Глава первая. СВЕТОВАЯ ПРИРОДА ПРЕКРАСНОГО

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 

«— Ну, вот тебе последняя загадка: что такое красота? — Солдат опять свое: —

Хлеб, — говорит, — красота! — Врешь, служба, красота — огонь…»1

Такая маленькая, а уже понимает — где польза, а где красота! И как мошки летят на

огонь, и как дети тянут ручки ко всему, что горит и сверкает, и как спички хранят в душе

мгновенно возбудимое пламя, так исповедует сказка рабскую преданность свету. Ее образы

покрывает ассистка: золотые волосы, золотые перышки, золотая чешуя, грива, крыша — знак

принадлежности к высшему, драгоценному блеску. В ней харкают золотом и плачут жемчу-

гом, и, улыбнувшись, рассыпают цветы по лицу земли, избирая наряды по требованию мак-

симальной концентрации света, радужного полыхания красок. «Просыпается царь наутро,

подходит к окну, а глаза ему так и ослепило — ажио отскочил на три сажени: это, значит,

мост-то, одна полоса серебряная, другая золотая, так и горит и светится…»2 Сказочный цвет

имеет люминесцентные свойства и, кажется, зажигает предметы, отчего само название ска-

зочный фосфоресцирует в нашем сознании. Краски тут замешаны на огне, расплавлены и

утоплены в золоте, исполняющем, в частности, роль цветовой гиперболы, дополнительной

подсветки, оправы, из которой образ блистает, как самоцветный камень.

«— Кукуреку! Боярин, боярин, отдай наши жерновцы золотые, голубые! Боярин, боя-

рин, отдай наши жерновцы золотые, голубые!»3

Спрашивается: какие же все-таки были жерновцы (маленькие жернова) — золотые

или голубые? Они и золотые и голубые сразу, и голубое в них усугубляется золотом, гово-

рящим всегда о качественной интенсивности вещи, окрашенной, если понадобится, в любой

колер, но вдобавок, для важности, еще золотой.

Золото же, как известно, — красное. «…Красное золото в земле не ржавеет»4. Его

присутствие изобличается незатухающим разлитием света, и это дивное свечение в сказке

можно принять за красоту в ее точном виде и смысле. «Дурак развязал платок, всю избу ос-

ветил. Спрашивают его братья: — Где ты этакой красоты доставал?»5

Власть, добро, благородство непреложно о себе заявляют красочным жаром, сиянием,

в результате чего юрисдикция, религия, мораль, экономика заметно потеснены и трансфор-

мированы эстетикой. Все оценивается на блеск и на цвет. Мир познается и объясняется де-

коративно — однако не ради одной лишь утехи и прихоти глаз, но в силу какого-то чудесно-

го законопорядка, управляющего физиологией сказки, понуждая все и вся перекладывать на

цветовую азбуку Морзе, вроде сигнализации флагами в морском флоте.

«Вот летели они, летели; говорит орел царю: — Погляди, что позади нас? — Обер-

нулся царь, посмотрел: — Позади нас дом красный. — А орел ему: — То горит дом меньшой

моей сестры…»6

«…Посреди моря остров виднеется, на том острове стоят горы высокие, а у берега

что-то словно огнем горит. — Никак пожар виден! — говорит купеческий сын. — Нет, это

мой золотой дворец»7.

Огонь — золото — солнце — радуга — красное платье — красная девица — цветы —

драгоценности — так переливается сказка дружественными понятиями, на правах синони-

мических признаков ищущими представить лучистую силу источника, находящегося за тек-

стом. Так Яков Беме пытался подобрать недостающий эпитет к сверканию горнего мира:

«Это несравнимо ни с чем, кроме драгоценных камней: рубина, смарагда, дельфина, оникса,

сапфира, бриллианта, яшмы, гиацинта, аметиста, берилла, сердолика, альмандина и др.».

Сказка не знакома с ученой терминологией, она проще, прямее и больше упирает на

золото, на огонь. Но есть что-то ярче и краше золота, чище огня, о чем она жаждет поведать,

и, силясь перескочить свой речевой потолок, она всякий раз расписывается в бессилии перед

яркостью неизреченного света: «ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать!» Однако по-

стоянство, с каким она хватается за спасительную отписку, убеждает, что позиция сказки

лежит как раз на пределе, у самого рубежа несказанного, и бьется о красоту, превышающую

возможности слова, и этим-то запредельным сиянием озарен ее златотканый покров.

Кстати, поэтому преизбыточное золото в сказке не тяжело, не сусально; красочность

не превращается в самодовольную цветистость лубка, где цвет лежит на поверхности тол-

стым слоем, знамением материального блага, вне его духовных потенций, лишенного тайны

и веры в сиятельные чудеса. Рыгая и харкая золотом в знак своего имманентного, неотъем-

лемого богатства, сказка зачарована больше созерцанием его волшебного блеска, и грубое

вещество не теряет в ней лучистой прозрачности тончайшей стихии — огня, сообщающего

вязкой материи серафическую летучесть.

Световая природа прекрасного так явственно в ней проступает, что в сказке долгое

время усматривали поклонение Солнцу. Но сказка, как Елена Прекрасная, претендует на

большее: «…Отчего ты, красное солнышко, трое суток не светило? — Оттого, что все это

времячко спорило я с Еленой Прекрасною — кто из нас красотой выше»8. Сдается, ее тяготе-

ние к сверхсолнечному сиянию шире любого оформленного культа и вероисповедания. Оно

родственно общечеловеческой страсти к яркому и блестящему, которую мы разделяем с

сонмом насекомых, животных, падких на свет, на цветы, на пестрое оперенье, на всякие гре-

бешки, хохолки. В крысиных норах находят похищенные золотые колечки, монеты, уложен-

ные по размерам и стоимости, как у банкиров, столбиками. Слабость к блестящим вещам об-

наруживают сороки, вороны. Влечения сказки, по-видимому, столь же безотчетны, но выска-

заны решительнее, с настойчивостью сомнамбулы.

Вообще привязанность к свету и красоте даже в современных условиях подчас прояв-

ляется в виде сверхъестественной чары — где сказка, понятно, всегда чувствует себя дома.

Ее натуре близка эта завороженность создания, теряющего разум и память под гипнозом

прекрасного и переживающего аффект изумления и восхищения в буквальном значении слов,

близком феномену безумия, экстаза, опьянения и прочих скользких опытов по извлечению

души из тела. Любая религия в этом пункте подаст руку сказке, и мистика заговорит на язы-

ке любви и поэзии: «меня — нет, ты — это я». «Созерцающий становится созерцанием, а со-

зерцание — тем, кого созерцают», — учат суфии. Индусы толкуют о счастье отождествления

сознания с прекрасным объектом, в котором мы, исчезая, созерцаем освобожденное «я». В

сказке это выглядит так:

«Подошел царевич, взглянул на девицу, да так и остался на месте, словно невидимая

сила его держит. Стоит он с утра до позднего вечера, глаз отвести не может… Охотники тот-

час же за ним… — Ну, ваше высочество, недаром вы целую неделю по лесу плутали! Теперь

и нам не уйтить отсюда до вечера. — Обступили кругом гроб, смотрят на девицу, красотой

ее любуются, и простояли на одном месте с утра до позднего вечера»9.

Сказка со знанием дела излагает такого рода сеансы, в которых красота играет роль

колдовства. По ее вине человек делается «не свой», «и ест — не заест, и пьет — не запьет,

все она представляется!» «Ничего, — говорит королевич о своей безрукой возлюбленной, —

ведь ей не работать; я красоту ее и сплю — в глазах вижу!»10

Отвести глаза от сказочной дивы тем более невозможно, что лицо у нее, подобно

прожектору, излучает ослепительный свет. Для этого иногда во лбу устанавливается солнце,

месяц или что-нибудь подобное, и мы еще толком не знаем, что это такое, и не третий ли это

глаз горит у героев во лбу, совмещая магию света с энергией зрения?..

Красота в сказках имеет обыкновение не только приковывать взгляд, но и много ви-

деть. В сущности, это взаимосвязанные процессы: светить — смотреть. Поэтому свет к кра-

соте относится и во втором употреблении слова: весь свет; все, что мы видим. Глаз, как мы

знаем хотя бы из домыслов Гете, устроен по образу солнца, и если оно светит, то оно же и

смотрит. В Древнем Египте изображалось Око Солнца — божественный, проницательный

глаз. Полнолуние — чтимый праздник в Египте — именовалось «полнотою глаз». Илья Му-

ромец, собираясь в дорогу на четыре стороны света, куда глаза глядят, осенял себя благода-

тью Всевидящего Глаза.

А тут ли стал Илья да на резвы ноги,

А крестил глаза на икону святых очей…11

В сиянии несотворенного света, по свидетельству очевидцев, дух преисполняется ми-

рообъемлющим зрением, удостоенный видеть все и повсюду. Во всем этом нельзя не приме-

тить некую закономерность, позволяющую также и в сказке красоте-свету поворачиваться к

нам своей оборотной стороной — полнотою глаз, созерцающих ярко осветившийся мир.

Сказка не так уж изобразительна, но она глазаста и стремится охватить взглядом как

можно больше вещей, для чего иногда прибегает к широкоэкранному изображению, к пано-

рамным съемкам, показывающим воочию, что же, собственно, принимается ею за прекрас-

ное.

«Катись-катись, яблочко, по серебряному блюдечку, показывай мне города и поля, ле-

са и моря, и гор высоту и небес красоту! — Катится яблочко по блюдечку, наливное по се-

ребряному, а на блюдечке все города один за другим видны, корабли на морях и полки на

полях, и гор высота и небес красота; солнышко за солнышком катится, звезды в хоровод со-

бираются — так все красиво, на диво — что ни в сказке сказать, ни пером написать… Пока-

тила наливным яблочком по серебряному блюдечку, а на блюдечке-то один за одним города

выставляются, в них полки собираются со знаменами, со пищалями, в боевой строй стано-

вятся; воеводы перед строями, головы перед взводами, десятники перед десятнями; и пальба,

и стрельба, дым облаком свил, все из глаз закрыл! Яблочко по блюдечку катится, наливное

по серебряному: на блюдечке море волнуется, корабли, как лебеди, плавают, флаги развева-

ются, с кормы стреляют; и стрельба, и пальба, дым облако свил, все из глаз закрыл!..»12

Как при виде широкого поля-раздолья из груди вырывается облегченный вздох, отве-

чающий жажде души расправить крылья во весь горизонт, и старики на такой окоем «ну и

благодать!» говорили, так на этом серебряном блюдечке покоится просветленное око, даже

войну обращающее в украшение мира, развернувшегося парадом следующих за кинокамерой

кадров, каждый из которых способен раздвинуться вширь, в картину миропорядка, где деся-

тая под началом десятника являет образ благоустроенного и озаглавленного бытия, так же

входящего в общий строй, как взвод в полк, полк в поле, обегаемое солнышком, что катится

по небу, как яблочко вокруг золотого глобуса, такого огромного, уместившегося на блюдеч-

ке — хоть бери его и любуйся на Божий свет!..

Сходный способ заполнения обозреваемого пространства принадлежностями вселен-

ной, представленной в едином ландшафте как бы разом и навсегда, применяется в старинных

гравюрах. Поле зрения в старину было безусловно плотнее современного взгляда на вещи,

подобное тогдашнему городу, заключившему в тесные стены едва ли не все государство и

поэтому со своей колокольни открывающему тот самый обзор, которым ублажалось искомое

чувство прекрасного как сила вместимости глаза. Произведение искусства часто мыслилось

тем же городом, который любили описывать битком набитым палатами, церквами и терема-

ми, или немного побольше — полной чашей земли, похожей на витрину универсального ма-

газина, где все есть и все видно. «А на ковре бы все королевство было вышито, и с городами,

и с деревнями, и с реками, и с озерами… Король взглянул — все свое царство словно на ла-

дони увидел; так и ахнул! — Вот это ковер!..»13 Перенесение света в обоих его значениях в

горницу было равносильно возведению дома в город, в космос, поражающий своей широ-

тою, сосредоточенной на узкой площадке.

На небе солнце, в тереме солнце,

На небе месяц, в тереме месяц,

На небе звезды, в тереме звезды,

На небе заря, в тереме заря

И вся красота поднебесная14.

Все это способствует тесноте изобразительного ряда в искусстве, будь то обращенный

в ковер, изукрашенный камень собора, или гиперболы ювелирного цеха, изготовленные по

рецепту — «чтобы в каждой пуговице райские птицы пели и коты заморские мяукали» (если

пуговицы такие, то какой же полнотой, вообразите, сиял весь кафтан!).

Сгущением прекрасного становится «поющее дерево» (его упрощенный вариант —

дерево, усаженное поющими птицами), которое и поет, и цветет, и блестит, и благоухает, и

потчует сладкими яблоками, воздействуя сразу на все ощущения этим синтетическим све-

том. Оно продолжает цвести и петь в учреждении царского сада, который вместе с пиром на

весь мир рисует нам человечество, повергнутое в превосходную степень блаженства, какое

только можно обрести на земле.

Звуковое оформление сказочного спектакля является следствием, резонансом того

бесподобного блеска, который голосом птицы Сирин открывает нам двери нирваны, либо,

переходя все границы праздничной вакханалии, разрешается в ружейной пальбе и перезвоне

колоколов. «В городе звон, по ушам трезвон, трубы гудят, бубны стучат, самопалы гремят»15.

«Пир во дворце! Крыльцо все в огнях, как солнце в лучах; царь с царицею сели в колесницу,

земля дрожит, народ бежит: — Здравствуй, — кричат, — на многие века!»16

В уплотнении массы прекрасного огонь достигает твердости металлов и минералов, а

свет поет и стреляет, потакая желанию сказки превзойти себя и все-таки высказать то, о чем

не дано «ни в сказке сказать, ни пером описать».