на первом плане оказывается изображение

какого-то события, к которому не нужно ехать ни по какой дороге и о котором автор расска-

зывает, минуя дорогу. Дорога теряется, исчезает перед лицом события. И то же примерно

самое происходит в сказочном повествовании, когда позднее на смену волшебным сказкам

приходят так называемые бытовые сказки. Там дорога также уступает место изображению

какого-то события или эпизода. И все это, очевидно, свидетельствует о падении жанра —

жанра былины и жанра сказки. В период же их расцвета дорога занимала первое место. Под-

линная былина и настоящая сказка дорогу изображают не менее подробно, чем само собы-

тие, по направлению к которому ведет дорога. Более того, события рассматриваются здесь

подчас лишь как вехи и детали на каком-то длинном пути.

Отсюда мы, в принципе, можем сделать даже некоторое обобщение, которое касается

развития эпических форм в мировом искусстве вообще. В великих эпических повествовани-

ях, в достойных Бога полотнах сплошь и рядом встает — дорога. Условно говоря, лирика и

драма стоят на месте. А эпос почти всегда куда-то едет. Эпос это дорожная повесть народов,

снявшихся с места, ищущих свой дом или устремившихся прочь из дома. Эту закономер-

ность, эту потребность в дороге мы наблюдаем в «Одиссее» и в «Мертвых душах», в «Боже-

ственной комедии» и в «Дон-Кихоте». Не исключено, что в новое время открытию и разви-

тию современного романа способствовала пора мореплавания, эпоха великих географиче-

ских открытий. То есть — опять-таки дорога. Но раньше всех эта эпическая жажда пути-

дороги заложена в сказке. Иносказательно говоря, все началось с колобка, о котором расска-

зывает сказка. Зачем колобок (кол — круглый хлеб), который испекла старуха, вдруг дви-

нулся с места? Затем, очевидно, чтобы создать цепочку образов, объединенных дорогой, и

само повествование превратить в дорогу. Все происшествия, с колобком случившиеся, все

его встречи — это вехи на пути или названия станций. А в основе сюжета и языка простира-

ется и вьется дорога. В сущности, это самая простая схема эпоса, в том числе сказочного.

Вот как об этом говорится: «Колобок полежал-полежал, да вдруг и покатился — с окна на

лавку, с лавки на пол, по полу да к дверям, перепрыгнул через порог в сени, из сеней на

крыльцо, с крыльца на двор, со двора за ворота, дальше и дальше…» И вот он катится по до-

роге и поет, исчисляя пройденный путь:

Я от дедушки ушел,

Я от бабушки ушел,

Я от зайца ушел,

Я от волка ушел…

Ну и пусть себе катится дальше, связывая слова — во славу сказки…

Однако о путях и дорогах сказка повествует, уже обретя дом. Как это часто бывает,

Муза дальних странствий преимущественно сидит у камина и наслаждается домашним теп-

лом. О путешествиях сказка вспоминает как бы сквозь сон и сидя у себя дома. К кочевому

образу жизни сказку влечет инстинкт гнездования, неотступный гений оседлости, привязан-

ность к очагу, к жилью. И это отражается на ее душевном и предметном ландшафте, так что

при всех своих странствиях сказка становится самой домашней формой народной поэзии.

Можно заметить, что сказке как-то соответствует, чтобы ее рассказывали не под от-

крытым небом, а в избе, в тесном кругу, у печки, у теплого бока хозяйки, прядущей тем вре-

менем ей в подкрепление свою бесконечную пряжу. И сказке подобает, чтобы ее рассказыва-

ли поздним вечером, зимой или осенью, когда особенно внятен запах дома, родимой овчины,

под которой, слушая сказку, хочется спрятаться и укрыться. Это связано с обступившей хи-

жину, сгустившейся темнотой, непогодой, которая настраивает на рассказывание и на слу-

шанье сказок. Потому что сказка, с одной стороны, в своих странствиях уходит в эту тьму и

непогоду, а с другой, отгораживает нас от ночных страхов, усугубляя чувство нашей защи-

щенности, чувство домашнего тепла и уюта. Домашняя среда — не только привычная и вы-

игрышная атмосфера исполнения сказки, но отвечающий каким-то ее внутренним струнам и

вторгающийся в ее текст интерьер. Это родное гнездо, откуда или куда, по направлению к

которому и ради которого сказка отправляется странствовать. Короче говоря, дом это обо-

ротная сторона и локализованный полюс дороги, к которому тяготеет сказка согласно зако-

номерности: чем дальше путь, тем дороже и благословеннее дом.

Наблюдается удивительное соответствие языка русских сказок и того домашнего ве-

чернего деревенского окружения, которое этим сказкам сопутствовало. Тут нужно вспом-

нить и представить, как много на Руси по деревням плели, занимались всевозможным плете-

нием — притом чаще всего именно в эти вечерние, зимние или осенние часы, когда расска-

зывались сказки. Плели лапти, корзины, лукошки, туеса, короба. Плели рыболовные сети.

Женское рукомесло — прядение, ткачество, вязание, вышивание да и просто шитье — это

тоже, по сути, плетение и сплетание нитей. И вот параллельно этому плетению плели языком,

рассказывая сказку в виде словесной плетенки или речевой пряжи.

Но этот параллелизм — плетение словесное и плетение хозяйственное — мы никоим

образом не можем и не должны сводить к влиянию крестьянского быта на язык сказок. Тут

связь устанавливается не на бытовом, а на более древнем, праисторическом уровне.

Это можно пояснить с помощью предметов домашнего обихода, которыми широко

пользуется сказка и которые, соответственно, играют важную роль в ее сюжете и языке. Ска-

зочных волшебных предметов очень много, и они легко подменяют друг друга. С ними не

церемонятся — выбор не ограничен, и любой предмет способен выполнять любую волшеб-

ную функцию. Скажем, какое-нибудь долото может служить доносчиком, а гусли служат

орудием вызова моря и войска. Но все-таки каждый стиль имеет свой предметный реквизит.

К сказочному реквизиту, как мы видели, относятся дорога и мост как генеральные средства

связи и предметно-речевой протяженности. И сюда же допустимо отнести — кольцо, верете-

но, клубок ниток, пряжу, иголку — вещи сугубо домашнего, бабьего царства. Дорогу Ивану

покажет первый попавшийся нож, гвоздь или топор, но лучше других эту роль исполнит зо-

лотое кольцо. Или — клубок ниток, который катится перед Иваном в необходимом направ-

лении.

Тому виною не только женские руки, участвующие в сплетении сказок. Тут просле-

живается влечение жанра к родственным существам и вещам. Помимо обстановки, в которой

бытует сказка, проникаясь житейской средой и домашним колоритом, здесь проявляется бли-

зость предвечная и символическая. Ведь сказочная пряжа это не просто пряжа, это жизнен-

ная судьба, которая сплетается путем таинственного обряда. Сказочная пряжа это одновре-

менно и плетение судьбы, и плетение речи (некогда священной речи). Потому так привились

в сказке ткачество и прядение, вышивание и просто шитье, сопровождающее рассказ, — па-

раллельно его строю и стилю. И вместе с тем — это нить Ариадны — в прямом и перенос-

ном смысле слова. То есть — путеводная нить, ведущая по лабиринту подземного царства,

сказочного сюжета и человеческой жизни. Здесь уместно вспомнить также древнегреческую

Арахну, девушку-рукодельницу, настолько искусную, что она дерзнула вызвать на состяза-

ние в ткачестве саму богиню Афину, которая среди прочих своих великих функций была по-

кровительницей женского труда, в особенности ткачества, и подарила людям веретено и

ткацкий станок. За эту дерзость — за попытку с ней состязаться — богиня Афина превратила

Арахну в паука. Само имя Арахна — по-гречески означает «паук», который ведь только тем

и занимается, что прядет свою хитрую пряжу.

А если двигаться еще глубже и дальше, то у истоков всемирной истории, у истоков

жизни, судьбы людей и самих богов, располагаются три старухи-пряхи. Это греческие Мой-

ры и римские Парки, которые прядут нить жизни и нить судьбы — индивидуальной и все-

общей. До сих пор в современном языке существует выражение «нить жизни», уводящее к

тем пряхам. И туда же своими корнями уходит сказка, которая прядет свой рассказ, как Пар-

ки прядут нить жизни. И потому, между прочим, сказку нельзя прерывать. Прервать сказ-

ку — значит оборвать нить жизни, нить судьбы.

Не случайно в русских сказках почетное место занимает Мудрая дева или Вещая же-

на, погруженная в рукоделие, в шитье или в пряжу. В одной древнерусской сказочной повес-

ти, пока эта Дева ткет полотно, перед нею, в лесной избушке, пляшет заяц. Другими словами,

ткачество исполняет роль волшебной музыки, которой повинуется все живое. Мудрая дева

сплетает совместную судьбу с князем, чьей верной и вещей супругой она становится. А пе-

ред смертью втыкает иглу в свое святое шитье и обматывает иглу ниткой. С тем, чтобы после

ее кончины кто-то продолжил шитье. И — продолжил сказку («Повесть о Петре и Февро-

нии»).

Все это звучит весьма многозначительно: и нитка, и иголка. Получается так, что гла-

голы «жить» и «шить» для сказки это как будто синонимы. Человеческая жизнь шьется, то

есть сплетается и связывается единой нитью. Или — что то же самое — прядется и ткется.

Но человеческую судьбу — прядет, ткет или шьет не сам человек, а кто-то другой, какое-то

изначальное и вечное божество, расположенное у корней мироздания. В ходе этого прядения

возникает непрерывная священная ткань мирового жития и сказания.

Разумеется, с течением тысячелетий эту магическую силу сказка утратила. Но долго

еще под пение веретена, под мерное бряцание спиц или посвистывание иглы совершался ис-

полненный важности ритуальный танец рассказывания.

Изумляемся: фантазия! Не фантазия — гарантия. Не узор — забор, оборона: мира в

доме, огня в печи, силы в утробе, зерна в могиле, нацеленной на новую цепь голов и хвостов,

сцепившихся мордами, объединившими хвост и хобот, испускающий пламень цветка, чрева-

того птицей, продолженной пламенем хвоста — головы — хвоста — головы — хвоста — го-

ловы… «Летала сова — веселая голова; вот она летала, летала и села, да хвостиком поверте-

ла, да по сторонам посмотрела, и опять полетела; летала, летала и села, хвостиком повертела

да по сторонам посмотрела…»

После этакой присказки — точнее, в ее кольце, в обрамлении — вступаем в сказку:

второе кольцо, второй проект вечного двигателя: журавль и цапля поочередно ходят друг к

другу свататься — то один раздумал, то другой. «Вот так-то и ходят они по сю пору…»

Идея, мораль? — Одна: непрерывность рассказа, хождения, миропорядка. Сюжет в

данном случае лишь вариация круговой татуировки, орнамента.

Через сказку устанавливается родство слов и понятий: пряжа — сопряжение — супруг

или супруга (сопряженные браком) — суженый или суженая (т.е. будущий супруг, предна-

значенный самой судьбой) — судьба. И сказка, сопрягая свою пряжу, очень часто рассказы-

вает как раз о поисках будущей супруги, то есть суженой, то есть своей счастливой судьбы.

Тут пора вспомнить о кольце как о любимом предмете сказок. Волшебное кольцо, на-

детое на палец, или, в магических целях, перебрасываемое с руки на руку, или катящееся

впереди героя, указывая ему дорогу, — это не просто деталь, которой любит пользоваться

сказка. Но это некий вещественный или символический эквивалент сказки. Волшебное и

словесное кольцо это — сама сказка. Кольцо это вообще первообраз сказки. И поэтому коль-

цо вечно у сказки на уме и на языке. Но ведь кольцо — вместе с тем — это залог любви и

супружества, залог верности и закона. Кольцо это завет, заключенный с Богом или с судьбой.

Кольцо — это союз, это связь — притом связь непрерываемая, нерасторгаемая. И кольцо —

это материальное, предметное олицетворение сказки в каждом ее звене и витке.

На основе непрерывного речевого круговорота сказка, зарвавшись, мечтает создать

некий перпетуум-мобиле, откуда и родились и разошлись по свету все эти безмерные, драз-

нящие воображение, свивающиеся в кольца, расползающиеся лианами циклы — арабские

«Тысяча и одна ночь», индийские «Океан сказаний», — омывающие землю. Раскиданная по

лабиринту и смотанная в клубок — дорога. Кольцо, надетое на палец, на неразлучную связь.

Завивание венков, хороводов. Сакральная плетенка орнамента, опоясывающая горшок и ко-

рабль, не имеющая ни конца, ни начала, с изгороди перенесенная в рукопись, в охранную

грамоту книжной вязи, завязанную раньше, в сказке, посреди лаптей и лукошек, рядом с

пряжей, с нитью судьбы, с Арахной и Пенелопой…

Сказка — точно лунатик, который боится упасть и разбиться, если его вдруг оклик-

нуть не вовремя. Она словно чувствует, что мы не одни, что кто-то важный идет по мере то-

го, как движется речь, проходит сквозь горы, сквозь стены, перекидывает мосты через про-

пасти и переправляется по нити, что тянет и вяжет рассказчик — ему на помощь, нам во спа-

сение. Здесь перебили, а там — упадет, застрянет, и что-то важное в нашей жизни провалит-

ся и развяжется. Но зато, если сказка сказывается, то и там и здесь все идет на лад. И мы мо-

жем спать спокойно, пока она все еще сказывается, и Сова-голова летает, вертя хвостом-

головой, и Журавль с Цаплей ходят напеременку свататься, и мочало висит бесконечно на

дворе у царя Гороха.