Глава вторая. ЖИТИЕ ПРОТОПОПА АВВАКУМА, ИМ САМИМ НАПИСАННОЕ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 

Образцом такого подъема может служить протопоп Аввакум с грандиозным своим

«Житием» и другими сочинениями. Обычно жития писались о других лицах. И вдруг чело-

век пишет о самом себе, оставляя уникальный документ своей авторской личности и всего

этого времени. Это тот редкий случай, когда собственно народная культура смыкается с цер-

ковной традицией и ее обогащает.

В этом произведении все удивительно. Эпоха, породившая эту книгу, — одна из са-

мых драматических в русской истории. Место написания книги — земляная тюрьма на краю

света, где начинается уже тундра. За спиной у протопопа, когда он писал ее, было уже много

лет заточения, ссылок и всевозможных гонений, а впереди его ждал костер, и он это знал.

Наконец, всего удивительнее сам характер этого человека: сильный, яркий, наделен-

ный несгибаемой волей и страстным темпераментом. Его «Житие» местами принимает ха-

рактер пламенного воззвания. Ибо протопоп Аввакум, сидя в яме, умудрялся свои рукописи

переправлять единоверцам, руководя ими на далеких расстояниях. И вместе с тем его «Жи-

тие» — это последнее слово человека перед смертью, это отчет Богу о том, как он, протопоп

Аввакум, прожил свою жизнь.

Задержусь на одном эпизоде. Речь идет о раннем периоде гонений на старообрядцев, о

50-х годах, когда протопоп Аввакум вместе с семьей был сослан сначала в Сибирь, а потом

еще дальше, в Даурию, говоря по-современному, в Алтайский край, в Забайкалье, на верхо-

вья реки Амур, на границу с Монголией. Там он попал под начало воеводы Афанасия Паш-

кова, который с казачьим отрядом совершал далекие экспедиции по освоению новых земель.

У ссыльного протопопа сразу не сложились отношения со своенравным начальником,

обладавшим неограниченной властью. Аввакум его обличал и пытался усовестить в само-

управстве. Так, он вступился за нескольких бедных вдов, которых Пашков хотел насильно

выдать замуж за своих казаков. Протопоп Аввакум, как ссыльный священник, прикоманди-

рованный к этому отряду, тому препятствовал. Тогда разъяренный Афанасий Пашков согнал

его на берег. Они двигались водою — на лодках и дощанниках, а тут, высаженный на берег

вместе с семьей, Аввакум должен был идти пешком по диким берегам. И он направил Афа-

насию Пашкову обличительное послание:

«И аз ему малое писаньеце написал, так начинается:

„Человече! убойся Бога, седящего на херувимех и прозирающего в бездны, Его же

трепещут небесные силы и вся тварь со человеки, един ты презираешь и неудобство показу-

ешь“, — и прочая: там многонько писано; и послал к нему. И вот бегут человек с пятьдесят:

взяли мой дощанник и помчали к нему, версты три от него стоял. Я казакам каши наварил да

кормлю их; а они, бедные, и едят и дрожат, а иные, глядя, плачут на меня, жалеют по мне.

Привели дощанник; взяли меня палачи, привели перед него (Пашковым). Он со шпагою сто-

ит и дрожит; начал мне говорить: „Поп ты или распоп?“ (распоп — расстриженный поп, ли-

шенный духовного сана, но Аввакум тогда еще не был расстрижен. — А.С.). И аз отвещал:

„Аз есмь Аввакум протопоп; говори: что тебе дело до меня?“ Он же рыкнул, яко дикий зверь,

и ударил меня по щеке, и по другой, и паки в голову, и сбил меня с ног, и чекан (топор) ухва-

тя, лежачева по спине ударил трижды и, раздевши, по той же спине семьдесят два удара кну-

том. А я говорю: „Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помогай мне!“ Да то ж, да то ж бес-

престанно говорю. Так горько ему (Пашкову), что не говорю: „Пощади!“ Ко всякому удару

молитву говорил, да посреди побоев вскричал я к нему: „Полно бить-тово!“ Так он велел пе-

рестать. И я промолвил ему: „За что ты меня бьешь? Ведаешь ли?“ И он паки велел бить по

бокам, и отпустили. Я задрожал и упал. И он велел меня в казенный дощанник оттащить:

сковали руки и ноги и кинули. Осень была, дождь на меня шел, всю ночь под капелию ле-

жал. Как били, так не больно было с молитвою тою; а лежа, на ум взбрело: „За что ты, Сыне

Божий, попустил меня ему таково больно убить? Я ведь за вдовы Твои стал! Кто даст судию

между мною и Тобою? когда воровал (в значении обманывал, грешил. — А.С.), и Ты меня

так не оскорблял, а ныне не ведаю, чем согрешил!“ Будто добрый человек — второй фарисей

с говенной рожею, — со Владыкою судиться захотел… Увы мне! Как дощанник-от в воду-то

не погряз со мною? Стало у меня в те поры кости щемить и жилы тянуть, и сердце зашлось,

да и умирать стал. Воды мне в рот плеснули, так вздохнул, да покаялся перед Владыкою, и

Господь-свет милостив: не поминает наших беззаконий — покаяния ради; и опять не стало

ништо болеть»181.

Попробую разобраться в этом повествовании: ведь оно нам интересно не просто как

событие из жизни Аввакума, но как явление художественного стиля. В сравнительно не-

большом по объему тексте раскрывается весь человек: человек в своих самых разнообразных

психологических измерениях и колебаниях самого широкого диапазона. Тут и надменный,

учительский, авторитарный тон послания к Пашкову, как и подобает выступать духовному

лицу в обличении сильных мира сего. Тут же легкая ирония над собой: многонько-таки рез-

ких слов написал протопоп в своем посланьице, за что и поплатился. И стойкость в перене-

сении мучений, нежелание просить помилования, и все же как бы небрежно брошенное или

нечаянно вырвавшееся восклицание, а когда перестали бить — попытка взять словесный ре-

ванш, за что следуют новые побои. А затем, в мысленном разговоре с Богом, диапазон пси-

хологических колебаний еще шире. Гордый спор с Богом в духе библейского Иова, готов-

ность судиться с Богом за свою правоту — и тут же сознание нелепости подобного спора,

чувство своей ничтожности и греховности и удивление, как Господь Бог тотчас не утопил

его вместе с дощанником за такие кощунственные мысли… И крайнее самоуничижение, и

вновь светлое славословие Богу…

Такого сложного психологического рисунка мы не встретим в старинных житиях

Древней Руси. И возникает законный вопрос: не противоречит ли автопортрет Аввакума

средневековым канонам и представлениям? На мой взгляд, не противоречит, если мы учтем

всю сложность жизненной ситуации, в которую поставлен историей и собственной судьбой

протопоп. С одной стороны, он по своему самоощущению один из немногих духовных лиц и

священнослужителей, оставшихся верными Богу и старине, и эту линию праведного религи-

озного сопротивления он проведет до конца. И будь на его месте какой-то другой подвиж-

ник, которого бы Аввакум описывал со стороны, он бы его прославил и превознес за правед-

ность в обычном житийном стиле. И получился бы куда менее конкретный и сложный и куда

более условный, схематический, идеализированный образ, которых так много в обычных

житиях. Но в том-то и дело, что Аввакум рассказывает здесь о себе, и поэтому он должен

быть бдителен и постоянно себя контролировать, одергивать и не заноситься в своей правед-

ности. И потому он кается и разоблачает себя, для чего ему требуется и глубокий внутренний

самоанализ, и даже снижающий юмор по отношению к себе, несчастному грешнику. Все эти

крайние точки в колебании оценок человека мы встречаем в средневековой литературе, но

встречаем, как правило, в разъединенном виде. Для этой литературы характерно и самоума-

ление автора, и воспевание чьих-то чужих заслуг. Но в данном случае эти оценки пересек-

лись в личности одного человека, автора жития, который и являет собою образец праведно-

сти, и в то же время, как подобает праведному христианину, сознает всю глубину собствен-

ной греховности. В результате появляется сложный психологический портрет — на скреще-

нии нескольких канонов, которые, так сказать, совмещает в своем лице Аввакум.

Также и картина физической расправы Пашкова с протопопом, представленная с не-

обыкновенной реалистичностью, вместе с тем вполне канонична. Канонична в том отноше-

нии, что Аввакум поступает здесь как типичный средневековый человек и писатель, фикси-

рующий точное число ударов и увечий, нанесенных ему за праведность. Опять же, поскольку

это относится к нему персонально, Аввакум не превозносится, не идеализирует себя, но все

раны, полученные за веру, он учитывает и фиксирует.

В целом «Житие Аввакума» и строится на подробном исчислении всевозможных мук

и казней, которые он претерпел. Ибо Аввакум собственную жизнь измеряет суммой полу-

ченных им и тщательно подсчитанных и описанных побоев, ран, лишений, которые исходят

от врагов Бога и благочестия. Сама конкретность нарисованной им картины во многом про-

диктована необходимостью точно изобразить все хождения Аввакума по мукам и предста-

вить их как своего рода послужной список. В сущности, я бы сказал, сам реализм этого жи-

тия во многом измеряется размерами выпавших на долю автора мучений. И даже широта на-

рисованной здесь картины мира этим обусловлена.

В самом деле, «Житие Аввакума» отличается поразительной широтой, панорамно-

стью изложения, и такого мы не встречаем в других произведениях древнерусской литерату-

ры подобного жанра. Тут и Москва, и Даурия, и Сибирь, и северная река Мезень, и Пусто-

зерск — вся страна, вся Русь расстилается перед нами. И странно об этом читать, на это

смотреть. Ведь человек сидит уже много лет в земляной тюрьме, он света не видит, неба не

видит, а в эту яму вмещается огромный мир, вплоть до разнообразных пейзажей. И мы по-

ражены этой вместительностью ямы, где писал Аввакум свое «Житие».

Но если присмотреться внимательнее к этой панораме, то можно убедиться, что она

очерчивается и, по сути, исчерпывается трассой вынесенных Аввакумом страданий и казней.

Это совсем не живописание природы в нашем понимании. Картины природы или какой-то

ландшафт включаются в его повествование на том основании, что этот ландшафт, фигураль-

но выражаясь, он исходил кровавыми ногами, что вот здесь он чуть не умер с голоду, а там

его едва не задрали дикие звери. Аввакум никогда не изображает ту или иную местность

только потому, что он впервые попал туда и она стала предметом его наблюдения или изуче-

ния, как это сделал бы на его месте всякий автор нового времени. Любая местность в его со-

чинении, вся топография и вся география помечены кровью. Что это, спрашивается, — ланд-

шафт? Нет, это Крестный путь по ландшафту, который только потому и попадает в поле зре-

ния Аввакума. Когда мы читаем его «Житие», мы должны всегда помнить в какой обстанов-

ке оно писалось — в земляной тюрьме в тесноте, где несколько человек ждут своего послед-

него часа. Отсюда такие подробности в исчислении своих грехов и успехов. Вся жизнь про-

носится перед мысленным взором Аввакума — не просто как серия эпизодов и разрозненных

воспоминаний, но как целенаправленный и продуманный путь, который и привел его сюда, в

эту живую могилу в Пустозерске, где он сейчас находится, и дальше, в виде мысленной пер-

спективы, приведет на Страшный Суд, к самому Господу Богу, где и оценится значение всех

этих перенесенных страданий. Это не летописное созерцание исторического отрезка, кото-

рому он был свидетель, но поспешное подведение итогов собственной жизни и сведение по-

следних счетов с друзьями и с врагами. По степени напряженности в выяснении отношений с

людьми своего времени, притом по самому большому счету Божьего суда, — «Житие прото-

попа Аввакума» можно сравнить с «Божественной комедией» Данте.

Узкая щель на краю света, куда посажен Аввакум, психологически и творчески оказа-

лась чрезвычайно широкой. Она вместила все то существенное, что было на его веку и что

еще будет, по его мнению, дальше в эти последние времена царства антихристова. Более то-

го, сидя в этой дыре, протопоп Аввакум порою достигает какой-то высшей мистической точ-

ки религиозного понимания или видения, с которой ему внезапно открывается вся вселенная.

Выражаясь интеллектуальным языком, «я» Аввакума в какой-то момент просветления на-

столько расширилось, что отождествилось с космосом или, как говорят теософы, обрело

«космическое сознание», в котором все есть «я» и «я» есть во всем. Вероятно, это произошло

потому, что тюрьма, где пребывал Аввакум, была закрыта от света, как бы выключена из

жизни, а человек, в ней находящийся, по своему жизненному опыту и духовному кругозору

был огромен. И вот он еще более расширился, даже как бы и телесно, распространился и за-

ключил в себя, в свои границы, весь мир. Пережитый тогда опыт откровения описан Авваку-

мом с поразительной силой и достоверностью, на что были способны лишь редкие мистики

Средних веков и первых веков христианства. Аввакум рассказывает, что вскоре после пере-

вода в Пустозерскую тюрьму он начал поститься:

«В великий пост, на первой недели, по обычаю моему, в понедельник хлеба не ел, и во

вторник, и в среду, и в четверток; в пяток же начал… псалмы Давыдовы пети, и прииде на

меня озноба зело люта, и на печи зубы мои разбила с дрожи. Я же, лежа на печи, в уме моем

глаголю псалмы, поскольку от Бога дано Псалтырь наизусть глаголати; и толико изнемог те-

лом, что уже отчаялся в жизни своей, уже дней десять и больше не ел… И Божиим благово-

лением в ночи вторые недели против пятка распространился язык мой и бысть зело велик,

потом и зубы быша велики, а вот уже и руки, и ноги, потом весь широк стал и пространен,

под небесами по всей земле распространился, а потом Бог вместил в меня небо и землю и

всю тварь… И длилось это время полчаса и больше, а потом встал от одра моего легко и по-

клонился до земли Господу, и после того посещения Господня начал хлеб есть во славу Бо-

жию»182.

Тот же эпизод Аввакум пересказывает в челобитной, посланной царю Алексею Ми-

хайловичу, и там обращается к царю: «Видишь ли, самодержавие? Ты владеешь на свободе

одною русскою землею, а мне Сын Божий покорил за темничное сидение и небо и землю;

ты, от здешнего своего царства пойдя в вечный дом свой, возьмешь только гроб и саван, аз

же, присуждением вашим, не сподоблюся савана и гроба, но голые кости мои псами и пти-

цами небесными растерзаны будут и по земле влачимы; так добро и любезно мне на земле

лежати и светом одеянну и небом прикрыту быти, небо мое, земля моя, свет мой и вся

тварь — Бог мне дал…»183

Далее Аввакум ссылается на то, что подобные же видения в древности имели некото-

рые угодники Божий — когда душа человека расширяется до размеров вселенной и вмещает

ее в себя. «А ныне, чаешь (думаешь), изнемог Бог? Нет, нет, тот же Бог тогда и ныне!..» Вся

фабула «Жития Аввакума» с описанием его страданий, подвигов и чудес, пережитых им, и

направлена на то, чтобы доказать: не изнемог Бог и ныне продолжает творить Свою волю

через людей, Ему угодных, — в частности, через Аввакума.

Необыкновенный драматизм и реализм отдельных сцен заставляет ученых чаще всего

рассматривать «Житие протопопа Аввакума» как художественную форму, переходную к ли-

тературе нового времени, как своего рода мост от древнерусского жития к современному ро-

ману. Я не разделяю этих воззрений и считаю возможным рассматривать «Житие Аввакума»

целиком и полностью в рамках древнерусской традиции. Оно, на мой взгляд, тянет не впе-

ред, к современному роману, а назад, к истокам житийного жанра, к истокам средневекового

канона. Но откуда же тогда в нем такая яркость, живость, реализм, такая сгущенная и точная

документальность и, наконец, крайний эгоцентризм повествования, сосредоточенного на

портрете автора и на его индивидуальном пути?

Здесь проявилась прежде всего уникальность самой исторической ситуации периода

раскола применительно к старообрядческим кругам. В этих кругах на какое-то время берет

верх и воскресает литературная традиция Древней Руси и даже более ранняя, восходящая к

первым христианским житиям и к Деяниям апостолов. И хотя в целом древнерусская куль-

тура в эту пору, в конце XVII века, явно склоняется к закату, старообрядческая литературная

ветвь представляет собою тогда счастливое исключение и вновь зацветает старинной книж-

ностью. В этом свете «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное», и надлежит рас-

сматривать не как промежуточное или переходное явление к каким-то новым художествен-

ным формам, но как великое увенчание старой традиции. Более того, «Житие Аввакума» это,

быть может, самая высокая точка в литературном развитии Древней Руси.

В тех условиях, понятно, в староверческой среде возрождается самый главный, самый

центральный жанр средневековой литературы — жанр жития. Но возрождается не только

чисто литературно, эстетически — он возрождается жизненно, физически, актуально. Ведь

ситуация раскола несколько напоминает времена первых христиан, которые терпели муче-

ния за веру. И вот снова настал такой час и, естественно, что на этой основе возникает тра-

диционное житие, отмеченное, однако, очень живым и непосредственным опытом, посвя-

щенное не каким-то далеким святителям, а святителям и мученикам сегодняшнего дня. Жи-

тийный жанр возрождается у старообрядцев как «хроника текущих событий». В центре вни-

мания оказываются не какие-то отвлеченные рассуждения о святости, а живой пример муче-

ничества и живой портрет человека, жертвующего собой за веру.

Отсюда же поразительный эгоцентризм «Жития Аввакума», в котором сказались не

только исключительность личности протопопа, и, конечно же, совсем не его гордыня, не са-

молюбование (никакого любования собою у него нет). А в этом эгоцентризме, в этой апелля-

ции к самому себе проявилась крайность ситуации, крайность исторического конца, уничто-

жения старой веры, когда, как во всякой крайней ситуации, человеку приходится аргументи-

ровать последним доводом, который у него остался в запасе, — доводом собственного лица и

поступка, слитным в тех условиях, разумеется, с доводом древнерусского и вообще христи-

анского канона. Ко всему «Житию» можно было бы поставить эпиграфом слова из того же

сочинения:

«Сице (так) аз, протопоп Аввакум, верую, аще исповедаю, с сим живу и умираю».

Интересно наблюдать, как традиционные сюжетные схемы, заимствованные из древ-

них книг, наполняются у Аввакума конкретным материалом собственного опыта. Скажем,

традиционная антитеза богача и нищего Лазаря, весьма популярная на Руси, как это мы ви-

дели на примере духовных стихов о Лазаре, восходящих к евангельской притче, где нищий

Лазарь лежит у ворот богача и мечтает напитаться крошками, падающими с пиршественного

стола, а раны его тем временем лижут собаки. Аввакум, конечно же, прекрасно знал эту

притчу, но под его пером эта традиционная антитеза на тему богача и нищего представлена в

виде картины, списанной непосредственно с натуры, и сопровождается анализом собствен-

ной психологии, с горьким юмором по своему адресу:

«…Привезли в Братской острог, кинули больного в студеную башню. И сидел до Ро-

ждества, мерзнул на морозе семь недель. Только и одежды кровавый кафтанишко, да Бог

грел: в соломке лежал. Да после шубенку дали, утомя гораздо. Гной по всему и вши, и мыши,

и стужа, и есть хочется. В щелку гляжу, а у Пашкова тато пекут да жарят и носят на блюдах,

и пиют, и веселятся. А ко мне никто не заглянет, ничево не дадут — дураки! Я бы хотя блю-

до то полизал или помоев тех испил, — льют на землю, а мне не дадут. Всяко бродит на уме

том»184.

Обычно древнерусские авторы мыслят и пользуются каноническими стереотипами в

изображении своих душевных движений и поступков. Но здесь, в условиях раскола, христи-

анский канон постигается и оценивается наново, через осмысление своей веры, своего пове-

дения, своей психологии. К этому необходимо прибавить, что подобное осмысление произ-

водится перед лицом смерти, перед лицом предполагаемого конца мира и перед лицом Бога.

Отсюда необыкновенно сгустившийся биографизм и документализм старообрядческой лите-

ратуры в целом и «Жития Аввакума», в частности. Ведь герои и авторы здесь это непосред-

ственные участники и свидетели кровавой борьбы, живущие в пограничное для них время.

Читая «Житие Аввакума», мы присутствуем при необычайном всплеске конкретности

и фактографичности изложения. С этим же связан поразительный самоанализ автора, кажет-

ся, даже не свойственный человеку Средних веков. И вот оказалось, свойственный, только

далеко не всегда попадавший в письменную литературу, поскольку был связан с вещами

второстепенными и субъективными. А тут эта субъективность выдвинулась на передний

план, и автор стремится не только зафиксировать, но и обосновать свои поступки и мотивы

поведения, а для этого необходимо проникнуть в собственную душу, разложить ее, показать

все хорошее и все дурное, что скрыто в ней, демонстрируя очень подробно, развернуто и не

какими-то шаблонами, а на конкретных примерах. Традиционный жанр жития осложняется в

результате исповедью Аввакума. Его книга — исповедь, но исповедь особого рода.

Во-первых, это исповедь перед смертным часом, а значит — предельно откровенная,

честная и прямая. К тому же, в земляной тюрьме, где пишется эта вещь, рядом с Аввакумом

сидит его единоверец, друг и духовник — старец Епифаний, которому он исповедуется — и

устно, и письменно, который периодически читает это житие Аввакума, по мере того как оно

пишется, комментирует его и даже вносит своею рукой собственные пометки в эту рукопись.

Понятно, что Аввакум ничего не может и не хочет здесь утаивать.

Во-вторых, особенность его исповеди состоит в том, что она касается не просто пове-

дения человека, его биографии вообще, но связана прочнее всего с проблемами веры и путя-

ми борьбы за эту веру. Также и собственная психология интересует Аввакума не сама по се-

бе, как она интересовала бы современного автора, но сугубо целенаправленно и в тесном со-

пряжении с теми же проблемами веры. Отсюда монолитность его «Жития». Это не просто

мемуары о том, что с ним случалось в жизни или что он видел на своем веку, но рассказ о

своей священнической деятельности, о пути, который ему предуказан Богом. В итоге «Жи-

тие протопопа Аввакума» позволяет увидеть и понять, что же это были за люди, вступившие

в конфликт с государством и реформированной церковью во имя старой веры.

Применительно к этой книге справедливо говорят о реализме. Действительно, от нее

исходит какое-то излучение подлинности, предметности, достоверности всего происходяще-

го. Но это реализм особого рода, это средневековый реализм, а не просто правдивое описа-

ние каких-то бытовых подробностей, заимствованных из жизни. И потому сами эти бытовые

подробности становятся подтверждением того или иного канона или сопровождают явления

чудесные, сверхъестественные. Аввакум постоянно перемежает и перемешивает эти два пла-

на — естественное и сверхъестественное, повседневный, низменный быт и чудо. В результа-

те следствием чуда и его конкретным проявлением и удостоверением очень часто становится

вполне материальный предмет, сопряженный чаще всего с бытом узника или ссыльного.

Иными словами, быт и чудо, земля и небо тесно соседствуют в его житийном повествовании,

переходят одно в другое, и небесная помощь выступает в самом вещественном виде и в сти-

листически сниженном выражении и окружении. Например, протопоп Аввакум сидит в

тюрьме, в полной темноте, прикованный цепью, и страдает от холода, и вдруг ему является

ангел, хотя в потемках Аввакуму не удается разглядеть облик этого небесного помощника.

Ангел приносит ему поесть — сует ложку в руку, дает немного хлебца и щей. По этому по-

воду Аввакум радостно восклицает, повторяя слова ангела: «зело превкусны, хороши щи-

то!»185 То есть, чудо проявляется в самом простом, безыскусственном, материальном и сти-

листически низком виде, что и становится лучшим подтверждением чуда. Это и есть типич-

ный средневековый реализм, получивший у Аввакума развитие. Подобное соседство высоко-

го и низкого плана, грубо материального и спиритуального, небесного ничуть не шокировало

средневековых авторов. Ибо Бог тогда стоял очень близко к человеку и проявлял себя на ка-

ждом шагу. Вот и в «Житии Аввакума» Божья помощь дает о себе знать повсюду — и в са-

мых невероятных, сверхъестественных проявлениях, и в таких жизненных мелочах, которые

порою и чудом-то назвать трудно в полном смысле слова, настолько оно предстает в повсе-

дневном и в приземленном образе.

Среди прочих эпизодов долгого путешествия по Сибири и Даурии Аввакум вдруг с

умилением вспоминает о чудесной курочке, которая помогала им спасаться от голода. Ку-

рочка эта была черненькая и приносила в день по два яичка, на прокормление детям. Божиим

повелением она это делала; Бог так строил. Потом эту курочку нечаянно, грешным делом,

задавили, когда везли на санях. «И нынче, — говорит Аввакум, хотя с той поры прошло уже

двадцать лет, — мне жаль курочки той, как на разум придет. Сто рублев при ней плевое дело.

А та птичка одушевленна, Божие творение, нас кормила, а сама с нами кашку сосновую из

котла тут же клевала»186. А если случалось рыбки поймать, то и рыбку клевала. А досталась

эта курочка Аввакуму не совсем обычным образом. У одной боярыни стали куры болеть,

слепнуть, околевать. Боярыня собрала их в короб и принесла Аввакуму, чтобы тот помолил-

ся о курах. Он отслужил молебен, окропил святой водой, потом сходил в лес, соорудил им

корыто и отослал назад, и куры исцелели Божиим мановением. Из того племени и была авва-

кумова курочка…

Вот эта густота бытовых подробностей и простота их, так же как простота изложения,

кажутся чем-то необыкновенным в сочинении Аввакума, которое при всем том принадлежит

к традиционному житийному жанру. Между тем староверческой литературе вообще, в це-

лом, свойственны эти черты, как присуща ей тесная связь религии с народным бытом и с на-

родной почвой. Ведь старообрядчество боролось с официальной церковью и, в значительной

мере, как подлинно русская, исконно русская и потому народная вера. Холодной греческой

образованности оно противопоставляло старину, еще теплую тогда и живую в народном бы-

ту. Эту связь с народом староверческая литература наглядно доказала самим стилем, языком

многих произведений той поры, а не одним только «Житием Аввакума».

В качестве параллельной иллюстрации приведу небольшую главу из другого старооб-

рядческого жития. Это малоизвестное «Житие преподобного Корнилия», которое относится

к той же эпохе. Глава называется «Сказание о ловитве рыбы». А связано это событие — ло-

витва рыбы — с тем обстоятельством, что преподобный Корнилий скрывался в лесах по се-

верным озерам. Однажды «вопросил Корнилий ученика своего Пахомия: есть ли у тебя икра

к завтрему? Завтре праздник праведного Лазаря, устав разрешает на икру, а в неделю цвето-

носия (в вербное воскресенье. — А.С.) и на рыбу. Пахомий же отвечал: „Отче честный, отку-

да мы возьмем икру и рыбу, когда вокруг нас зима, и ловить негде и нечем, а запасов не име-

ем?“ Тогда сказал отец Корнилий Пахомию: положи начало молитвы и возьми пешню, и ло-

пату, и крюк, и иди на озеро, над ручьем и, прорубив лед, спусти крюк, ныне весна, тут рыба

держится. Пахомий же глаголя: „А чем, отче, наживить?“ Отец же, выслушав это, взял мел-

кой ржаной муки, сделал своими святыми руками тесто, наподобие рыбки, и, воздев на крю-

чок, передал Пахомию. Приняв же, Пахомий положил начало молитвы, взял благословение и

приходит на указанное место. Прорубил прорубь, вычистил, по повелению отца, и, дважды

опустив крюк с наживкою, на третий раз тотчас, молитвами отца Корнилия, извлек рыбу, на-

зываемую щука, мерою в аршин с четвертью. И, радуясь, поспешил к отцу Корнилию с ры-

бою. Отец же Корнилий встретил Пахомия перед келией таковыми словами и гласом: „Осет-

ра батько несет! осетра батько несет!“ Принял у Пахомия рыбу, распорол ее брюхо, обнару-

жил в ней довольно икры, налил великую чашу и рыбу изсек на части. В тот же день пришли

гости: Василий Иванович Быков с келейниками… И праздновали Лазарево воскресение и

неделю цветоносия, довольствовалися икрою и рыбою, благословляя Христа за чудесное да-

рование, не лишающего блага уповающих на Него»187.

В сущности, вся эта незамысловатая история с чудесно пойманной рыбой-щукой

очень похожа на историю с чудесной курочкой у протопопа Аввакума. И там, и тут чудо не-

посредственным образом граничит с бытом, и этот быт изображается чрезвычайно подробно

и любовно, в чем и состоит наивная прелесть этих повестей. Также этот текст и по своему

языку очень близок Аввакуму. Близок, в частности, смелым и непосредственным введением

народного просторечия, разговорных оборотов, вроде радостного восклицания преподобного

Корнилия: «Осетра батько несет! осетра батько несет!»

Реализм «Жития Аввакума» в значительной мере и крепится, и поддерживается его

языком — народным, сочным, простым, с обильным введением низких слов и даже вульга-

ризмов. Этому способствовал ряд обстоятельств.

Во-первых, на наше счастье, Аввакум был малообразованным человеком, не слишком

просвещенным. Разумеется, Аввакум хорошо знал Святое Писание и некоторые другие свя-

тоотеческие источники. Но в принципе он отталкивался от книжной, греческой премудрости,

от высокой богословской образованности и риторики и апеллировал к русскому природному

языку, так же как к русской народной вере по старому обычаю. Соответственно, и собствен-

ный свой стиль и язык он называл «просторечием» или, по его собственному ироническому

выражению, «вяканьем». И этим «вяканьем» наполнено его «Житие».

Во-вторых, широкому проникновению живого, разговорного слова в письменную

речь содействовали сами условия, в которых создавалась эта книга. Ведь Аввакум тогда, на-

поминаю, сидел в тюремной яме бок о бок со своим другом и духовником — старцем Епи-

фанием, которому он исповедовался и рассказывал свою жизнь. Сам текст его «Жития», по

всей вероятности, сочинялся и складывался большею частою как письменное переложение

этих устных рассказов протопопа. И читая его «Житие», мы постоянно ощущаем, что Авва-

кум как будто обращается к своему слушателю и собеседнику. Это определяет строй повест-

вования, во многом разговорный. Над всем текстом веет дух самого непосредственного че-

ловеческого общения.

В-третьих, такой речевой живости способствует во многом сам индивидуальный ха-

рактер протопопа Аввакума — характер очень подвижный, бурный, способный к резким и

внезапным скачкам от гнева к покаянию, от строгого наставления к самоиронии. От высоких

пророчеств Аввакум то и дело переходит к грубой или простодушной брани, а молитвенные

обороты и формулы сопровождаются низменными подробностями его гнойного и вонючего

тюремного существования. Все это немедленно отражается на его интонации, которая колеб-

лется в очень широком диапазоне, то и дело меняется и как будто играет всеми красками ре-

чи. Вот два отрывка из посланий Аввакума, где встречаются весьма грубые выражения. Од-

нако в старину эти слова звучали не столь уж непристойно и ими широко пользовались даже

при царском дворе, где господствовали довольно простодушные нравы.

Оба послания написаны в Пустозерской тюрьме и адресованы единоверцу Аввакума и

его соратнику Симеону. Но через Симеона они обращены и к другим верным христианам,

так что представляют собою образец широкой религиозной публицистики протопопа Авва-

кума. Помимо того, первое послание Симеону содержит и совершенно конкретный адрес или

как бы частное письмо, направленное персонально двум ученицам и последовательницам

Аввакума из высшей боярской знати. Это боярыня Морозова и княгиня Урусова, также на-

ходящиеся под арестом и подвергаемые мучениям за старую веру, впоследствии погибшие.

Уже один этот факт говорит, как далеко проник раскол, коснувшись кое-где даже боярской

знати. Упомянутая здесь Прокопьевна — это знаменитая Феодосия Прокопьевна Морозова,

хорошо известная по картине Сурикова «Боярыня Морозова», где ее везут под конвоем по

Москве в простых крестьянских санях, закованную в цепи, а она, обратившись к толпе вос-

пламененными очами, воздела к небу руку с двуперстным крестом. Аввакум пишет Симеону,

а через него и другим своим последователям (интонация, исполненная необыкновенно ост-

рых, контрастных психологических и стилистических движений):

«Я ведь не богослов, что на ум напало, я тебе то и говорю188. Горазд я, Симеон, есть да

спать, а как ветхая-та испражнять?189 Покой большой у меня и у старца190 милостию Божиею,

где пьем и ядим, тут, прости Бога ради, лайно испражняем, да складше на лопату, да и в

окошко. Хотя воевода тут проходит, да нам даром. Мне видится, и у царя Алексея Михайло-

вича нет такого покоя.

Еретики, собаки! Как то их диявол научил: жива человека закопай в землю! Хлебом

кормят, а срать не пускают!

Как-то бедная боярыня мучится с сестрами? Так ведь нешто! О миленькая моя, не

твое бы дело-то! Ездила, ездила в каретах, да и в свинарник попала, друг мой милой! Кормят,

кормят, да в лоб палкой, да и на огонь жарить. А что ты, Прокопьевна, не боисся ли смерти-

то? Небось, голубка, плюнь на них, мужествуй крепко о Христе Исусе! Сладка ведь смерть

та за Христа-света. Я бы умер, да и опять бы ожил, да и паки умер — по Христе, Бозе на-

шем».

Надо же представить: когда Аввакум это писал, всем им грозил костер. И потому он

подготавливал своих сторонников — к огненной смерти. И ради ободрения сравнивал этот

костер с библейской печью в Вавилоне:

«А в огне том, здесь небольшое время потерпеть, аки оком мигнуть, так душа и вы-

ступит! Разве тебе не разумно? Боишься печи той? Дерзай, плюнь на нее, небось! До пещи

той страх-от, а егда в нее вошел, то и забыл вся».

Эти слова он вскоре подтвердил собственным примером и, вместе со своими товари-

щами по тюрьме, бесстрашно взошел на костер. Во втором послании Симеону Аввакум ри-

сует будущую загробную судьбу царя Алексея Михайловича, которого он выводит под на-

рицательным именем языческого царя Максимилиана. К этому времени царь Алексей Ми-

хайлович еще не умер, а протопоп Аввакум уже изображает его посмертные мучения. И с

такими же словами, кстати, он не боялся обращаться к самому царю в посланиях, которые он

ему периодически направлял из Пустозерской тюрьмы, еще и еще раз склоняя вернуться к

старой вере.

«А мучитель ревет в серном адском огне. На-вось тебе столовые, долгие и бесконеч-

ные пироги, и меды сладкие, и водка процеженная с зеленым вином! А есть ли под тобою,

Максимиян, перина пуховая и возглавие (подушка)? И евнухи опахивают твое здоровье, что-

бы мухи не кусали великого государя? А как там срать тово ходишь, спальники-робята под-

тирают ли гузно то (зад) у тебя в аду том огненном? Сказал мне Дух Святый, нет-де там уж у

вас робят тех, все здесь остались, да уж-де ты и не серешь кушанья тово, помаленьку самого

кушают черви великого государя. Бедной, бедной, безумное царишко! Что ты над собою

сделал! Ну, где ныне светлоблещающиеся ризы и уряжение коней? Где златоверхие палаты?

Где строение сел любимых? Где сады и ограды? Где багряноносная порфира и венец цар-

ской, бисером и камением драгим устроен? Где жезл и меч, коими содержал царствия держа-

ву? Где светлообразные слуги, что, яко ангелы, пред тобою оруженосны попархивали в бле-

щащихся ризах? Где все затеи и заводы (заведения, обычаи) пустошного сего века, в которых

ты непрестанно упражнялся, оставив Бога, и служил яко идолам бездушным? Сего ради (по-

тому-то) и сам ты отринут от лица Господня во ад кромешный. Ну, сквозь землю пропадай,

блядин сын!»

И это пишет узник о царе всея Руси! Какова дерзость! Ну а какова дерзость — таков и

язык…

Власти не могли выдержать обличений Аввакума. И потому приговорили его с това-

рищами к сожжению на костре. Обвинение гласило: «за великие на царский дом хулы сжечь

их». Это было исполнено 1 апреля 1682 года в городе Пустозерске. На площади поставили

сруб из дров, куда и взошли эти люди. Говорят, когда огонь охватил казнимых, один из них

закричал от боли. Протопоп Аввакум наклонился над ним и стал увещевать, успокаивать…

На эту тему существует несколько народных преданий. Согласно одному из них, Аввакум,

взойдя на место казни, сложил двоеперстный крест и обратился к народу: — Будете этим

крестом молиться — вовек не погибнете. А оставите двоеперстие — город ваш песком зане-

сет (вариант: без огня сгорит). А как погибнет ваш городок — тут и свету конец…

Предсказание это отчасти оправдалось. Города Пустозерска больше нет. Нам посчаст-

ливилось там побывать в 1959 году. Попасть туда нелегко. Вокруг непроходимые болота. Но

пешком, окружным путем, а потом на лодке, нам удалось наконец туда добраться и ступить

на островок, где был когда-то расположен Пустозерск. По старым данным это был, хоть и

небольшой, но все же город, с несколькими церквами и многими домами. На плоском берегу,

едва причалив, мы нашли множество человеческих костей и несколько черепов, которые ва-

лялись в песке. Потом-то выяснилось, что это северные ветры разметали старое кладбище.

От всего города уцелела буквально одна покосившаяся изба. Между тем обнаруживались

следы бывших фундаментов. Было чувство, что мы попали на проклятое Богом место. Или,

быть может, сам Аввакум проклял город, где провел в заточении пятнадцать лет и был со-

жжен.

Но имеются и естественные, научные объяснения тому, что произошло с Пустозер-

ском. В прошлом городок стоял на реке Печоре. Она служила его единственной связью с

внешним миром. По Печоре сплавляли лес, необходимый для строительства и для отаплива-

ния города. Ведь Пустозерск расположен уже в районе лесотундры, где нет настоящих лесов.

Дровами его питала река. Со временем Печора отступила в сторону, как это бывает у рек,

промывающих новое русло. Между Печорой и Пустозерском пролегли непролазные топи.

Лишившись реки, город захирел. Последние жители отапливали себя последними, уже опус-

тевшими домами. Так, по слову Аввакума, город сгорел без огня. Осталась дикая пустошь.

Песок, ветер и кости…

В одинокой избе еще жила тогда полусумасшедшая старуха, у которой ничего толком

нельзя было дознаться. Но при ней вертелся мальчик, ее внук, живой и веселый, который

только что приплыл на лодке из соседней деревни, на несколько часов, видимо чем-то по-

мочь старой бабушке. Было ему лет тринадцать, и он полюбопытствовал, зачем мы сюда

приехали из такой далекой — Москвы. Я сказал ему:

— Ну, как же! Слыхал, небось, что город и все ваши места знаменитые?

Он не понял меня, искренне удивился:

— Это ты про что? Какие еще знаменитые?

— Небось, сам знаешь. Да ведь тут у вас в семнадцатом веке протопопа Аввакума со-

жгли!

Он дико посмотрел на меня и засмеялся.

— Не-е-е! — ответил. — Мы в Божьи сказки не верим!..

От протопопа Аввакума в сознании современного русского народа, даже того, кото-

рый живет сейчас возле тех гиблых мест, где его сожгли, — ничего не осталось. Как ничего

не осталось, впрочем, и от самого Пустозерска…