Глава третья. ВЫБОР ГЕРОЯ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 

Героем сказки, в положительном значении этого слова, может быть кто угодно, за ис-

ключением явного злодея как активного носителя зла. Ибо торжество зла несовместимо с

нравственными идеалами сказки. Но это вовсе не означает, что ее героем становится непре-

менно добродетельный человек или же человек, наделенный какими-то прекрасными при-

родными задатками — самый сильный, самый умный, самый удачливый или талантливый.

Конечно, сказка преподает определенные уроки нравственности. Однако этика сказки чаще

всего далека от морализаторства. Сказка — не дидактический жанр. Это особенно бросается

в глаза на фоне господствующих религиозно-дидактических жанров в Средние века в пись-

менной литературе. Ибо сказка старше этих жанров и древнее христианской религии. А кро-

ме того, сказка и в более позднем своем назначении преследует прежде всего развлекатель-

но-эстетические задачи, а не задачи утилитарные или воспитательные. Сказка не учит, как

надо жить, а если и учит, то делает это попутно и без нажима. Поэтому сказка, как правило,

весела и беззаботна, в отличие от серьезных, назидательных жанров. И это дает ей перед ни-

ми определенные преимущества, хотя в старину и не признанные официально и даже осуж-

даемые обществом и государством. Более того, сказка частенько грешит против обществен-

ной и общечеловеческой морали. Однако не заходит в этих прегрешениях слишком далеко,

поскольку в основе сказки лежит стремление к добру.

Спрашивается: по какому же принципу сказка отбирает своих героев, если это далеко

не обязательно добродетельные люди? Здесь мы сталкиваемся с одной удивительной и

странной закономерностью, которая действует не всегда — не в каждой отдельной сказке, —

но к которой сказка как жанр явно тяготеет. Она избирает в герои не лучших, а худших. Если

это мужик, то самый бедный мужик, беднее и худороднее которого нет во всей деревне. Если

у отца три сына, то героем непременно оказывается самый младший, третий сын. Хотя, мы

знаем, в реальной практике все блага — наследование богатства и власти — распределялись

по старшинству. Но героем сказки почему-то никогда не становится старший, наиболее пре-

успевающий сын, а наименее обеспеченный и наиболее обездоленный. И рисуется он подчас

как человек, наименее приспособленный к жизни, — из трех братьев не только самый млад-

ший, но и самый слабый, и самый некрасивый, и самый незавидный, и самый неказистый. В

одной сказке говорится о трех братьях: «Старшие два брата какие были молодцы: и рослы, и

дородны! (а ведь рослость и дородность всегда считались в народе признаками достоинства

и красоты мужчины! — А.С.). А меньшой, Ванюша, как недоросточек, как защипанный уте-

ночек, гораздо поплоше!»22

При слове «утеночек» (да еще — защипанный) вспоминается знаменитая сказка Ан-

дерсена о гадком утенке, построенная безусловно на фольклорной основе. Как все мы пом-

ним, «гадкий утенок» в сказке Андерсена — это будущий лебедь, самая прекрасная птица,

которая в детстве, да еще в обществе уток, представляется самой уродливой. И вот эту схе-

му — схему «гадкого утенка» — допустимо распространить на весь сказочный мир — в

смысле выбора истинного героя сказки. Ибо очень часто сказочный герой вначале — это

«гадкий утенок», который потом, в ходе развития сказки или в ее финале, превратится в пре-

красного лебедя и всех превзойдет. Итак, исходная точка сказочного героя — это самое худ-

шее, что достается человеку. Это крайнее унижение, уродство, нищета и сиротство, хуже ко-

торого ничего нет для ребенка. И вот героем и героиней многих сказок выступает сирота или

дитя, отвергнутое и проклятое своими родителями. И жизнь ему на первых порах достается

самая худшая. Его все бьют и все презирают. И в помощники себе герой избирает подчас са-

мое худшее существо или самый непривлекательный предмет. Скажем, из трех ларцов, по-

ставленных на выбор, героиня берет себе самый простой и некрасивый. И, конечно же, по-

том оказывается, что это и есть самый настоящий, волшебный ларец. Также постоянно случа-

ется, что прекрасная царевна (и это опять-таки младшая дочь) из всех женихов выбирает се-

бе самого худшего, который и оказывается сказочным героем. Так же, как выбирая коня

(волшебного коня), по указанию свыше герой покупает себе самую плохую лошадь. Это про-

тиворечит всем правилам и предписаниям практической жизни. Ведь и крестьянин, и воин-

богатырь искали себе самого лучшего коня. И проблема выбора и покупки коня была самой

ответственной. А в сказке мы находим обратное предписание: ни в коем случае не выбирать

лучшего, а брать самое худшее. Дал отец Ивану, снаряжая в дорогу, сто рублей, чтобы тот

пошел в город и купил себе лошадь на конном рынке. Иван пошел в город, и попадается ему

на дороге стар человек. «Здравствуй, Иван крестьянский сын! Куда путь держишь?» Отвеча-

ет добрый молодец: «Иду, дедушка, в город, хочу купить себе лошадь». — «Ну, так слушай

меня, коли хочешь счастлив быть. Как придешь на конную, будет там один мужичок лошадь

продавать крепко худую, паршивую, ты ее и выбери, и сколь б ни запросил с тебя хозяин —

давай, не торгуйся!»23 Эта самая плохая лошадь потом и окажется волшебным конем.

То же самое происходит иногда с будущей женой героя. Ему достается самая худшая

жена. Такова знаменитая сказка о Царевне-Лягушке, известная всему миру, где вместо жены

сказочному герою достается лягушка. В русском варианте это звучит так: «У одного царя

было три сына. Царь и говорит: „Дети! Сделайте себе по самострелу и стреляйте: кака жен-

щина принесет стрелу, та и невеста; ежели никто не принесет, тому, значит, не жениться“.

Большой сын стрелил (выстрелил), принесла стрелу княжеская дочь; средний сын стрелил,

стрелу принесла генеральская дочь; а малому Ивану-царевичу принесла стрелу из болота ля-

гуша в зубах. Те братья были веселы и радостны, а Иван-царевич призадумался, заплакал:

„Как я стану жить с лягушей?“ Поплакал-поплакал, да делать нечего — взял в жены лягушу.

Их всех обвенчали по ихнему там обряду; лягушу держали на блюде»24. Последняя фраза за-

мечательна как живая деталь сказочного реализма, который исходит просто-напросто из на-

ивных житейских представлений: как же обвенчать царевича с лягушкой? Ведь лягушка ма-

ленькая. Естественно, в момент венчания лягушку держат на блюде.

В целом перед нами картина Божьего суда. Что пошлет Бог или судьба, то и следует

брать. В данном случае судьба посылает в жены лягушку, которая потом оказывается царев-

ной сказочной красоты и волшебным помощником. Но это будет потом, а вначале герою

судьба приносит самую худшую и некрасивую жену, и над ним все потешаются.

Сказочный герой начинается с несчастья, а заканчивает счастьем, которое приходит

так же произвольно, как первоначальное несчастье. Поэтому очень многие сказочные герои

носят, в основании своем, при своем рождении, наименование или прозвание: Несчастный,

или (в более старинном обороте) — Бессчастный, или — Бездольный. Это герой, которого

Бог, или судьба, или жизненные обстоятельства лишили счастья и которому потом счастье

даруется вопреки его имени, его званию и положению. И вопреки его прежней судьбе.

Стоит в этой связи подробнее рассмотреть «Сказку о Бессчастном стрелке». «Стре-

лок» — охотник, которому в данном случае ничего не удается в жизни, который — уже где-

то заранее, изначально, от рождения, — оказался последним неудачником. И вместе с тем эта

конкретная сказка о бессчастном стрелке может служить схемой всякой сказки — в плане

выбора героя. Слово Бессчастный в тексте употребляется с большой буквы. Постоянный

эпитет превратился в имя и в прозвание героя, а другого имени у него нет.

«Жил-был стрелок. Когда ни случалось, что в лес он пойдет стрелять птиц, все не бы-

ло удачи, возвращался в свой дом с пустым мешком и прозван был Бессчастным стрелком.

Дошло до того у стрелка, что не осталось ни хлеба в суме, ни гроша в котоме. Бедный Бес-

счастный трое суток не ел, по лесу бродя; дрожал от холода, и пришло ему хоть умирать с

голода. Лег он на траве, сбираясь нацелить ружье себе в лоб; но перекрестился, остановился,

отбросил ружье, и вдруг он услышал шорох при ветерке, шепот невдалеке. Шепот выходил,

казалось, из густой лесной травы. Встал стрелок и, подойдя к тому месту, наклонился; уви-

дел, что трава закрывала глубокую пропасть, из той пропасти высунулся камень, а на камне

кубышечка лежала. Тут стрелок услышал слабый голос: „Добрый человек прохожий! Осво-

боди меня“».

Герой в своих несчастьях доходит до предела отчаяния и готов уже покончить с со-

бой, как вдруг, на краю смерти, что-то происходит, слышится какой-то щелчок в сюжете и

является спасение. В этот момент и свершается радикальная перемена судьбы героя, который

из Бессчастного становится Счастливым, хотя сам этого не замечает и продолжает, почти до

самого конца повествования, именоваться Бессчастным стрелком. Но логика сказки такова,

что бессчастному и даруется счастье. И только пройдя через эту как бы временную смерть

или через состояние близкое смерти, герой воскресает. И воскресает уже в другом, новом ка-

честве. Неслучайно спасительный голос слышится из пропасти. Пропасть означает подзем-

ный мир или (что то же самое) — тот свет, запредельное царство, царство смерти. И именно

оттуда является герою спасение в виде волшебного помощника.

«Тот голос выходил из кубышечки, и стрелок, неустрашимо с камня на камень ступая,

над пропастью сам очутился: взял он кубышечку тихо и слышит — в кубышечке голос,

словно кузнечик, стрекочет: „Освободи ты меня! Я тебе послужу“. — „Кто ты, дружок?“ —

спросил Бессчастный стрелок и слышит шепот в ответ: „Мне имени нет, и меня глаза не ви-

дят, а кличь, если хочешь, Мурза! Чудодей-чародей посадил меня в эту кубышку и, запечатав

Соломоновым перстнем, бросил сюда, и лежал я здесь семьдесят лет, пока ты не пришел“. —

„Хорошо, — сказал Бессчастный стрелок, — выпущу тебя на волю; посмотрю, как исполня-

ешь, что ты обещаешь“. Стрелок сорвал печать и раскрыл кубышку, но в ней ничего не ви-

дал. „Эй, где ж ты, приятель?“ — спросил Бессчастный стрелок. — „Возле тебя“, — кто-то

ему отвечал. Стрелок оглянулся вокруг, но возле него нет никого! „Эй, Мурза!“ — „Что при-

кажешь? Я слуга при тебе на три дня и все, чего хочешь, доставлю; молви только: поди ту-

да — не знаю куда и принеси то — не знаю что!“ — „Хорошо, — сказал стрелок, — видно,

ты лучше знаешь, что надобно; поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что!“»

Невидимость и неопределимость помощника говоря о его потустороннем происхож-

дении. Ведь он принадлежит тому свету. Условная кличка — Мурза по-татарски означает:

князь, местный князек. В русскую речь оно забрело из татарского языка и стало иногда упот-

ребляться в качестве имени волшебника. Возможно, сюда примешалось и повлияло также

персидское слово «Мирза», которым именуют царственных особ, а также лиц образованных

и высокоученых. В русском употреблении иногда и в данной сказке — это некий царек в

сверхъестественном мире, управляющий магическими силами. Он и сообщает стрелку за-

клинательную формулу, с помощью которой исполняются все желания. В основе этой фор-

мулы лежит табуированное, засекреченное название «иного царства». В нашей сказке под-

черкивается, что это вообще сфера непознаваемого и непередаваемого словами. Герой сам не

знает, что все это значит. И даже не знает точно, что ему нужно, и потому, как мы увидим в

дальнейшем, призывая Мурзу, стрелок не выдвигает перед ним никаких конкретных требо-

ваний. Ибо Мурза лучше знает, что герою надобно в каждый конкретный момент и, угадывая

ситуации, сам за него думает и сам все решает.

«Лишь только молвил Бессчастный стрелок, как глядит — откуда ни взялся стол на

лугу, тарелки и блюда из травы налетели, всяким кушаньем по края полны, как будто бы с

царского пира…» Следует приобретение кошелька с золотом, коня, встреча и расправа с раз-

бойниками. Все происходит с необыкновенной быстротою и легкостью. Сам герой ничего не

делает и не прилагает ни малейших усилий. Действие катится, как по маслу, к счастливому

концу. И это схема всякой волшебной сказки.

«Под городом шатры раскинуты, стоит в шатрах дружина ратная. На вопрос стрелку

отвечали, что под город тогда подступала татарского хана несметная сила; сватался хан за

царевну Миловзору Прекрасную; рассердясь за отказ, пришел под царство с татарами. Быва-

ло, Бессчастный стрелок на охоте видал Миловзору; царевна на статном коне скакала с копь-

ем золотым; колчан, полный стрел, за плечами блестел; а откинет с лица покрывало, то сол-

нышком вешним сияла — очам светло и в душе тепло! Стрелок призадумался, кликнул:

„Мурза!“ И вмиг очутился в наряде богатом, сукно стало бархат, кафтан облит златом, с пле-

ча епанча, колпак — шишаком, с шишака развеваются перья страуса-птицы, а прикреплены

запонкой, в той запонке яхонты, вкруг яхонтов жемчуга. И стрелок во дворец, стоит перед

царем и сам весть подает, что пришел отразить силу вражескую, если царь согласится выдать

за него царевну Миловзору Прекрасную».

Такого русского имени — Миловзора — нет и не было. Это — словесное изобретение

или неологизм довольно позднего времени — XVII или XVIII века, когда вошли в моду та-

кие аллегорические наименования. Перед нами наивная аллегория женской красоты, состав-

ленная из двух слов: она — мила взору, приятна для глаза и смотреть на нее одно сплошное

удовольствие; может быть, и сами взоры у нее милы — блистают и ласкают. В полном ее ти-

туле — Миловзора Прекрасная — признак красоты удваивается.

В начале описания мелькает нечто воинственное в ее облике: на охоте она скакала на

коне с копьем и стрелами, наподобие сказочной Царь-Девицы. Царь-Девица — это женщина-

богатырь, с которой иногда приходится бороться сказочному герою. Она же принадлежит к

разряду трудных невест — далекий отблеск матриархата в сказках. И, возможно, в иной ска-

зочной обработке, герою пришлось бы еще одолевать и укрощать эту воинственную царевну.

Но в нашей сказке эта тема отсутствует, оттесненная иной стороной Миловзоры — ее красо-

той, в которой явно проглядывает световая природа прекрасного. Лицо Миловзоры сияет

солнцем и от нее «очам светло». И тут же мы видим в описании костюма героя, что очам не

только светло, но и тесно — от изобилия красивых предметов, густо сосредоточенных на

этой узкой площадке. В портрете преображенного стрелка чувствуется также влияние лу-

бочных картинок, которые Появились и вошли в народный быт в XVII и XVIII веках.

«Царь удивился, отказать не решился и спросил незнакомца об имени, роде и вла-

деньях его. „Я называюсь Бессчастный стрелок, повелитель Мурзы невидимого“. Царь поду-

мал: не рехнулся ль молодец, хотя с виду удалец?

Как вдруг раздались пред дворцом и пальба и стрельба; царь и придворные на крыль-

цо побежали. Не четыре реки вытекали, а с правой и с левой руки шли полки со знаменами

строем, отдавали честь боем; все красой удивляло, войска такого и у царя не бывало. Царь не

верил глазам. «Нет тут ошибки, это полки невидимки!» — молвил Бессчастный стрелок…

Лишь обед начался, за второй сменой блюд весть пришла, что неприятель бежит, наголову

разбит… Царь стрелка благодарил, дочери объявил, что нашел ей жениха. Миловзора, ус-

лышав, смутилась, покраснела, в лице изменилась, слезки из глаз побежали, жемчугом пада-

ли, алмазом сверкали; стрелок, сам не свой, что-то шептал про себя… Бросились придворные

слезки подбирать — все алмазы да жемчуги! Миловзора рассмеялась и руку стрелку подала;

сама она — радость, в глазах ее — ласка. Тут пир начался, и кончилась сказка»25.

Герой, несмотря на рыцарский костюм и страусовые перья на шлеме, никакого уча-

стия в битве не принимает. В принципе, в другом сказочном варианте он мог бы и скакать во

главе своего волшебного войска — это не меняло бы сути дела. Здесь же он бездействует, и

этим подчеркивается всесилие помощника. Даже сама битва не изображается, и полки неви-

димки выступают как декоративное зрелище, услаждающее глаз. Одна из последних реплик

сказки, когда полный любви и счастья «стрелок, сам не свой, что-то шептал про себя», явно

залетела сюда из западного сентиментально-рыцарского романа, который проникал на Русь и

в сказки через лубочную литературу.

Вернемся к нашей проблеме, которая заключается в том, что в сказке особым успехом

пользуются люди, сами по себе ничем не замечательные. Возникает законный вопрос: чем

это объясняется? Здесь можно выделить несколько разнообразных причин, которые могут

действовать и порознь и все вместе. Представлю это в виде схемы, по пунктам, хотя некото-

рые пункты потребуют впоследствии уточнения и развития.

Первое. Основная область, на которую опирается и ориентируется сказка, — это ма-

гия. Соответственно, и акцент ставится не на собственных достоинствах героя, а на внепо-

ложенной ему магической силе. Более того, путем контраста это можно подчеркнуть и под-

черкивается в сказке. Если сам по себе герой ничего не значит, то, следовательно, тем важнее

и виднее роль магии. Чем слабее герой — тем сильнее магия.

Второе. Бытование сказки связано, в основном, с крестьянской средой, а также вооб-

ще с черным, обездоленным людом и с той бродячей братией, которую на Руси называли

«голью перекатной». Это люди неимущие и бездомные. Устами бессчастного героя сказки

этот люд как бы говорил: погодите, вы меня считаете самым худшим, а я, может быть, ока-

жусь самым лучшим.

Третье. Основная нравственная идея сказки и состоит, как мы видели, в том, чтобы

возвысить обиженного и осчастливить несчастного. А это значит, на первое место в сказоч-

ном мироустройстве надо посадить не первого, а последнего. В этом отношении сказка сов-

падает отчасти с известными провидческими словами Евангелия о том, что в будущем веке

или в Царствии Небесном последние окажутся первыми, а первые последними. Но не следу-

ет в этом усматривать непременно проявление или влияние христианства. Ибо подобный же

внезапный поворот в судьбе героя мы встречаем также в сказках тех народов, которые нико-

гда не имели ничего общего с христианством. В том числе у дикарей Океании или Африки.

Четвертое. Любой литературный сюжет предполагает движение, развитие. А в сказ-

ке, мы знаем, это движение происходит не только в пространстве — в виде путешествия ге-

роя в чужую землю или на тот свет, — но также в виде приобретения героем полноты могу-

щества и счастья. И если впереди сказки, в ее финале, находится все самое лучшее, то позади

сказки, в ее начале, предполагается самое худшее. Так действует закон самого сюжетострое-

ния.

Пятое. Весь сказочный мир — это не отображение жизни, а ее преображение. Преоб-

ражение подчас достигается путем переворачивания. Отсюда мир сказки — это во многом

перевернутый мир по отношению к реальной действительности. Это то, чего заведомо не

может быть. Это невидаль и небыль. Перевернувшись, вечный неудачник должен стать лю-

бимцем судьбы. И самый слабенький мальчик должен победить великана. А на вершине

мудрости и славы должен оказаться — дурак.