Глава шестая. ИКОНЫ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 

Наглядный образ и материальную достоверность религиозным понятиям сообщали

иконы. В них как бы оживали святые. Не разбираясь в тонкостях богословия, народ тем не

менее реально представлял себе и Спаса, и Богородицу, и многих святых угодников.

Сами по себе иконы никоим образом не были произведением народной веры. Это бы-

ла высокая и сложная церковная культура, заимствованная у Византии. На русской земле она

дала оригинальные ростки и плоды, но сохранила официальный статут и создавалась по

строгим канонам. К иконописанию в Древней Руси допускались лишь опытные мастера, ра-

ботавшие под контролем Церкви. А русский народ не представлял ни собственной жизни, ни

православной веры без икон.

С давних времен — и в церковных кругах, и в народной среде — ходили и пользова-

лись особым успехом, и воспринимались с полной верой рассказы о чудотворных иконах и

вообще о чудесах и знамениях, каким икона себя проявляла и утверждала в быту крещеного

народа. Ведь даже само ее красочное вещество способно по временам оживать и подавать

зримые знаки присутствия Бога в этом образе. Известны многочисленные факты, когда ико-

на отвращала свой лик от недостойного просителя или говорила с молящимися. Порой изо-

бражение выходило из доски, причем, выйдя, сохраняло тот же самый вид и образ, в под-

тверждение той божественной реальности, которая стоит за иконой. Согласно православно-

му вероучению, икона не Бог, но через нее и Бог, и все святые могут себя проявлять, ибо она

представительствует Божество. Она канал, или окно, или дверь в потустороннюю реаль-

ность. И потому через икону тот свет особенно полно осуществляет контакты со здешним

миром. Более того, через икону иногда удавалось (разумеется, очень редко) наладить связь

отсюда туда, в потусторонние области, и таким путем узнать волю Божью на то или иное

человеческое предприятие.

Об этом повествует «Сказание о Щилове монастыре в Великом Новгороде». Был в

Новгороде богатый посадник по имени Щил, наживший свое богатство ростовщичеством,

ссужая деньги под очень большие проценты. На свои доходы он решил построить церковь и

тем искупить свою вину перед Богом. Новгородский Архиепископ благословил его на доброе

дело, и храм начали строить. Но пока его строили, Архиепископ вдруг засомневался в право-

те своего решения и как-то, стоя на молитве, мысленно вознегодовал, что Божий храм стро-

ится на деньги, нажитые неправдой. Когда Щил явился к нему с извещением, что строитель-

ство закончено и остается лишь освятить церковь, Архиепископ поставил его на исповедь и

уже досконально выяснил, что все строительство производилось на нечистые деньги. Тогда

он приказал Щилу идти домой и устроить себе гроб в стене собственного дома, а затем об-

лечься в саван, лечь в гроб и заказать над собою надгробное пение. Дальнейшее решение

Архиепископ отдавал на волю самого Господа.

Плача и рыдая, Щил вернулся домой и все исполнил, как ему было предписано. И ко-

гда он лежал в гробу, то во время надгробного пения внезапно скончался, а гроб с его телом

вдруг исчез на глазах у певчих и на его месте разверзлась пропасть. (По логике вещей, легко

догадаться, что Щил вместе с гробом провалился прямо в ад.) Узнав об этом событии, Архи-

епископ пришел в ужас и внутри новопостроенной церкви приказал на стене написать крас-

ками ад, а на дне адском — изобразить Щила, лежащего в гробу. Церковь же повелел опеча-

тать, с тем чтобы туда никто не проник. И стал дожидаться нового проявления воли Божьей.

У посадника Щила оставался единственный сын, который был человеком богобояз-

ненным. Он весьма сокрушался по поводу странной и внезапной кончины отца и пришел к

Архиепископу за советом. Тот ему велел сорок дней молиться и заказывать ежедневно у со-

рока церквей панихиды по умершему. А также раздавать щедро милостыню нищим. Сын все

это исполнил. По прошествии сорока дней Архиепископ послал тайно Архидьякона в опеча-

танную церковь, с тем чтобы тот посмотрел изображение и проверил, все ли там по-старому,

а церковь потом вновь бы опечатал. Архидьякон доложил, что на изображении он увидел

Щила в гробу, но голова у Щила располагается уже вне адской пропасти. Тогда Архиепископ

приказал сыну Щила еще сорок дней молиться и заказывать панихиды. И по прошествии но-

вого срока второй раз послал Архидьякона в опечатанную церковь. На сей раз тот увидал,

что Щил вместе с гробом уже по пояс находится за пределами ада. Архиепископ в третий раз

повелел сыну молиться сорок дней за спасение души отца. И в третий раз посланный Архи-

дьякон увидел, что гроб со Щилом уже полностью вышел за пределы ада. Тогда, поняв, что

душа Щила спасена, Архиепископ распечатал и освятил церковь. Впоследствии на этом мес-

те был основан Щилов монастырь153.

Эта легенда замечательна тем, что между церковным изображением и происходящим

за сценой, за гробом, устанавливается как бы тождество или соответствие. Изображение в

данном случае точно передает реальное положение дел в загробном мире, куда живой чело-

век не может проникнуть, и оно, изображение, изменяется вместе с переменами в потусто-

роннем, невидимом плане бытия. Церковная живопись в полном смысле слова становится

окном в загробное царство. Или, как говорил греческий богослов и один из учителей церкви

Дионисий Ареопагит, иконы содержат в себе не образы окружающего нас земного мира, но

образы мира горнего, небесного. Они, по формуле Дионисия Ареопагита, это «видимые изо-

бражения тайных и сверхъестественных зрелищ».

Однако, предписывая поклоняться иконам, православная церковь не отождествляет

икону с Богом. Бог присутствует в иконе и проявляется через нее, но далеко не полностью.

Если бы Он проявлялся полностью, икона превратилась бы в идола. Икона стоит на границе

описуемого и неописуемого, видимого и невидимого. И, молясь на икону, мы молимся стоя-

щему за ней Первообразу.

Между тем простой народ далеко не всегда разбирался в этой догматике и склонен

был отождествлять иконы с теми, кто на них изображен. Недаром иконы подчас называли

«богами». По словам Адама Олеария, на Руси относились к ним, как к живым существам,

которые все видят и все слышат. Поэтому, например, перед тем как ложиться в постель, муж

и жена завешивают красный угол, чтобы боги не видели срама. Олеарий ссылается также на

рассказ одного датского дворянина, который сам видел, как в русской семье варили пиво и

для того, чтобы пиво лучше сварилось, опускали туда на палке икону.

Понятно, в народной среде, где были живы магические представления, подобные

сдвиги в сторону идолопоклонства случались, и нередко. Все это, конечно, отклонения от

норм церковного православного иконопочитания. Но сами эти отклонения и суеверные из-

вращения были возможны именно потому, что Русь вообще воспринимала икону чрезвычай-

но реально и актуально, как постоянную соучастницу национальной жизни, в особенности в

какие-то трудные или критические времена.

Стоит в этой связи задержаться на литературном документе XVII века — «Повести об

Азовском осадном сидении донских казаков». Эта повесть написана очень живым языком и

рисует нам народную жизнь, правда весьма специфическую, военную, — но в интересующем

нас повороте, в соотнесенности с иконами. Перед нами, можно сказать, открывается тема:

икона и война, и все это в сугубо народном преломлении.

Тут содержится описание реального исторического события — трехмесячной оса-

ды г. Азова турками в 1641 году. Все это облечено в форму донесения царю Михаилу Федо-

ровичу. Историческая подоплека повести такова: казаки самовольно, без согласования с Мо-

сквой, захватили город Азов в устье Дона, служивший важным турецким форпостом в При-

черноморье. Турецкий султан послал под Азов огромную армию — 250 тысяч человек. Каза-

ков было меньше 10 тысяч, но они выдержали осаду и, с тем чтобы удержать Азов далее, хо-

тели передать его Московскому государству. Но Москва, опасаясь войны с Турцией, отказа-

лась принять Азов под свою руку.

Повесть об осадном сидении знакомит нас с весьма своенравной казачьей средой, с

образом жизни этого вольного войска, в большинстве своем состоявшего из бывших беглых

холопов. Вырисовывается колоритный социально-психологический тип — воина и, если вы-

ражаться современным языком, русского патриота, а вместе е тем разбойника и вора по от-

ношению к государству. Определением «вор» награждали тогда не только того, кто что-то у

кого-то украл, но «вор» в старину также — изменник, бунтовщик и всякий, кто посягнул

выйти самовольно за пределы государства. В таком понимании все беглые холопы и все то-

гдашние диссиденты — это воры, пускай они украли всего лишь самих себя из-под власти

государства. Казачья среда — это смесь рыцарского благородства, разбойного удальства и

монашеского аскетизма.

Вот как сами себя аттестуют казаки — в ответ на предложение турецкого султана

сдаться и в напоминание, что они, эти сидевшие в осаде русские люди, на самом-то деле пре-

ступники в глазах Московского государства: «И мы про то сами ж и без вас, собак, ведаем,

какие мы в государстве Московском на Руси люди дорогие и к чему мы там надобны… Го-

сударство великое и пространное Московское многолюдное, сияет оно посреди всех госу-

дарств и орд бусурманских и еллинских и персидских, яко солнце. Не почитают нас там на

Руси и за пса смердящего. Отбегохом мы из того государства Московского из работы веч-

ныя, от холопства полного, от бояр и дворян государевых, да зде вселилися в пустыни не-

проходные, живем, взирая на Бога. Кому там потужить об нас? Ради там все концу нашему.

А запасы к нам хлебные не бывают с Руси николи. Кормит нас, молотцов, небесный царь на

поле своею милостию: зверьми дивиими да морскою рыбою. Питаемся, ако птицы небесные:

ни сеем, ни орем, ни збираем в житницы. Так питаемся подле моря Синяго. А сребро и золо-

то за морем у вас емлем. А жены себе красные любые, выбираючи, от вас же водим».

Иными словами, казаки совершают набеги на турецкие берега, грабят, разбойничают

и берут женщин у турок. А вместе с тем, по собственному самоощущению, они живут со-

гласно евангельской заповеди — как птицы небесные: не жнут, не сеют, не заботятся о зав-

трашнем дне, не накапливают богатства. Легко можно представить, что это значит: грабят и

проматывают награбленное. И чувствуют себя бедными птичками в пустыне, как и повелел

Христос… И вот, оказывается, в этой среде — разбойничьей, рыцарской и несколько мона-

шеской одновременно — необычайным авторитетом пользуются — иконы. Притом иконы

местные, казацкие, принесенные с собою в Азов и здесь же поставленные в виде главной за-

щиты от бусурманской осады. Названы две самые важные для этой среды иконы. Николая-

Чудотворца — по-видимому, потому, что он скорый помощник, а скорая помощь этим лю-

дям крайне необходима. И вторая икона — Иоанна Предтечи, который почитался главным

покровителем донских казаков. Очевидно, потому, что Иоанн Предтеча долгие годы провел,

как аскет, в пустыне, и примеру его следуют казаки, поселившись в пустыне, в безлюдных

местах, на свой страх и риск. А также, может быть, потому Иоанн Предтеча покровительст-

вует казакам, что ему отрубили голову, что, в общем-то, ждет каждого из этой казацкой сре-

ды: либо в битве с турками сложить голову, либо русский царь ее отрубит, как и положено

поступать с разбойниками и с изменниками родине. Так или иначе, но все действие в повести

об осадном сидении вращается вокруг этих двух икон — Николы-Чудотворца и Иоанна

Предтечи. И все повороты судьбы казачьего войска связаны с этими двумя иконами. К ним

прибегают за советом и за помощью; к ним относятся как к живым и реальным существам;

их — Николу и Ивана Предтечу — именуют «казацкими воеводами». Особенно тяжело дон-

ским казакам досталось, когда турки изменили тактику осады и, пользуясь численным пре-

восходством, начали применять эти силы попеременно, днем и ночью, не давая роздыха. Ка-

заки, по своей малочисленности, во время этих штурмов не могли подменять друг друга на

месте сражения и изнемогали от усталости: «И от такова их к себе зла и ухищренного про-

мыслу, от бессония и от тяжких ран своих, и от всяких лютых нужд, и от духу смраднаго

труплова отягчали мы все и изнемогли болезньми лютыми осадными… Ни на единый час

отдохнуть нам не дадут. В те поры отчаяли уже мы весь живот свой и в Азове городе и о вы-

ручке своей безнадежны стали от человек, толко себе и чая помощи от вышняго Бога. При-

бежим, бедные, к своему лиш помощнику, Предтечеву образу, пред ним, светом, росплачем-

ся слезами горькими: „Государь-свет, помощник наш, Предтеча Иван, по твоему, светову,

явлению разорили мы гнездо змиево, взяли Азов город. Побили мы в нем всех христианских

мучителей, идолослужителей. Твой, светов, и Николин дом очистили, и украсили мы ваши

чудотворные образы от своих грешных и недостойных рук. Бес пения у нас по се поры перед

вашими образы не бывало, а мы вас, светов, прогневали чем, что опять идете в руки бусур-

манские? На вас мы, светов, надеяся, в осаде в нем сели, оставя всех своих товарыщев. А то-

пере от турок видим впрям смерть свою. Поморили нас безеонием, дни и нощи безпрестани с

ними мучимся. Уже наши ноги под нами подогнулися и руки наши от обороны уж не служат

нам, замертвели, уж от истомы очи наши не глядят, уж от беспрестанной стрелбы глаза наши

выжгли, в них стреляючи порохом, язык уж наш во устнах наших не воротитца на бусурман

закрычать — таково наше безсилие, не можем в руках своих никакова оружия держать. По-

читаем мы уж себя за мертвой труп… Не бывать уж нам на святой Руси“».

И при этих словах казаки поднимают на плечи свои иконы, Предтечеву и Николину, и

идут с ними на вылазки, бросаются в атаки. И побеждают, поскольку им помогают иконы.

Более того, эти святые — Иван Предтеча и Никола-Чудотворец — самолично участвуют в

битве и сражаются, как воины. В момент сражения казаки их не видят, но видят турки и по-

том спрашивают с ужасом: кто это были такие? И казаки им отвечают с гордостью: то наши

воеводы! Казаки могут судить о небесной помощи также по трупам убитых врагов. Тела пла-

станы и сечены наполы, т.е. разрублены пополам, как не в силах рассечь человеческая рука.

В конце концов, отбив турок, казаки просят царя Михаила Федоровича принять у них

из рук Азов-город, как свою государеву вотчину — «ради светлых образов Предтечи и Ни-

колы, потому что им, светам нашим, угодно тут». То есть, сами иконы выказывают желание

здесь оставаться, и потому следует удержать Азов в православных руках. Себя же казаки,

среди которых не осталось ни одного здорового и непокалеченного человека, просят по-

стричь в монахи и принять в монастырь Ивана Предтечи. «А буде государь нас, холопеи сво-

их далних, не пожалует, не велит у нас принять из рук наших Азова города, заплакав, нам

ево (придется) покинута. Подымем мы, грешные, икону Предтечеву да и пойдем с ним, све-

том, где нам он велит. Атамана своего пострижем у ево образа, тот у нас над нами будет

игуменом, а ясаула пострижем, тот у нас над нами будет строителем. А мы, бедные, хотя

дряхлые все, а не отступим от ево Предтечева образа, помрем все тут до единого. Будет во-

веки славна лавра Предтечева».

Итак, иконы от начала и до конца сопровождают казаков. И потому так прост и пси-

хологически легок переход этих бывших вояк, которых на Руси почитают разбойниками, —

в монахи и отшельники. Ведь они и раньше — в положении вора — рядом с этими иконами,

чувствовали себя отшельниками. Но царь не принял дара и приказал вернуть Азов туркам.

Повесть заканчивается кратким и очень сдержанным резюме, которое, после всех произве-

денных усилий и понесенных страданий, звучит поистине драматически: «в нынешнем

(1642) году, по прошению и по присылки посольства, он, государь царь и великий князь Ми-

хайло Федорович, пожаловал турского Ибрагима салтана царя, велел донским атаманом и

казаком Азов-град покинуть»154.

«Повесть об Азовском осадном сидении» в научной литературе рассматривается

обычно по классу и жанру воинских повестей. Но даже в эту, далекую от церковной жизни,

среду проникают и становятся в ее центре — иконы. В результате повесть о военной осаде и

боевых подвигах с неменьшей силой звучит как рассказ о народном на Руси иконопочита-

нии.