ВВЕДЕНИЕ. КАК ЧИТАТЬ ЗАГАДОЧНЫЕ ЗНАКИ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 

Эта книга является доказательным и пионерским исследованием

совершенно фантастической проблемы: существования на Руси в

средние века самобытной и очень древней системы письма, так назы-

ваемой руницы, которая изображала своим знаком не отдельный звук,

а целый слог. Из-за того, что руница является не буквенной, а слого-

вой письменностью, у нее нет алфавита— вместо него существует при-

мерно вдвое больший по объему силлабарий (репертуар всех слого-

вых знаков, расположенных в определенном порядке). Осамой руни-

це я уже достаточно много поведал в вышедшей чуть ранее книге

«Загадки славянской письменности»1, а также в двух своих моногра-

фиях— об истории дешифровки славянских знаков2 и о построе-

нии силлабария3.

На этот раз речь пойдет не о системе письма и не о том, как могут

выглядеть графически знаки руницы, а о культуре Руси на основе этой

письменности. Прежде всего, этап доказательства существования руни-

цы уже пройден во многих смыслах: выявлен силлабарий, очерчены

группы и виды документов, на которые нанесены надписи, рассмотре-

ны различные графические стили, научная общественность познакоми-

лась с самим фактом бытования этого письма на Руси. Выставка лите-

ратуры, посвященной славянскому слоговому письму, прошла в стенах

Государственной исторической библиотеки в начале 2002 года. Приме-

чательно, что при презентации моей книги «Загадки славянской пись-

менности» на радиостанции «Эхо Москвы» на вопрос «Какая письмен-

ность существовала до кириллицы и глаголицы?» радиослушатели, доз-

вонившиеся на радиостанцию первыми, дали верный ответ— славянс-

кое слоговое письмо — и получили эту книгу в подарок. Таким обра-

зом, широкая общественность уже имеет представление о третьем виде

письма на Руси и тем самым завершен этап первого знакомства с дан-

ной системой письма.

Следующий этап должен показать руницу не как особый вид сла-

вянского шрифта, а как средство общения, способ передачи новой для

нас информации, которую мы не можем получить никаким иным путем.

Этот этап можно сопоставить с изучением иностранного языка, напри-

мер, английского. Вшколе и вузе его изучение представляет самоцель,

но когда человек выезжает в англоговорящие страны, язык раскрыва-

ется с иной стороны— только благодаря ему становится возможен

контакт с жителями этих стран. Применительно к исследованию руни-

цы это означает, что, поскольку ею были пронизаны все области дея-

тельности человека— быт, ремесло, украшения, постройки, ритуалы,

языческие идолы и даже любые изображения на плоскости, включая

иконы,— читая руничные тексты, мы можем существенно расширить

свои знания именно в этих областях. При этом степень насыщеннос-

ти письмом не только была сопоставимой с современной, что уже вы-

ходит за рамки традиционных представлений о средних веках, но и су-

щественно превосходила ее, а это уже никак не укладывается в го-

лове: неужели наши предки были образованнее нас?! Однако реше-

ние этой проблемы находится вовсе не в ключе образованности. Про-

сто средневековье мыслило вещь только в единстве со словом, ее обо-

значающим,— устным и письменным. Скажем, каждый инструмент,

допустим столяра, имел свое название— например, долото. Это назва-

ние не изменилось и до наших дней. Но у нас название существует

только на этикетке во время продажи; при эксплуатации этикетка выб-

расывается, а сама вещь остается без письменно фиксированного назва-

ния. Иначе обстояло дело в средние века: название вещи впечатыва-

лось в саму вещь и может быть прочитано сейчас, спустя 8, а то и 11 ве-

ков! Идело тут не в повышенной образованности наших предков, а в

ином мировоззрении: ВНАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО. Вещь, с их позиций,

только тогда понимается вещью, когда она названа. Иназвание должно

быть единым с вещью. Поэтому современное представление о средневе-

ковых предметах как о преимущественно «немых» ложно.

После этого утверждения у любого читателя, мало-мальски знако-

мого с проблемой, возникает законный вопрос: откуда я взял все эти

положения, когда НИЧЕГО ТАКОГО НЕТ! Известны тысячи архео-

логических находок, возможно, даже десятки тысяч, и они, за крайне

редким исключением, ВСЕ НЕМЫЕ. Иными словами, на них не видно

никаких знаков вообще! Тут не то что о письменности, даже об эле-

ментарной грамотности говорить приходится с большим трудом. Ида-

же лучшая сводка данных последнего времени по названной пробле-

ме, монография А.А. Медынцевой о грамотности Древней Руси (Х—

XIII вв.)4 насчитывает всего менее сотни примеров. Окакой прони-

занности письменностью может идти речь? Или это насмешка? Же-

лание заострить вопрос? Своеобразное оригинальничание автора? Его

невежество по вопросу средневекового письма?

Подобные возражения придумал не я, мне их приходится слышать

из нечастых контактов с профессиональными эпиграфистами, которые,

имея дело с чтением кирилловских надписей, можно сказать, ежеднев-

но, вовсе не видят руницы, а когда я им ее показываю, считают меня

безудержным фантазером.

Нет, уважаемый читатель! Яутверждаю совершенно серьезно, что

письменность существовала в гораздо больших масштабах, чем мы при-

выкли думать, однако мы ее не только не умеем читать, НОНЕ ВИ-

ДИМ ВООБЩЕ. Для нас она — «человек-невидимка» Уэллса. Архео-

логи держат надписи на ней в руках, наиболее добросовестные ее

прекрасно копируют и... совершенно об этом не подозревают. Если бы

до наших дней дожил обычный ремесленник Хвека, он бы в изумле-

нии воскликнул: «До чего же вы, люди XIX—XXI вв. БЕЗГРАМОТ-

НЫ! Вы не замечаете ОЧЕВИДНОГО!» И будет прав, ибо не люди

средневековья страдали от слабого распространения письменности, в

чем подозреваем их мы, а, напротив, МЫ СТРАДАЕМ СВОЕОБРАЗ-

НОЙ «КУРИНОЙ СЛЕПОТОЙ», НЕ ВИДЯ В УПОР СРЕДНЕВЕ-

КОВЫХ НАДПИСЕЙ! Это мы в смысле руницы пока БЕЗГРАМОТ-

НЫ! Так вот я и предлагаю своеобразный ликбез, некий ПУТЕВОДИ-

ТЕЛЬ ПО НАДПИСЯМ средних веков, чтобы понять, мимо чего мы с

таким чувством превосходства проходили мимо. Япоказываю не столько

то, что надписи существовали, сколько их обилие, наглядность и, самое

главное, нужность и важность их для общества, их вплетенность в быт

и ремесло той эпохи.

Сразу по ходу этого рассуждения хочу заметить, что данное иссле-

дование изобилует иллюстрациями, которые и призваны вначале по-

казать предмет с надписями на нем, а затем продемонстрировать значе-

ние письменного текста и, наконец, вникнуть в особенности данного

предмета с надписями. Так что, по большому счету, эта книга посвящена

не столько надписям, сколько ДУХОВНОЙ КУЛЬТУРЕ РУССКОГО -

СРЕДНЕВЕКОВЬЯ.

Но помимо этого я хочу показать, что раньше люди писали вовсе

не так, как мы пишем сейчас, когда почти все и вся у нас оговорено:

вид букв, орфография, правила переноса и выделения, направление

письма и прочее. Ничего этого не было прежде: людям позволялось

писать и тесно и широко, настолько тесно, что буквы сливались вое-

дино, образуя лигатуры, или настолько широко, что буквы попадали в

разные строки, писались на боку или с разворотом в обратную сторо-

ну (зеркально). Поэтому каждый новый текст, нанесенный на какой-

либо предмет, требует серьезного изучения, прежде чем окажется воз-

можным его прочтение. Чтение было процессом долгим и серьезным,

к тому же связанным с очень длительной традицией именно трудного

начертания, и никто не спешил узнать смысл надписи «с лёта», с еди-

ного прочтения, а наслаждался самим процессом разгадывания. Ядаже

полагаю, что таковы были правила для сакрального, то есть священно-

го письма, каким являлась руница в очень далеком прошлом. Можно

сказать, что она специально не предназначалась для чтения в реаль-

ном масштабе времени как письмо буквенное, но должна была дать

читателю наслаждение самому разгадать смысл написанного. Чем боль-

ше вложено трудов, тем значительнее представлялся результат. Ины-

ми словами, значительным было не столько содержание (как прави-

ло, оно было тривиальным, дублируя название вещи), сколько сам

процесс чтения.

Это обстоятельство следует прочувствовать, ибо без него многое

из последующего окажется непонятным. Приведу несложный пример

пока из области кириллицы. Так, В.АБогусевич5, описывая раскопки

на горе Киселевцы в Киеве, опубликовал изображение донца горшка

XIII века с выдавленным на нем клеймом (рис. 1).

Привычные буквы соединились друг с другом, и в результате по-

явилась масса возможностей для фантазирования. Всамом деле, что здесь

написано? ШУНУ? ТУНТУ? Помня, что буква И писалась тогда как

Н, может быть, следует читать ПУИТУ? А, возможно, надо читать «вверх

ногами», и тут начертано ТИШ? Аесли первая буква— это лежачая

А, то уж не АИШ ли? Мне, например, представляется, что тут написано

ПУНТ, но это всего лишь один из возможных вариантов, на котором я

не настаиваю. Но иллюстрирую я этим примером не конкретное чтение,

а те затруднения, которые возникают при лигатурном написании. Иес-

ли мы в наше нетерпеливое время только досадуем на то, что сразу

надпись «не читается», то наш средневековый предок, напротив, пред-

вкушал истинный «пир души», когда видел подобную надпись и пола-

гал, что ближайший час-полтора у него будет занят интересным интел-

лектуальным досугом. Ведь любим же мы разгадывать кроссворды,

вовсе не сетуя на потерянное время.

Понятно теперь, насколько сложен труд эпиграфиста, который из

массы возможностей должен выбрать единственно верную. Яотношусь

ко всем этим исследователям с величайшим уважением, даже если не

всегда соглашаюсь с их вариантами чтения, поскольку понимаю, какой

труд за этим стоял. Ивместе с тем вынужден просить прощения за то,

что своими результатами перечеркиваю многие достижения признан-

ных ученых. Именно поэтому всю свою работу я пишу от первого лица,

не употребляя принятого в науке местоимения «мы», поскольку за моим

мнением не стоит авторитет какого-то коллектива. Не выражаю я и

точку зрения государственной организации (напротив, все государ-

ственные организации, где мне приходилось выступать, постарались

дистанцироваться от моих взглядов). Я, как литературный герой Шер-

лок Холмс, стараюсь вести частное расследование; его мнение часто

не совпадало с официальными взглядами полиции, но помогало най-

ти истинных виновников преступления. Ятешу себя надеждой, что и

мое частное мнение окажется ближе к истине, чем толкования Б.А. Ры-

бакова, Т.Н. Никольской, Е.А. Рыбиной, А.А. Медынцевой, Е.А. Мельни-

ковой, М.А. Тихановой и ряда других эпиграфистов-историков. Ипо-

тому решаюсь публиковать эту книгу, рассчитанную на широкого чита-

теля, прежде, чем соответствующую монографию.

На чем основана моя уверенность в собственной правоте? Во-пер-

вых, на знании руницы, добытом долгим и упорным трудом, а также на

своем опыте, отшлифованном чтением порядка двух тысяч документов.

Во-вторых, на новом, еще не применявшемся прежде подходе. Поэтому

во введении прежде всего хочу описать свой метод (вовсе не дедук-

тивный, но тоже основанный на собирании и анализе на первый взгляд

несущественных деталей), который уже отличается от того, что приня-

то в славянской эпиграфике, хотя сначала никакого отличия не было

вовсе. Просто каждый десяток прочитанных надписей не только при-

бавляет мастерства чтения, но и совершенствует методику, а это при-

водит к новым результатам. В-третьих, на анализе возражений от про-

фессиональных эпиграфистов. Этой стороне дела я тоже уделяю дос-

таточное внимание.

Ясебя не отделяю от современных мне исследователей, которым

первоначально очень уступал, да и начал я вовсе не с погружения в

богатство словесной письменной культуры русского средневековья. По

образованию я физик, по второму образованию— филолог, но больше

четверти века преподаю в вузе философию. Стартовые условия, пря-

мо скажем, в глазах историков просто никудышные. Недавно мне по-

палась на глаза статья О.М. Давудова, начинающаяся как раз с рассмот-

рения новых взглядов на историю последних лет, правда, применитель-

но к истории Дагестана— но, разумеется, пример имеет более широ-

кий смысл. «Отсутствие цензуры привело к тому, что пропаганди-

руются самые сумасбродные идеи, издается все что угодно, в том

числе и ложь, облаченная в респектабельные монографии. Создают-

ся исторические мифы и легенды... Причем в роли «гениальных» ис-

ториков-реформаторов и смелых «открывателей» выступают фи-

зики, химики, литературоведы, учителя школ, преподающие различные

неисторические дисциплины, то есть люди, не получившие признания

в области своей квалификации и далекие от исторической науки, не

обремененные основами исторических знаний, не владеющие истори-

ческой терминологией и методологией. История, как и естествен-

ные науки, сложнейшая наука, она— не ремесло физика, химика, ли-

тератора, математика»6. Этот пассаж, эдакая филиппика в пользу того,

чтобы каждый занимался своим ремеслом, а еще лучше в условиях

цензуры, отражает растерянность историков, попавших из оранжерей-

ных условий, в которых они с удовольствием занимались своим де-

лом в годы советской власти, в новый мир— в условия демократии,

где каждый волен высказывать свое мнение. Раньше физиков и хими-

ков на пушечный выстрел не подпускали к такой идеологической на-

уке, как история, ибо последняя должны была доказывать, что суще-

ствующая форма правления и существующие исторические события —

наилучшие из возможных. Поэтому студентов принимали на исто-

рические факультеты по рекомендациям районных комитетов

ВЛКСМ, а за наличие «идеологических диверсий» в статьях, то есть

за любое отклонение от «генеральной линии» можно было лишить-

ся партбилета со всеми вытекающими отсюда последствиями, и

прежде всего— с запретом заниматься любимой наукой. Ибо суще-

ствовала единственно верная историческая методология— маркси-

стско-ленинская (уж как философ я-то это знаю не понаслышке).

Теперь же— дело иное. Многовековое отсутствие публичной исто-

рической критики (а такая критика имеет право на существование

подобно критике художественной) привело к тому, что научная об-

щественность, видя шаткость ряда имеющихся научных положений

исторической науки, пытается их преодолеть на основе иной терми-

нологии и иной методологии.

Положение исторической дисциплины, как, впрочем, и философии,

не сопоставимо с положением естественных наук. Унас не болит сер-

дце оттого, что Ньютон понимал силу (одно из фундаментальных фи-

зических понятий) как произведение массы на ускорение, Аристотель —

как произведение массы на скорость, а Гук— как произведение массы

на смещение тела (скорость— это первая производная от смещения тела,

а ускорение— вторая производная от него же по времени). Иными

словами, мы не печалимся по поводу того, какова природа физической

силы и какой математический формализм следует подвести под эту

величину. Но я— гражданин своей страны и представитель своего

народа, и когда историки утверждают, что Россия, призвав Рюрика, взяла

свою государственность от варягов (у которых ее в то время скорее

всего и не было), или, что до святых равноапостольных Кирилла и

Мефодия мои предки не могли писать и читать по-русски (а истори-

ки предлагают нам считать, что русские пользовались греческими или

латинскими буквами), такая, мягко говоря, неправда от лица историчес-

кой науки причиняет мне настоящие страдания. Иесли историки сами

не желают исправить вред, наносимый их ложью, я просто вынужден

взяться за перо, чтобы утвердить истину независимо от того, кто я —

физик, литератор или бухгалтер. Но таково положение дел и в любой

другой профессии. «Беда, коль сапоги начнет тачать пирожник, а пи-

роги печи сапожник»,— сказал наш знаменитый баснописец. Иэто аб-

солютно верно, но лишь до той поры, пока сапоги можно носить, а пи-

роги— поедать. Если же сапоги не налезают на ноги, а пироги оказы-

ваются несъедобными, сапожники будут вынуждены печь для себя и

пироги, а пирожники— тачать сапоги, хотя, разумеется, худшего каче-

ства, чем это могли бы сделать профессионалы. Так что историкам сле-

дует прежде всего посожалеть не об отсутствии цензуры и возврате

к оранжерейным условиям, а об искоренении ими же созданных в угоду

тому или иному политическому заказу исторических мифов. Вот тог-

да научная общественность займется своим ремеслом, не претендуя на

область историографии.

Заметим, в желании обидеть оппонентов О.М. Давудов подчерки-

вает, что в качестве критиков историков выступают якобы люди, «не

получившие признания в области своей квалификации». Возможно, что

есть и такие, однако, как мне кажется, тут историк перегибает палку.

Д.М. Володихин, критикуя одного из математиков, получивших призна-

ние в собственной профессии, А.Т. Фоменко, вместе с тем пишет:

«Между тем в России математические, и в частности компьютер-

ные, методы применяются в исторических исследованиях традици-

онно; историческая наука вот уже несколько десятилетий как при-

знала их родными; известнейшие специалисты (такие, как ныне по-

койный И.Д. Ковальченко, Л.В. Милов, Б.М. Клосс) широко исполь-

зовали математическую статистику в своих работах; наконец,

восемь лет как функционирует отечественная ассоциация «Исто-

рия и компьютер», которая к октябрю 1999 года объединяла полто-

ры сотни ученых со всех концов страны»7. Поэтому протест против

деятельности математиков в области исторической науки мне непо-

нятен. Математики могут быть разными, как получившими признание

в собственной науке, так и не получившими, и желание заняться изу-

чением истории вовсе не говорит о том, что эти люди не состоялись

как математики. Равно как и то, что получение признания в математи-

ке еще не говорит за то, что эти же люди получат признание у исто-

риков; а приведенная цитата свидетельствует о том, что есть полторы

сотни математиков, весьма уважаемых историками. Ито, что они мате-

матики, нисколько не умаляет их вклада в историческую дисциплину.

Точно так же непонятны претензии О.М. Давудова и к физикам.

Мне, например, очень нравится книга П.А. Ваганова «Физики дописы-

вают историю», напечатанная от имени ЛГУпод редакцией доктора ис-

торических наук Я.А. Шера8. Приводятся примеры весьма плодотвор-

ного «вмешательства» физики в эту гуманитарную область знания, когда,

с одной стороны, уточнялись исторические датировки, а с другой сто-

роны, разоблачались подделки исторических памятников. Опять-таки

речь идет о плодотворном сотрудничестве. Вместе с тем разоблачение

любой подделки связано с определенными небольшими научными

скандалами с той группой историков, которые признали фальшивку

за историческую реликвию. Но историческая наука от разоблачения

очередной фальсификации только выигрывает. Кстати, фальсификации

существуют во всех науках, как вольные, так и невольные. Всвое вре-

мя методами спектрального анализа были открыты не только такие

химические элементы, как, например, гелий, но и такие, как короний и

небулий. Правда, два последних вскоре «закрыли», ибо оказалось, что

они представляют собой не новые элементы, а особые высокоионизи-

рованные состояния уже известных элементов. Иоттого, что эти два

новоявленных элемента были исключены из периодической системы,

и физика, и химия только выиграли. Так что претензии к физикам от

лица историка неоправданны. Физика может в ряде направлений помочь

истории.

Не могу принять такого обвинения и на свой счет, поскольку как

философ, я более четверти века преподаю философию, являюсь докто-

ром наук и профессором, действительным членом ряда научных ака-

демий, в том числе и РАЕН, автором более 280 работ, научным руко-

водителем нескольких аспирантов, часть которых уже стала кандида-

тами философских наук. Полагаю, что не всякий из моих коллег столь

же успешно состоялся в своей профессии.

Неверно было бы думать, что в области естественных наук отсут-

ствует та же широкая общественность, которая теперь заявила о себе в

исторической науке. Ямного лет был секретарем группы философс-

ких проблем физики при Московском обществе испытателей приро-

ды, и передо мной прошла череда инженеров, геологов, биологов, мате-

матиков, отставных военных, которые были недовольны трактовкой ряда

физических понятий. Ия не могу сказать, что они «пропагандировали

самые сумасбродные идеи», хотя их взгляды расходились с точкой

зрения официальной физики. Так, инженер Лев Александрович Друж-

кин, бывший руководителем секции физики МОИП, исследовал про-

дольные электромагнитные волны и писал о сложном устройстве фотона

(«миф» с точки зрения официальной науки), а другой инженер, Влади-

мир Акимович Ацюковский, развивал положения об эфиродинамике,

которая на базе известных законов гидромеханики более успешно

объясняла ряд электродинамических и квантово-механических явле-

ний. Ион тоже с позиций официальной физической доктрины занимался

«лженаукой», за что и был изгнан из МОИП. Ныне эфиродинамика

вылилась в новое направление физики и постепенно получает все более

широкое признание. Поэтому необремененность рядом положений ис-

торической науки может иметь не только негативный, но и позитив-

ный смысл как основа свежего взгляда, нетрадиционного и потому

довольно перспективного нового подхода. Так что сетования традици-

онного историка я могу понять лишь в одном смысле— как сожале-

ние об утрате монополии на то, что считать истиной, и как неподго-

товленность к условиям конкуренции. Казалось бы, о чем здесь сожа-

леть? Если оппонент имеет более низкую научную квалификацию, то

нет особых проблем в том, чтобы аргументированно доказать свою точку

зрения. Но ее следует теперь именно доказывать, а не просто деклари-

ровать от лица государства, и вот именно это создает определенный

дискомфорт.

Следует заметить, что и физика, и математика требуют необычайно

высокой квалификации исследователя в области научного языка, край-

не отточенного использования терминологии, создания точнейших оп-

ределений, где не может быть ни одного лишнего слова. Такого уров-

ня языка в исторической науке нет, там существует масса двусмыслен-

ностей и неоднозначностей. Поэтому приход физиков и математиков

в историческую дисциплину— это не нашествие варваров, а визит крайне

искушенных специалистов, которые могут обогатить данную отрасль

знания. Ктому же в наши дни любая наука становится комплексной

и требует для движения вперед привлечения положений из других наук.

Историческая статистика немыслима без математической статистики; к

методам датировки в истории относятся как геологический стратиг-

рафический подход, так и чисто физический радиоуглеродный анализ.

Так что отмахнуться от прихода в историческую науку представителей

других научных дисциплин не только не удастся, но и в принципе нео-

правданно.

Особенно это касается внедрения в исторические исследования

эпиграфики, которая позволяет читать надписи, современные изучаемым

историческим памятникам. Пока что сведения, получаемые таким путем,

историкам заменить нечем, и их важность для понимания историчес-

ких процессов трудно переоценить. Именно здесь, на мой взгляд, у оте-

чественных историков имеется огромное отставание от мирового уровня,

которое они не только не хотят признавать, но даже не замечают.

Знакомство с эпиграфикой началось у меня с чтения книг по дешиф-

ровкам древних систем письма. Свою роль сыграли и книга К. Керама9,

которую я приобрел еще в юности, и брошюры А.А. Молчанова о таин-

ственных письменах первых европейцев10, и сборник о тайнах древних

письмен и проблемах дешифровки под редакцией И.М. Дьяконова11. Но

радость от успехов эпиграфистов прошлого и настоящего была, так

сказать, просто результатом одного из многих увлечений. Другим увле-

чением я считаю то, что я любил разгадывать кроссворды и сканворды,

получая от этого интеллектуальное наслаждение— а ведь это сродни

дешифровкам неизвестной письменности.

Переломным этапом для меня стало знакомство со статьей Г.С. Гри-

невича в журнале «Русская мысль» за 1991 год12 и с его монографией

1993 года13. Из этих публикаций я узнал, что, помимо изучавшихся мной

на филологическом факультете МГУ (на отделении русской филоло-

гии) кириллицы и глаголицы, существует славянское слоговое пись-

мо, которое другие эпиграфисты называют руница, что оно поддается

дешифровке, и что отдельные фрагменты прочитанных текстов зву-

чат вполне осмысленно. Правда, под обаянием статьи я находился все-

го две недели, воодушевившись мнимой простотой чтения руницы на-

столько, что сразу принялся искать в своей библиотеке еще непрочи-

танные надписи; но первые же попытки самостоятельного чтения по-

казали ограниченность предложенного Г.С. Гриневичем силлабария,

а выходы этого исследователя за пределы восточнославянских приме-

ров обнаружили его полную произвольность и бездоказательность. Да

и из приблизительно 20 примеров по археологическим находкам вос-

точных славян верный смысл был угадан всего в 2 случаях. По мере

нахождения все новых текстов, неизвестных Гриневичу, я встречал все

новые знаки, неизвестные ему, и, напротив, убеждался в ложности ряда

предложенных им графем, пока не понял, что этот исследователь опуб-

ликовал лишь первые опыты, выдав их за окончательный результат.

Стого момента эпиграфист-любитель Геннадий Станиславович Грине-

вич перестал быть для меня авторитетом, хотя и остался в моей памя-

ти первопроходцем. Ипоэтому его монография, вышедшая в 1993 году,

меня не столько порадовала, сколько удивила: в ней не было ни одно-

го нового примера по восточнославянским надписям, зато присутство-

вали совершенно фантастические и нереальные экскурсы в письмен-

ности других народов. Что же касается его работы над славянскими

текстами— в монографии имелась лишь слабая попытка найти хоть

какое-то оправдание нелепым чтениям надписей (без исправления са-

мих чтений), уже опубликованных в его предыдущей статье. Зато при-

водились популярные и достаточно известные сведения по истории

эпиграфики, но без личного отношения к ним, из-за чего его собствен-

ная позиция оставалась неясной. Затем мне дали рукописный вариант

списка литературы, который отсутствовал в первом издании моногра-

фии, и в нем преобладали публикации популярного характера, а ссыл-

ки на иностранные работы были даны с ошибками. И это не обычные

компьютерные сбои при переходе из программы в программу, а про-

сто элементарное незнание иностранных языков. Для эпиграфиста-язы-

коведа это уже более чем странно.

Тогда же мне пришла в голову мысль, что этот исследователь, ув-

лекшись самой возможностью читать древние славянские надписи, тоже

фантазирует, но не так, как в отношении неславянских надписей. Это

означает, что, будучи в принципе правым по поводу слогового чтения

текстов, он остановился на полпути и, создав приблизительный силла-

барий (частично из славянских, в значительной части из неславянских

знаков), с помощью этого весьма несовершенного инструмента попытался

читать ряд текстов, достаточно вольно обращаясь с их графемами. Так

что если при чтении неславянских текстов получались загадочные

стихи, вполне достойные Алисы из Страны чудес, например, а вети ени /

я сини жега / е гонря якы / и е е еси / и еси баи / то и те зъи /

я сини жету / хыть руй же тезъи / то кылу и, то при дешифровке

славянских строк степень фантазирования резко снижалась. Скажем,

вместо слова КАВЕМЪСЯ (то есть КАЕМСЯ) он прочитал КАВЕ-

ДИЕ (что понял как КАМЕННОЕ ИЗВАЯНИЕ). Иными словами, из

четырехслогов два прочитаны верно. Из этого следовало, что понятие

«фантазии» не всегда и не в полной мере применимо к результатам

дешифровок, и что количество вымысла по мере совершенствования

мастерства исследователя довольно ощутимо снижается. Вместо черно-

белого восприятия чужого творчества необходимо создавать более

тонкую картину с полутонами.

По мере знакомства с материалом меня удивило некоторое непонятное

противоречие. Содной стороны, ни я, ни Г.С. Гриневич, ни более ран-

ние исследователи, державшие в руках надписи руницы, не были пер-

выми, кто обратил внимание на то, что на Руси встречаются надписи

со знаками крайне странного вида, часть которых напоминает буквы

известных алфавитов, но основная масса настолько своеобразна, что

спутать эти графические начертания с какими-то другими совершен-

но невозможно. Не боясь преувеличения скажу, что на них обратили

внимание несколько десятков археологов и едва ли не каждый вто-

рой крупный, а некоторые, типа Городцова, Самоквасова или Монгайта,

даже упоминали о них в печати. Кроме того, насчитывалось не менее

десятка эпиграфистов (я их подробно рассмотрел в своих монографи-

ях), которые пытались прочитать эти знаки (впрочем, без особого

успеха). Сдругой стороны, большинство их коллег, которые тоже дер-

жали в руках находки с аналогичными надписями, резко возражали

против наличия на Руси или в других славянских странах какой-либо

докирилловской письменности. Итем более странным было видеть, как

издевательски негативно они относились ко всяким попыткам прочи-

тать непонятные знаки. Почему-то с вершины академического Олимпа

они предпочитали одергивать всех тех энтузиастов, которые хотя бы

как-то приблизились к разгадке этой странной письменности. Казалось

бы, таких людей следовало поощрять, ибо в случае успеха можно было

бы показать духовное величие Руси на ранних этапах ее истории; в

случае же неуспеха списать неудачу за счет молодости или неопыт-

ности автора. Для маститых ученых это беспроигрышная игра.

Ан нет— не тут-то было! Академик Б.А. Рыбаков собственноруч-

но подписал статью, направленную против молодого ученого Н.В. Эн-

говатова, только подошедшего в начале 60-х годов ХХвека к пробле-

ме существования неизвестного славянского письма и не определив-

шего верно ни одного знака, даже не имевшего представления о сло-

говом его характере. Ученого «высекли» и в Институте русского языка,

и в Институте археологии, и в Институте славяноведения. Увидев столь

неадекватную реакцию на свои изыскания, молодой человек застрелил-

ся. Правда, когда в 1999 году я напомнил Борису Александровичу об

этом эпизоде, он посожалел и сослался на то, что он только подписал

статью, которую ему принес В.Л. Янин. Однако, когда я привел более

позднее его выступление на одном из конгрессов славистов, где он

повторил свой тезис о том, что романтика славянских древностей тол-

кает ряд энтузиастов на сомнительные изыскания в области письмен-

ности, и назвал несколько фамилий, в частности одного поляка, зани-

мавшегося исследованием «прапольской азбуки», он ответил, что этого

уже не помнит. Вероятно, не помнил своих «подвигов» и другой ака-

демик, о котором укрепилось мнение как о «совести» нашей науки,

Д.С. Лихачев, который организовал отрицательные отзывы на работы

ленинградца Николая Андреевича Константинова, первого человека, ко-

торый стал читать «приднепровские знаки» слоговым способом в

1963 году. Могу сослаться и на собственный небольшой опыт, когда

академик Олег Николаевич Трубачев, симпатизировавший мне как че-

ловеку, отказался пропустить мой доклад на Национальную конферен-

цию к 13-му Международному конгрессу славистов, посчитав мою тему

«сомнительной». Из этого небольшого списка академиков вовсе не

следует, что так думают только они; они лишь озвучили то, что дума-

ют многие «профессионалы». Ия тем самым вовсе не хочу сказать, что

перечислил неких «гонителей передовой научной мысли». Вовсе нет!

Яочень уважаю этих ученых, внесших большой вклад в отечественную

науку; кроме того, они весьма достойно вели себя и в плане научной

этики, помогая молодым специалистам встать на ноги. Тогда откуда же

такая охранительная реакция «тащить и не пущать»? Почему они еще

на дальних подступах к проблемам третьей славянской письменности

вели прицельный огонь на поражение? Почему, по крайней мере, не от-

малчивались?

Нечего и говорить, что если академики со свойственным им так-

том лишь выражают сомнения в возможности существования иных

типов славянского письма (а такого сомнения в печатном виде вполне

достаточно, чтобы сломать начинающему ученому научную карьеру), то

рядовые доктора наук высказываются куда более откровенно. Для них

любой человек, который только заикается о существовании иной сис-

темы славянского письма, объявляется безудержным фантазером. Япо

наивности этого не знал и был очень удивлен, когда на своем сообще-

нии в Институте археологии в 1996 году услышал от археолога-вос-

токоведа Е.В. Антоновой мнение, что мои откровения вряд ли кому

нужны— кроме них есть же настоящая наука! Буквально то же мне-

ние было повторено совсем недавно, как раз на той Национальной кон-

ференции, куда меня не допустил О.Н. Трубачев, но где я все-таки

выступил, из уст уважаемого эпиграфиста Т.В. Рождественской: «Это

фантазии, а не наука!» Еще раньше лет на 10, правда, не в мой адрес, а

в адрес самой проблематики руницы (я тогда только подбирался к

собственным исследованиям) высказалась Е.А. Мельникова: «Зачем это,

ведь существует наука!» Короче говоря, читать кириллицу— это

наука; читать глаголицу— тоже наука, даже читать германские руны

на славянских изделиях— вообще высочайшая наука; читать руницу —

это фантазирование.

Ятолько что продемонстрировал фантазии Г.С. Гриневича разного

уровня— и безудержную, и на 50% вовсе не фантазию. Честно гово-

ря, я ждал того же и от эпиграфистов: раскритикуют одни мои де-

шифровки, несколько пожурят другие и сочтут приемлемыми третьи.

Однако произошло нечто иное: они даже и смотреть не желали на

конкретные результаты, будучи убеждены, что здесь всё— ложь и

обман. Это мне напомнило гонения на астрономию со стороны церкви,

когда стало ясным, что на Солнце имеются пятна. Астрономы предло-

жили священнослужителям самим взглянуть через телескоп на наше

светило. Но гонители ответили, что поскольку телескоп— сатанинс-

кое изобретение, они в него смогут увидеть не только пятна на Солн-

це, но и черта с рожками, и смотреть дружно отказались. Так впервые

я столкнулся с тем, что наука, которая себя демонстрировала как объек-

тивная и тонкая, продемонстрировала откровенный субъективизм и

очень грубый подход. Получалось, что не только на Солнце есть пятна,

ощутимые дефекты заметны и в современной эпиграфике.

Поначалу это сбивает с толку. Скажем, на мече Хвека из Киевско-

го национального музея истории14 начертано на обеих сторонах

, что я читаю СЛАВ(А) ЛЮДОДЬШЕ (вариант

ЛЮДОДЮШЕ). Но это, оказывается, фантазия. Сточки зрения «стро-

гой науки» надо читать только первую часть, СЛАВ(А). Овторой час-

ти лучше вообще ничего не говорить, или, как поступила А.А. Медын-

цева, взять и перевернуть ее вверх ногами, , а затем прочи-

тать МИРЪ. Но ведь две вертикальных палочки не И, третий знак —

не Р, а четвертый уж тем более не Ъ! Это неважно! Над знаками

можно издеваться как угодно, лишь бы подогнать их под кириллицу.

Иэто тем более удивительно, что на другом мече примерно того же

времени и той же мастерской начертано

(именно так, с большими пропусками между буквами), где

первую часть та же А.А. Медынцева читает ЛЮДОТА или ЛЮДОША

(не обращая внимание на то, что в пробел между Ои Адолжна поме-

ститься не одна, а 2—3 буквы) 15. Следовательно, теперь очень похожее

имя ЛЮДОТА или ЛЮДОША звучит вполне научно! Получается, что

в одном месте слово ЛЮДОДЬША читать ни в коем случае нельзя,

на его месте надо читать некоторую абракадабру ЛЮДОМИРЪ, а на

другом месте читать ЛЮДОТА или ЛЮДОША не только можно, но

и вполне научно! Более того, никто не спросил у А.А. Медынцевой, что

означает Людота или Людоша— наука имеет право не объяснять! Авот

я как фантазер на своем выступлении получил вопрос, что означа-

ет ЛЮДОДЬША на который как за неимением времени, так и пото-

му, что прежде не задумывался, ответил: не знаю. Это было явно не в

мою пользу! Яхоть и фантазер, должен был оказаться научнее науки

и дать ответ на то, на что наука его еще не дала. Итеперь я вполне

способен дать такой ответ. Тут мы имеем дело с западноевропейским

мужским именем, которое в Италии звучит как Лодовико, во Фран-

ции— как Людовик, в Германии— как Людвиг. На Руси, судя по чте-

нию, его полная форма звучала как Людодик, искаженное Людовик (на

Руси, как и в других странах, собственные имена изменяются, напри-

мер, Георгий-Гюргий-Юрий или Георгий-Егор; Иоганн-Иван; Иосиф-

Осип, Константин-Коснятин и т.д.). Адалее по словообразовательной

модели Татьяна-Таня-Танюша или Иван-Ваня-Ванюша можно образо-

вать словоформы Людодик-Людодя-Людодюша или Людодьша. Но не

Людота и не Людоша, подобно тому, как от имен Татьяны и Ивана нет

уменьшительных вариантов Таты и Ваты или Таши и Ваши. С точки

зрения же «строгой науки» все, что говорит А.А. Медынцева, доктор

исторических наук, научный сотрудник Института археологии РАН,—

святая истинная правда, и если есть Людота, значит должны быть Таты

и Ваты, а если есть Людоша— значит должны существовать Таши и

Ваши. Такова «наука». А русский Людовик как Людодик— это мои

фантазии, очевидно, равно как Танюши и Ванюши. Яне мог такого

вычитать из руничной части надписи, поскольку никакой руницы нет!

Она— моя фантазия!

Точно так же и надпись на новгородской грамоте № 89, где начер-

тано , то есть НА, затем по ошибке помещен слоговой знак W

со значением ШЕ, наконец И, я читаю единственно возможный вариант

НАШЕЙ (имеется в виду какой-то предмет женского рода, принадле-

жавший автору надписи). Но это, оказывается, тоже— мои фантазии!

А.В. Арциховский полагал, что грамота «по-видимому, не дописана»

(хотя справа и слева— огромные поля, показывающие, что если бы

автор надписи захотел писать дальше, у него нашлось бы место, так

что перед нами на самом деле законченный документ), и что «имеют-

ся лишь буквы ИМЮН»16. Не правда ли, какая вдруг выглянула глу-

бина «строгой эпиграфической науки»! Как ловко прочитано! Это не

какие-то там фантазии насчет НАШЕЙ— это ИМЮН! Правда, ос-

тается небольшой вопрос, так, сущая мелочь— что означает это самое

слово ИМЮН? Может быть, это имя собственное? Или название

месяца? Или какой-то предмет? Но какое нам, в сущности, до этого

дело! Это фантазеры вроде меня просто обязаны объяснять каждый

свой шаг, будто на допросе в милиции, для строгой науки объяснения

вовсе не обязательны. Сказано ИМЮН— значит ИМЮН! И не беда,

что надпись повернута вверх ногами, , и прочитана задом на-

перед, так что перевернутая буква А, , почему-то оказалась Ю. Вот

такие чудеса в решете!

«Что за перевернутый мир у этих эпиграфистов,— может вос-

кликнуть изумленный и непредубежденный читатель.— Получается,

что отсутствие чтения или чтение с ошибками выдается за науку,

а правильное чтение— за фантазию! Ведь невеждой называют

именно того, кто не знает, а вовсе не того, кто знает и умеет!»

Вот именно! Яхоть и фантазер, но правильно читаю и даю объясне-

ния, тогда как «строгая наука» не делает ни того, ни другого. Но ее

ни в невежестве, ни в фантазиях не обвиняют. Итакая двойная мо-

раль существует потому, что эпиграфисты для РАН— свои, а я для

них— чужой. Ичужой даже не потому, что пришел из другой науки, а

потому, что стою на иных позициях.

Ну, а как быть, если не хочется читать задом наперед и вверх нога-

ми, чтобы вычитать нечто вроде ИМЮНА? Уэпиграфистов на это есть

несколько ответов. 1) Вовсе не заметить знаки. Так поступила, напри-

мер, представительница той самой «науки» Татьяна Викторовна Рожде-

ственская. Опубликовав ряд граффити на стенах православных хра-

мов, она, в частности, поместила пропись и граффито XII века на стене

Софийского собора Полоцка18, . Впринципе эпигра-

фист обязан прочитать надпись, хотя бы кирилловскую часть. Но если

прочитать слово ПЕТЪРЪМА, то надо прочитать и предыдущую часть,

чего «серьезный специалист» делать не умеет. Конечно же, в данном

случае она поступает сугубо научно, а вот я, читая ОТЦАСАКОВАПЕ-

ТИРИМА, явно валяю дурака. Нет тут никакого СВЯТОГООТЦА, нет

фамилии САКОВА и вообще нет даже кирилловской надписи ПЕТЪ-

РЪМА. Все это от лукавого! 2) Посчитать, что перед нами «буквооб-

разные знаки», то есть знаки, только напоминающие буквы, но ими не

являющиеся. Аеще лучше 3) сказать, что перед нами какие-то «тамго-

образные знаки», поскольку в таком случае читателю не придет в го-

лову даже простенькая мысль о том, что если знаки «буквообразны»,

значит, они что-то могут обозначать. Согласно современной эпиграфи-

ке все знаки рядом с кириллицей— это случайные царапины, тамги,

знаки собственности, но абсолютно ничего читаемого!

Теперь я постараюсь объяснить, каким образом эпиграфика дошла

до жизни такой. Вообще говоря, не только у живых существ, но и у

научных коллективов, а также у разных направлений науки существу-

ет инстинкт самосохранения. Если бы его не было, многие научные

дисциплины были бы разорваны на части и проглочены смежными

направлениями науки. Наука системна и страдает не только от утраты

какой-то своей части, но и от добавления чего-то нового. Еще в своей

кандидатской диссертации по философии я показал, что любой инди-

видуум (латинская калька греческого слова атом) не только оправ-

дывает свое название «неделимое», но одновременно является и ин_______-

компонатом (калька слова асинт), то есть «несочетаемым». Иными

словами, он может погибнуть, как погибает человек, которому приши-

вают чужой орган (его отторгает собственная иммунная система орга-

низма). Вданном случае, чтобы не погибла славянская эпиграфика от

добавления в нее любой новой письменной системы и высказывают-

ся отрицательные суждения о самой такой возможности.

Всамом деле, встанем на секунду на мою точку зрения. Признав, что

я не фантазер, надо согласиться с тем, что приведенные научные ляпы

вроде ИМЮНА, ЛЮДОМИРА и непрочитанного ОТЦА САКОВА ПЕ-

ТИРИМА— продукт научной недобросовестности современных эпиг-

рафистов, то есть поставить им по их специальности «двойку». Конеч-

но, таких примеров немного, но они есть. Ипри этом мало утешает то,

что в других случаях эпиграфисты оказываются на высоте. Другие

случаи— это как раз отсутствие в надписях руницы, хотя и тут под-

час не читается даже кириллица. Уже само это признание больно бьет

по авторитету «специалистов». Но дальше потянется шлейф и других

ляпсусов, а затем придется вспомнить, что руница долго не признава-

лась, не замечалась в упор, ее стремились опорочить и оболгать. Сле-

довательно, речь идет уже не просто об отдельных просчетах, но о це-

ликом неверной позиции. Получается, что эпиграфисты многие десяти-

летия отстаивали антинаучную точку зрения, и что как раз они, а не

фантазеры, ставили палки в колеса научного прогресса. Ипоэтому их

престиж— отчасти дутый. Так что признав мою правоту, они должны

будут признать собственную неправоту. Разумеется, на такое моральное

самоубийство они не пойдут.

Думаю, что наука будет развиваться по иному сценарию, уже опро-

бованному в политике. Вспомним: в конце 80-х годов, когда советская

власть сдавала одну позицию за другой, многим казалось, что востор-

жествует демократия, придут новые люди— те самые, которые боро-

лись с коммунистической идеологией. Получилось же совсем не так.

Первым «демократическим» президентом СССР стал бывший секре-

тарь Ставропольского обкома КПССМ.С. Горбачев, а первым прези-

дентом «демократической России»— бывший секретарь Свердловского

обкома КПССБ.Н. Ельцин. Да и новые русские миллионеры на поверку

оказались выходцами— кто из аппарата ЦККПСС, кто из партийно-

правительственной номенклатуры. Иникакие их критики на поверхно-

сти не объявились. То же, очевидно, ожидает и эпиграфику: сначала

«поборники строгой науки», чтобы не выглядеть глупо, начнут для себя

читать руницу по моим рецептам, все еще публично обвиняя меня в

безудержном фантазировании, а затем в определенный момент време-

ни (хотелось бы до него дожить) не только признают руницу публич-

но (конечно, без излишнего шума), но еще и будут всех уверять, что

они-де всегда стояли на признании слогового письма, но что-то от них

независящее было не так (не та эпоха, невозможность свободного из-

ложения своих взглядов и т.д.). Аих нынешние горячие протесты по

большей части забудутся, или будут вспоминаться как милые шутки,

имеющие совсем иную мотивировку,— например, направленные на боль-

шую точность моих чтений.

Яописал это столь подробно, чтобы читатель не искал чтения ру-

ницы в работах других современных эпиграфистов и понял, что он не

найдет в их трудах ее упоминания, а уж если где-то и отыщутся

вскользь оброненные слова по ее адресу, то скорее всего это будут

«фантазии дилетантов».

На этом завершился мой первый этап исследований, связанный как

с чтением явных надписей, так и с выяснением истории отношений двух

ветвей эпиграфики— кирилловской, считающей себя «наукой», и ру-

ничной, идущей от любителей и объявленной «ненаучной фантазией».

Отойдя от Г.С. Гриневича, я доверился уже не эпиграфистам, а одной

из категорий профессионалов-историков, а именно археологам, и стал

выискивать в монографиях, в том числе и прошлого века, журнале

«Советская археология» и «Кратких сообщениях» Института архео-

логии, а также в сборниках «Археологические открытия» иллюстрации,

где ученые сообщали о странных надписях, совершенно нечитаемых.

Таких надписей, не очень интересных в целом, обнаружилось не более

нескольких десятков. Мне наивно казалось, что если уж сами архео-

логи указывают на существование каких-то некирилловских надписей

на славянских изделиях, то эпиграфисты будут обязаны с этим считаться.

Так что дело оставалось за малым: пролистать археологическую

литературу и найти нужное число примеров. Тут я действовал в том

же ключе, что и мой предшественник Г.С. Гриневич, только более на-

стойчиво и более аккуратно, не набрасываясь на надписи неславянс-

кого происхождения, что существенно расширило число именно славян-

ских находок. Так было до чтения статьи М.К. Каргера19, посвящен-

ной древнему Киеву; в статье о результатах находок на древнем по-

жарище имелась иллюстрация в виде сосуда с надписями, о которых

археолог ни звуком не обмолвился, хотя все знаки были похожи на

буквы кириллицы и прекрасно читались. Меня молчание археолога не

столько озадачило, сколько немного обидело, поскольку надпись была

видна, что называется, невооруженным взглядом. До сих пор я не ду-

мал, что и археологи могут в упор не видеть руницу на находках,

обнаруженных и описанных ими же самими (рис. 2).

Надпись гласила ЗЬНСЛТ. Японял, что это— не буквы, а знаки

руницы, и прочитал ЗЕРЕНЪ СЬ ЛЕТА или ЗЕРЬНЫ СЬ ЛЕТА. Тут

мне стало понятно, почему археолог ничего не стал говорить об этом:

ему тоже было ясно, что это не буквы, но что это могло быть еще —

обсуждать не имело смысла, ибо втягиваться в сомнительные дискус-

сии о якобы иной письменности на Руси ему было ни к чему. Проще

промолчать, и он промолчал. Но с этого момента (с середины июня

1994 года) и археологи перестали быть для меня авторитетом. Более

того, они для меня разделились на «молчальников» и «охальников».

Первые просто ничего не говорили о каких-либо неизвестных знаках,

а если они и встречались, то при фотографировании тень падала на

них так, что обычный взгляд ничего не обнаруживал. Так, например,

поступали Б.А. Колчин или тот же М.К. Каргер (к счастью, оба были

в этом отношении непоследовательны). Другие, как, например, А.В. Арци-

ховский, очень сердились на нечитаемые знаки и придумывали им

разные объяснения, например, «проба пера» или «машинальные черте-

жи во время скучных лекций». Т.Н. Никольская не сердилась, но от-

носила нечитаемые знаки к чужим письменностям, отчего родные

изделия объявлялись предметом импорта, например грошовые глиня-

ные иконки. Е.А. Рыбина пошла еще дальше и объявила нечитаемые

знаки хаус- и хофмарками наподобие немецких. Вэтом она следовала

за А. Котляревским, объявившим в небольшой брошюре на немецком

языке «Археологические стружки» (Дорпат, 1871) кресты Изборска и

подобные начертания «знаками собственности». Это был очень удоб-

ный способ, чтобы «охаль-

ники» стали «молчальника-

ми», но под благовидным

предлогом: знаки собствен-

ности не имеют чтения.

Шире всего такой благо-

родной «фигурой умолча-

ния» воспользовался Б.А.

Рыбаков, узаконивший ее в

своей статье 1940 года20.

После него и остальные ар-

хеологи перестали коммен-

тировать обнаруженные на

находках знаки.

По сути дела я тут кратко пересказываю историю «презумпции

виновности» руницы, которую уже излагал в моих предыдущих публи-

кациях. Когда Х.М. Френ, академик Петербургской Академии наук, в

1836 году опубликовал первую надпись на рунице21, он полагал, что она

сделана синайским письмом. Если бы ему удалось прочитать содержи-

мое документа по-синайски, научная общественность вряд ли стала бы

возражать против пополнения списка славянских азбук еще и неким

восточным письмом. В 40-е годы XIX века за дешифровку взялся дат-

ский исследователь Финн Магнусен, который пытался показать, что

надпись сделана германскими рунами22. Но и эта дешифровка оказа-

лась плохой. Даже несмотря на то, что Андреас Шёгрен пытался ее

«дотянуть» до приемлемых чтений23. Иопять-таки, поскольку в то де-

сятилетие русские признавали приоритет немцев во многих областях,

если бы было дано хоть и неверное, но более или менее правдопо-

добное чтение, наши филологи согласились бы с тем, что, кроме ки-

риллицы и глаголицы, существует и еще одно славянское письмо —

в виде германских рун. Тем более что в Прильвице (Германия) были

найдены еще в конце XVII века славянские скульптурки с подписями,

выполненными германскими рунами, и еще в 40-е годы XIX века сла-

вянская научная общественность была убеждена, что славяне исполь-

зовали германские руны в качестве третьей системы славянского

письма.

Однако всю ситуацию изменил один человек, хорват по националь-

ности, действительный член ряда академий наук, в том числе и Петер-

бургской. Имя его— Ватрослав (иногда пишут Иван Ватрослав) Ягич.

Уже в 80-е годы XIX века он повел систематические атаки на Прильвиц-

кие находки, доказывая, что они все фальсифицированы24. Вообще го-

воря, часть находок Прильвица действительно была изготовлена в

XVIII веке, и тогда же на вновь изготовленные «находки» были нане-

сены надписи; это— так называемая коллекция Яна Потоцкого, что

было выявлено великогерцогской специальной комиссией еще до ра-

бот Ягича. Но другая коллекция, приобретенная Машем, этой же ко-

миссией была признана подлинной. Но Ягич из года в год подбирал

материал с целью опорочить и первую коллекцию и в конце концов

убедил сначала научную общественность Берлина, а затем и филоло-

гов России в том, что поддельны вещи, найденные где угодно среди

славянских древностей, если только на них присутствуют германские

руны. Проанализировав не только упомянутые выше находки, но так-

же надписи на Краковском медальоне и на одной находке из Чехии

и приняв во внимание улучшенные чтения надписей на Микоржинс-

ких камнях Польши, предложенные рядом исследователей, академик Ягич

все-таки приходит к выводу уже и в публикации на русском языке:

«Это обозрение, богатое, к сожалению, лишь отрицательными резуль-

татами, доказывает, что при нынешнем состоянии науки все ми-

фологические бредни о Стрелецких фигурках должны быть

безусловно отвергнуты как неумелый подлог XVIII сто-

летия; что вслед за ними и Микоржинские камни провали-

ваются как подделка XIX столетия; точно так же и Кра-

ковский медальон. Слабые следы славянских имен на подлинных

надписях не обнаруживают ни малейшего отступления от германс-

ких рун»25. Адо этого он показал, что все так называемые германские

руны на славянских памятниках Прильвица (Стрелеца) подделаны. Так

что окончательным итогом его деструктивной деятельности стало

объявление фальшивками абсолютно всех памятников славянской

письменности, на которых имелось нечто, хоть отдаленно напоминаю-

щее германские руны. Но реальные результаты были еще хуже: с это-

го момента любая славянская письменность, имеющая незнакомые на-

чертания, с самого начала подозревалась в незаконном, криминальном

происхождении. По сути дела он не только перечеркнул все достиже-

ния славистики XVIII века в области поисков новых видов славянс-

кого письма, но и нанес упреждающий удар, подвергнув сомнению лю-

бые, в том числе и еще не обнаруженные, виды славянских знаков.

Подобно тому, как я скрупулезно изучил все (именно так, все без

исключения) дешифровки Г.С. Гриневича, я взял на себя труд проана-

лизировать ряд этих «фальшивок» по Ягичу. Ичто же выяснилось?

Большинство из них либо вообще не содержало германских рун, а было

написано руницей, ошибочно принятой Ягичем за германские знаки, либо

наряду с германскими рунами, но в других местах своей поверхности,

неизвестных Ягичу, содержало и надписи руницей. Этого не мог знать

не только Ягич, но и предполагаемый фальсификатор— именно это

и доказывает их подлинность. Этой проблеме я посвятил специальную

брошюру, которую закончил такими словами «Разумеется, с И.В. Яги-

чем можно согласиться в том, что тот или другой эпиграфист не

смогли дать приемлемого чтения. Но они не знали, что перед ними

не руны, а знаки славянского слогового письма! И.В. Ягич совершен-

но отсекал такую возможность: если надпись «не читается», сле-

довательно, она поддельная. Ограниченности своего мышления он не

допускал ни на миг, всюду видя злоумышленников. Исейчас мы по-

казали, что в данном случае прав был все-таки Крольмус, видевший

перед собой надпись славянина, и Лецеевский, полагавший перед со-

бой тексты исторического содержания, а не И.В. Ягич, объявивший

самые камни и фигурки с надписями фальсификатами. И все-таки

мы считаем, что критика Ягича была полезной. Внауке всегда так:

сначала что-то признается безоговорочно, потом происходит пере-

оценка ценностей критическим оком, и, наконец, выясняется, что кри-

тиковать следует и самого критика. Вот тогда и остается толь-

ко то, что выдержало проверку, а не любые предположения совре-

менников.

Мы рады, что нам удалось вернуть в качестве памятников гер-

манского рунического и славянского слогового письма хотя бы часть

предметов, которые в свое время были незаслуженно выведены из

научного оборота»26. Таким образом, посчитав критику Ягича полез-

ной для определенного времени (для преодоления некритичного по-

ложения, в каком находились эпиграфисты XVIII века), я все же ос-

тавляю упрек ему в том, что обычная и полезная источниковедческая

работа переросла у него в презумпцию фальсификации по отношению

к любым прежде неизвестным видам славянской письменности. Посколь-

ку он поместил свой тщательно спланированный удар по славянским

древностям не где-нибудь, а в «Энциклопедии славянской филологии»

в 1911 году, все последующие поколения филологов, воспитанные на

этой публикации, стали стоять насмерть против любых попыток ана-

лиза неизвестных видов славянского письма. Иэто относится не толь-

ко к рунице, но и к другим славянским шрифтам, которые я рассмот-

рел в своей предыдущей книге1. Так что нынешние исследователи мог-

ли и не знать, что, противопоставляя «фантазии» «науке», они по сути

дела лишь повторяют тезисы В. Ягича. Тезисы, в своей основной массе

фальшивые.

...Но вернусь к поискам новых надписей руницей. Потеряв доверие

к археологам, я понял, что выискивать надписи на изображениях сле-

дует только самому. Это в несколько раз расширило число находок, но

вместе с тем и создало очередной барьер между мной и эпиграфиста-

ми. Одно дело утверждать, что я смог прочитать прежде непрочитан-

ные, но вполне атрибутируемые как «неизвестного начертания» надпи-

си, и совсем другое— браться читать знаки собственности, известные

как «нечитаемые», причем нечитаемые в принципе. Ведь тут прежде

нужно было убедить коллег в том, что я занимаюсь не бессмысленным

делом, а заодно не читаю какие-то случайные царапины, потертости, де-

фекты изображения и прочие графические элементы, совершенно вне-

шние по отношению к археологической находке и не входившие в за-

мысел ее создателя. Уже на этом этапе я понял, что убедить коллег будет

крайне сложно, если вообще возможно. Кэтому добавилось и подо-

зрение, что я уже с гораздо большим основанием «постулирую новую

письменность», то есть, выражаясь по-простому, претендую на научное

открытие общеславянского (по крайней мере) значения, а «что позво-

лено Цезарю, не позволено простому смертному». Иными словами,

будь я хотя бы директором НИИ, академиком РАН, то и в этом слу-

чае мне, скрепя сердце, позволили бы подобную дерзость лишь в каче-

стве «шутки гения», но в моем нынешнем положении для меня нет

никаких оправданий. Иесли ведущий специалист Института славяно-

ведения РАН Б.Н. Флоря из года в год утверждает, что у славян до

Кирилла и Мефодия никакого иного письма не было, значит, так оно

и есть: «Великая Моравия стала первой славянской страной, где

солунскими братьями Кириллом и Мефодием в середине — второй

половине IX века были заложены основы славянской письменной

традиции на родном языке. Из этого первоначального очага славян-

ская письменная традиция в последние десятилетия IX—X вв. ста-

ла распространяться в другие славянские страны»37. Смоей точки

зрения, традиция славянской письменности существовала гораздо рань-

ше (причем на много тысяч лет), и в каждой славянской стране своя.

Кирилловская традиция относится лишь к самой последней стадии,

отнюдь не создавшей письменность славян, а лишь приспособившей

существовавшую письменность в христианско-сакральную.

Втом же кирилловском ключе пишут и другие авторы, особенно

научная молодежь, всерьез утверждающая, что «появление письменно-

сти не было случайным событием, которое произошло по воле не-

скольких людей. Ему предшествовал долгий путь развития славян-

ских племен от родового строя к ранним феодальным государствам.

Именно на последнем этапе возникла потребность в создании соб-

ственной письменной культуры, без которой до этого славяне обхо-

дились многие сотни лет»38. Получается, что у племен нет потребнос-

ти в письме. Нелепость!

Якак раз нахожусь в положении человека, отрицающего эти ОЧЕ-

ВИДНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ; с моей точки зрения, письменность и пись-

менная культура у славян существует НЕСКОЛЬКО ТЫСЯЧ ЛЕТ,

однако в данном труде мне не хотелось бы обсуждать эту проблему и

даже проблему существования руницы ЗА НЕСКОЛЬКО СОТ ЛЕТ

ДОКИРИЛЛА. Я поставил гораздо более скромную задачу демонст-

рации существования руницы у славян Руси в течение НЕСКОЛЬ-

КИХ СОТЕН ЛЕТ ПОСЛЕ КИРИЛЛА. Для меня в данной работе и

этого хватит за глаза; книгу просто распирает от обилия материала, и

я уже подумываю о том, чтобы часть его перекинуть в следующий том.

Просто пока я обозначил те сложности, которые возникли у меня, как

только я оторвался от указаний археологов на существование непонят-

ных знаков. Далеко не каждый археолог вообще видит эти знаки, так

что требовать от него, чтобы он каждый раз изумленно восклицал:

«Поглядите-ка, ребята, на моей находке полно каких-то значков, а я

в них ни бельмеса не смыслю!»— значит требовать невозможного.

Даже если он и увидит непонятные знаки, он либо предпочтет выз-

вать эпиграфиста и сослаться на его мнение (но самих эпиграфистов

можно перечесть по пальцам, и они тоже не читают эти знаки), либо,

что гораздо проще, вообще никак о них не сообщать, следуя мудрой

мысли, что тот, кому они нужны, заметит и так, а другим их и даром

не надо. Ивообще, лучше не будить спящую собаку.

Вернемся к надписям руницы, которые постепенно стали напоми-

нать мне узоры. Иногда, однако, попадались подлинные шедевры. Они

вполне понимались как письменность, но, увы, нечитаемая. Вкачестве

примера хочу привести надписи на перстнях из Киева (по моногра-

фии Н. Кондакова)29 (рис. 3). Конечно же, узор есть некоторая гра-

фическая абстракция, а не текст. Но вглядимся в изображения на ри-

сунке.

Если средняя надпись, возможно, является традиционным узором,

то изображения на щитках крайних перстней несимметричны и пото-

му узором считаться никак не могут. Так что поняв, как выглядит эта

пока во многом загадочная письменность, я стал копировать прежде

всего те знаки на археологических находках, которые являлись несим-

метричными узорами. Иногда, на всякий случай, я копировал и сим-

метричные узоры (это потом сослужило мне хорошую службу), но без

большой охоты. Можно сказать, что это был период эпиграфической

учебы, когда я запоминал не столько результаты чужих чтений (тако-

вых было мало), сколько стандартные уклонения археологов от необ-

ходимости читать знаки— дескать, надписи прочитать нельзя, посколь-

ку они нечитаемы, либо они не славянские, либо вообще это не надпи-

си, а знаки собственности или узор. Но иногда приводились и резуль-

таты чтений, довольно плохие, как я сейчас понимаю, вызванные непод-

готовленностью археологов к встрече с незнакомыми знаками, с непо-

ниманием системы руницы, с подгонкой некирилловских текстов под

привычные буквы кириллицы.

Правда, встречалась и крайность другого рода, когда знаки были

неорганизованны и даны как бы россыпью, а с другой стороны, частью

соединены друг с другом концами, образуя связки или так называе-

мые лигатуры. Здесь наличие письменности уловить тоже достаточно

сложно. В качестве примера привожу надпись на костяном кистене

Всеволода30 (рис. 4).

Яуже говорил насчет узора— что он казался мне вполне осмыс-

ленным. Уже на этом этапе возникли сложности с пояснением моим

знакомым предмета моих исследований. Если обратиться к рис. 3, то,

увидев надпись на правом перстне, они могли согласиться с тем, что

там изображены знаки какой-то неведомой системы письма, но декор

центрального и левого перстня категорически отказывались считать

письменными знаками. Так что первую проблему можно было бы на-

звать проблемой узора: письменность, стилизованная под узор, воспри-

нималась как узор, а не как текст! Иными словами, устоявшаяся точка

зрения обладала презумпцией невиновности: доказывать иное должен

был я, а не мой собеседник-традиционалист. Так что появилась первая

трудность: я предлагал видеть в узоре вполне читаемый текст. Разу-

меется, это было не только новшество, но и большая дерзость с моей

стороны. Ипризнать мою правоту не могли прежде всего эпиграфис-

ты, которым мой подход уже с этого момента виделся совершенно не-

традиционным, а потому и неверным.

Тут я должен на некоторое время остановиться и поразмышлять о

проблеме узора. Смоей точки зрения, узор— это просто стилизован-

ное изображение либо формы предмета (например, растительный узор),

либо, к чему я подвожу читателя, формы письменных знаков, образую-

щих осмысленный текст. Археологи пока привыкли к первому и со-

вершенно не предполагают наличие второго. Яже в данной книге де-

монстрирую как раз текстовую основу многих русских узоров (особенно

наглядно это видно в главе, посвященной украшениям). Иными слова-

ми, с моей точки зрения, творцы узоров их вовсе не изобретали, а про-

сто округляли до степени узора привычные письменные знаки. Осо-

бенно похожими на знаки руницы мне показались узоры на браслетах

(рис. 5), опубликованные двумя украинскими исследователями31, со ста-

тьей которых я познакомился в апреле 1994 года. Тогда меня просто

привлекли сами рисунки, теперь я в состоянии их прочитать.

Получается слово РУЧИЦЫ, которое мне известно не было. Но оно

не известно и другим ученым, поскольку вышло из употребления; а

означает оно БРАСЛЕТЫ. Так я столкнулся с тем, что чтение «узо-

ров» может дать новые для нас, но когда-то существовавшие в рус-

ском языке слова. Так что применение созданного мной на основе дру-

гих чтений силлабария привело к ощутимому результату: к выявле-

нию нового древнего слова и к пониманию его смысла. Вданной книге

таким словам я посвятил отдельную главу. Но тут важно то, что впер-

вые получился результат, неизвестный моим коллегам-эпиграфистам:

руница может давать новую информацию, отсутствующую в кирил-

ловских текстах.

Сэтого момента мое чтение надписей переходит из хобби в мою

новую профессиональную деятельность, связанную с обработкой текстов,

написанных руницей. Теперь для меня важным становится многое:

материал письма, мотив обращения автора надписи к рунице, а не к

кириллице, общая композиция надписи, ее размещение на археологичес-

ком памятнике. До некоторой степени получается, что я знаю и могу

вычитать больше того, что знают и могут вычитать эпиграфисты-ис-

торики. Следовательно, как это ни парадоксально, профессионалом ста-

новлюсь и я. Сначала я это-

го не осознал, но после того

как перешел к чтению сме-

шанных текстов и невольно

забрел на территорию, на ко-

торой до меня спокойно пас-

лись такие весьма уважаемые

мной коллеги, как А.А. Ме-

дынцева, Е.А. Мельникова,

Т.В. Рождественская, мне

вдруг бросились в глаза их

очевидные промахи, которых никто прежде не замечал, так как они были

вызваны незнанием руницы, неучетом ее присутствия в текстах и вели

иногда к совершенно произвольным трактовкам документов. Вэтих

случаях для меня наши роли поменялись. Теперь мне их чтения стали

казаться фантастическими, а их претензия на научную трактовку неко-

торых видов документов (например, надписей на гривнах или восточ-

ных монетах)— просто анекдотичной. Разумеется, я вполне разделяю

уважение и признательность к этим исследователям, когда они вводят

в научный оборот новые эпиграфические памятники и дают их пер-

воначальное чтение и толкование. Тут у меня претензий нет. Нет заме-

чаний и по части чтения очевидных и простых текстов. Но сложные

тексты (хотя тоже не все) в их трактовке иногда становятся просто

неузнаваемыми. Кроме того, у меня появились претензии и к археоло-

гам по поводу прорисей при публикации ряда археологических памят-

ников— они явно недостаточны и в некоторых случаях просто скры-

вают существующие надписи.

Такая ситуация меня опечалила, ибо увеличила дистанцию между мной

и моими коллегами по исследованиям. Мне, честно говоря, вовсе не

хотелось опережать штатных специалистов Института археологии и

Института российской истории в области их профессиональной дея-

тельности, поскольку работа в коллективе всегда полезнее работы в

полном одиночестве. Но сложность тут чисто психологическая: они

работают много десятков лет, контактируют с зарубежными коллега-

ми и считают себя признанными учеными; никакой критики в свой

адрес они никогда не слыша-

ли и вообще не понимают, что

их за что-то можно критико-

вать. Атем более «дилетанту»,

занимающемуся «фантазиро-

ванием». Боюсь, что ситуация

до конца моих дней останет-

ся той же— разговором глу-

хого со слепым.

Следующий прорыв полу-

чился каким-то незаметным, и

я не сразу осознал его значе-

ние. Ялишь обратил внимание

на складки левого рукава не-

большой иконки XIII века из

древнего Червена32 (рис. 6),

прочитав их как знаки руни-

цы с текстом ИКОНЪКА ВЫКЪЛАНАЯ. Это случилось в июле

1993 года, но большого значения я этому не придал. Чего только не

бывает! Кому-то из творцов иконки пришла в голову мысль пошутить,

и он стилизовал надпись под складки.

Однако дальше я стал внимательнее присматриваться к складкам и

вскоре обнаружил, что подобная «шутка» повторяется довольно часто.

Правда, на это «вскоре» ушла пара лет. Похоже, что творцы иконок «шу-

тили» настолько часто, что это перешло в своеобразный стиль. Затем,

через год, выяснилось, что надписи имеют и шитые иконы, а еще поз-

же я убедился в том, что складки подавляющего большинства христи-

анских икон читаются и обозначают всех действующих лиц, одних

полнее, других просто словом ЛИКЪ. Азатем я понял, что такими были

и светские иллюстрации, причем не только в печатных книгах, но и в

рукописных. Это уже было новое открытие, которое увеличивало чис-

ло текстов до сотен и даже тысяч (по числу древних икон и книж-

ных миниатюр), а размер текстов— до нескольких десятков слов. Так

что в 1995 году я понял, что открыл новую разновидность руничной

тайнописи— стилизацию под складки икон. Так что помимо узоров наши

предки писали и складками одежды.

Но в то же самое время это означало полную потерю контакта с

научной аудиторией историков-профессионалов, ибо если даже чтение

узоров вызывало у моих собеседников здоровый скепсис, то мое чте-

ние складок приводило их в полное недоумение. Зачем читать то, что

совершенно явно не предназ-

начено для чтения? Ведь ког-

да люди начинают считать не

то, сумму чего им знать инте-

ресно, а все подряд— встреч-

ных людей, проезжающие ав-

томашины, количество слов в

строке книги,— остальные

начинают всерьез интересо-

ваться состоянием их психи-

ческого здоровья. Акак об-

стоит дело со здоровьем у

меня? Не впадаю ли я в ма-

нию чтения всего того, что

хотя бы отдаленно напомина-

ет знаки руницы?

Нет, не впадаю. Складки

складкам рознь. Одни из них

совершенно естественные, и их никак нельзя прочитать, то есть при

чтении получается абракадабра. Другие же старательно вычерчивают-

ся и помещаются у изображения на самом видном месте, всячески под-

черкиваются, а при их чтении получаются вполне осмысленные фра-

зы. Так что дело вовсе не во мне, а в авторах средневековых изобра-

жений. Ик этому мнению я пришел в течение семилетнего исследова-

ния складок именно на произведениях религиозной живописи (для

исследования лучше всего применение так называемых лицевых икон,

то есть контурных прорисей, ибо полутоновые черно-белые, а тем бо-

лее цветные фотокопии часто оставляют точное положение складок

недостаточно ясным, что затрудняет их чтение).

Чтобы не быть голословным, хочу показать чтение надписи неболь-

шого фрагмента весьма знаменитой иконы Христа Спасителя из Кон-

стантинополя33 (рис. 7).

На левом плече Спасителя (от зрителя справа) находятся складки,

вполне читаемые. Ия это сейчас продемонстрирую. Сначала я просто

воспроизведу рисунок складок, как он есть, а потом разложу лигатуры

на отдельные знаки, а знаки, на иконе разложенные на отдельные эле-

менты, напротив, соединю. Тем самым, чтобы знаки были узнаваемыми,

приходится произвести некоторое вмешательство, так сказать, «редак-

туру», то есть преодолеть специальный момент зашифрованности, при-

сущей исходному образцу.

Здесь мне пришлось уплотнить знак М, срезать верхушку со зна-

ка L, отделить вершину в виде Г с соседней лигатуры, затем выде-

лить там два следующих знака, после чего протранскрибировать, то есть

подписать эталонные знаки, и транслитерировать, то есть записать

буквами кириллицы. Получилась привычная для верующего христи-

анина формула: МОЛЮ, ГОСПОДИ! Она тривиальна, но именно по-

тому осмысленна! Если бы автор этих складок начертил их просто

как складки, а не как выражение текста, получилось бы что угодно, но

не каноническое выражение. Разумеется, это не единственный текст на

иконе, читаются и другие детали изображения, но я выбрал для де-

монстрации наиболее ясные. Иони прекрасно иллюстрируют сам мой

способ трактовки изображения как системы надписей славянской ру-

ницей (рис. 8).

После этого я понял, что складками авторы текстов писали не

только на русских грошовых иконках, но и на иностранных огромных

настенных мозаиках. Это уже означало не просто открытие тайнопи-

си местного масштаба, но перерастало в открытие тайнописи всего хри-

стианского мира. Поэтому в субъективном плане мое самочувствие, ухуд-

шившееся в связи с непониманием коллег, ухудшилось еще более, ибо

прежде всего мое внимание обратилось на греческое происхождение

данной мозаики, то есть на то, что руница оказывалась не только сла-

вянской, но и по меньшей мере балканской. Кроме того, все то, что

удавалось вычитать из этих текстов, существенно расходилось с гос-

подствующей точкой зрения. Иесли раньше моими оппонентами мог-

ли выступать сначала только эпиграфисты, а чуть позже и археологи,

то теперь в их ряды должны будут влиться и искусствоведы. И их

первый вопрос— каким образом греки Х века в Константинополе

клали мозаику, следуя русским православным выражениям? Для чего

им это было нужно? Иесли эпиграфистов единицы, а археологов де-

сятки, то искусствоведов— сотни. Ия своими исследованиями затра-

гиваю их профессиональные интересы. Аеще хуже обстоит дело с ико-

нами— на значительной их части тексты, мягко говоря, не каноничес-

кие. Не хватало мне еще вступить в дискуссию с историками христи-

анства! Но, с другой стороны, в мои руки попали подлинные тексты,

избежавшие редактирования на протяжении столетий прежде всего

потому, что католическое духовенство к этому моменту забыло руни-

цу. Аподлинные тексты дорогого стоят! Так что в данном отношении

эпиграфика подвела меня к раскрытию ряда тайн происхождения хри-

стианства.

Теперь меня перестало смущать то, что с общепризнанной точки

зрения я читаю невесть что. Однако, когда я был вынужден в поис-

ках руницы вчитаться в привычные кирилловские тексты, я обнару-

жил, что эпиграфисты часто не читают обычные кирилловские буквы,

если они написаны некрасиво! Это последнее открытие меня ошело-

мило. Оказывается, простой человек в средние века просто обязан был

писать образцово-показательно, чтобы профессор в ХХ или XXI веке

мог сказать, что он действительно писал! Чтобы не быть голословным,

приведу надпись на пряслице, которую я приводил отдельно; теперь я

ее показываю на самом предмете (рис. 9).

На пряслице написано: НЕДЕЛЬКИНЬ ПРЯСЛЕНЬ, однако В.Л. Янин

читает только первое слово, начертанное опытной рукой, и не читает ме-

нее красивое второе, очень коряво кириллицей начертаное слово

34, которое я читаю ПРЯСЛЕНЬ (хотя многие буквы начер-

таны тут зеркально, а некоторые слиты в лигатуру). Уэтого исследовате-

ля получается некоторое выборочное чтение. Впринципе эпиграфист имеет

на это право, но должен предупредить читателя, что он отказывается чи-

тать какую-то часть надписи по определенным соображениям. Однако тогда

эпиграфист должен всегда предполагать, что исторический документ за-

ведомо богаче того, что мы можем из него извлечь сегодня, и не думать,

будто бы он— лишь единственный профессионал, способный читать над-

писи прошлого. Аиз этого вытекает, что я читаю невесть что, тогда как

признанные эпиграфисты это невесть что не читают, и не читают даже

того, что им положено. Влюбом случае, моя позиция предпочтительнее.

Ведь всегда проще срезать избыточное, чем восполнить утраченное. Эта

мысль уже звучала как упрек эпиграфистам; теперь я ее привожу в каче-

стве определенного этапа моих эпиграфических усилий.

Таким образом, обо мне нельзя сказать, что я ошибочно (то есть

бессознательно) читаю то, что другие читать отказываются. Я не оши-

баюсь в своей интенции в том смысле, что такова моя принципиаль-

ная позиция— читать прежде нечитаемое. Имои претензии к отече-

ственным эпиграфистам состоят не в том, что они что-то читают не

очень удачно (я могу грешить тем же), а в том, что они часто отказы-

ваются читать даже то, что обязаны делать— кирилловские тексты!

Иными словами, не владея руницей, они не вполне владеют и кирил-

лицей. Так в моих глазах был разрушен ореол знатоков, к которым

причисляются нынешние специалисты по славянской эпиграфике. Иу

меня уже пропало желание равняться на них.

На этой ступени я стоял, когда печатал два года назад свою первую

монографию. Но с тех пор случился прорыв еще в трех направлениях.

Во-первых, я стал видеть надписи уже по фотографиям объектов, хотя

их не видели те люди, которые их держали в руках и даже фотогра-

фировались на их фоне. Вкачестве примера хочу привести изображе-

ние на не слишком хорошей фотографии35 вместе с моей прорисью тех

же знаков, из чего следует, что я вижу не случайные выщербины и

дефекты камня, но славянские надписи (рис. 10). Это уже не складки,

которые видят все, но не придают им значения, это детали самого кам-

ня, которые по фотографии следует отделить от естественных трещин

и выщерблений. Разумеется, тут уже необходимо четко представлять,

что следует найти на камне.

Здесь, кроме камня и травы, вроде бы ничего не видно, хотя на са-

мом деле прямо перед нами начертано множество надписей. Яне буду

обращать внимание читателя даже на то, что начертано на валуне сверху,

укажу лишь на надпись у нижней кромки рисунка, глядящую на зрите-

ля. Видите? Если нет, я помогу. Вот что увидел и записал я (рис. 11).

Оказывается, тут начертан связный текст ПЕРУНЪ, НЪШЬ ПЕ-

РУНЪ. ТОПЛЕНЪ ВЪ ОЗЕРЕ ПЪЛЕЩЕЕВОМЪ, то есть ПЕРУН,

НАШ ПЕРУН. ТОПЛЕН В ОЗЕРЕ ПЛЕЩЕЕВОМ. Понятно ли

теперь будет читателю, как следует всматриваться в предмет, на кото-

ром хочется найти надпись? Во все глаза, обращая внимание на едва

заметный контраст. Итогда предмет вдруг раскроется, покажет свое ин-

формационное богатство.

Итак, камни могут говорить, но пока что, до меня, надписи на них

не читал никто. Трудно сказать, насколько далеко может повести это

открытие, но уже теперь ясно, что появляется надежда на понимание

самой сути языческих валунов— кому они были посвящены и ка-

кой стороной отражали языческие культы наших предков. На сегодня

эта сторона язычества, по край-

ней мере в России, исследова-

на довольно слабо. Это, так ска-

зать, «сельское язычество» или

даже «язычество на лоне при-

роды», которому в двух моно-

графиях Б.А. Рыбакова места

не нашлось. Да и в наиболее

полной сводке по языческим

культовым объектам — мо-

нографии И.П. Русановой и

Б.А. Тимощука о языческих

святилищах славян — этой

проблеме посвящена всего пара

абзацев36. Асейчас даже эти

два исследователя не смогли

бы заняться данной проблемой,

ибо в составе отдела славяно-

русской археологии Институ-

та археологии РАН уже не ра-

ботает Б.А. Тимощук и ушла из жизни в 1998 году И.П. Русанова37.

Так что по этому направлению исследований в Москве на сегодня про-

фессионалов нет. Недавно эту истину мне подтвердил в частной бесе-

де и главный редактор КСИА Валентин Васильевич Седов.

Продвинувшись в своем анализе каменных изображений, на кото-

рых никто никогда не видел никаких надписей, я пришел к выводу о

том, что сами фотографии часто даны в слишком мелком масштабе,

передавая общий вид памятника, но не детали рельефа его поверхнос-

ти. Достаточно было при сканировании общепризнанных изображений

увеличить масштаб, и надписи стали выявляться. Но это— прорыв в

совершенно новую область исследования, которую я хотел бы назвать

«микроэпиграфика». Вот пример. Так чаще всего изображают идола из

Новгородской области (рис. 12).

Авот что можно увидеть, если дать то же изображение в увели-

ченном виде38. Хотя тут надписи есть, но в них следует вглядываться.

Справа я постарался некоторые надписи вынести отдельно на том же

уровне, на котором они нанесены на изображении,

и прочитать (рис. 13).

Теперь видно, что на камне есть надписи, и их

много, я прочитал малую часть имеющихся. Хотя

упоминаются имена как Макоши, так и Перуна, а

также есть слова РУСЬ и РУНА, но преоблада-

ет имя Перуна, кому и посвящен идол. Тем самым

появилась возможность дать точную атрибуцию

славянским идолам, чего до сих пор в отечествен-

ной археологии не было.

Внаше время, когда оформились такие науки,

как физика микромира, микробиология и микро-

хирургия, вполне можно провозгласить и суще-

ствование микроэпиграфики. Правда, ее примене-

ние делается в предположении, что наши далекие

предки умели писать сантиметровые надписи на

метровых памятниках и надписи в доли милли-

бляшках размерами в санти-

метры, что кажется моим кол-

легам совершенно неправдо-

подобным. Но это лишь ло-

мает сложившиеся представ-

ления о совершенстве куль-

туры наших дней и несовер-

шенстве людей средних ве-

ков, восстанавливая истори-

ческую справедливость.

Правда, последние два века

постоянно показывают нам,

что наши предки были го-

раздо искуснее, чем мы о них

думали.

Наконец, мое последнее

крупное открытие в методи-

ке чтения надписей руни-

цы— это наблюдение надпи-

сей «светлым по темному», к чему я был морально совершенно не готов.

Здесь требуется привести новый конкретный пример. Рассмотрим

обычное изображение сапожного шила из монографии Т.Н. Николь-

ской о земле вятичей, по ошибке названного «наконечник стрелы»39

(рис. 14).

Яперевел изображение из вертикального в горизонтальное (так

удобнее читать). Никаких надписей на нем, естественно, не просматри-

вается. Однако если усилить степень контрастности и несколько уве-

личить изображение, надписи не то что появятся, но могут быть за-

подозрены, правда, как некоторые светлые блики на темном фоне (рис.

15). Впрочем, видна лишь некоторая сеть линий, не ассоциируемая с

письменностью.

Вкачестве письма можно заподозрить верхнюю строку, где видны

какие-то светлые знаки на темном фоне. Ее можно еще более увели-

чить и обратить цвет, сделав выворотку, то есть получив негативное

изображение той же строки. Япокажу эти фазы последовательно. Пока

что я показал, как выглядит увеличенное контрастное изображение.

Атак выглядит фрагмент изображения, подозреваемый в существо-

вании надписи, до и после обращения цветов на компьютере (рис. 16).

Далее я принимаю данные петли за текст и выделяю три группы над-

писей, слитые в лигатуры. Яих отделяю друг от друга и удаляю лиш-

ние штрихи. Япредполагаю, что каждая лигатура обозначает целое слово.

Далее осталось разделить лигатуры на отдельные знаки (рис. 17).

Поскольку я уже довольно хорошо представляю их внешний вид (при-

мерно так, как мы привыкли к виду обычных букв нашего сегодняш-

него гражданского русского шрифта), я могу их отделить друг от друга

и выстроить в строку. При этом читаю слева направо и сверху вниз

каждую лигатуру отдельно. Последний знак первой лигатуры я пере-

вернул из лежачего положения в стоячее. Эта фаза соответствует раз-

делению текста на слова при чтении кириллицы. Тут я уже в состоя-

нии прочитать текст, но для любого неискушенного человека это да-

леко не очевидно, ему требуется дать «подписи». Ия их даю, но на

следующем изображении (рис. 18).

Здесь прежде всего делаю транскрипцию, естественно, слоговую,

то есть под каждым выявленным знаком подписываю такой же, но

эталонный знак. Эталонные знаки я получил методом усреднения

из большого множества прочитанных текстов. Они помогают луч-

ше понять суть средневековых начертаний и позволяют сравнивать

различные надписи друг с другом, выявляя отличия в характере

шрифта.

Буквы кириллицы, которые часто тоже встречаются в текстах, я,

естественно, транскрибирую буквами же кириллицы (рис. 19). Но, что-

бы они внешне отличались от знаков руницы, я их делаю строчными, а

не прописными. Азатем перехожу к транслитерации, то есть к новому

переписыванию текста (рис. 20). Он был написан руницей, а теперь я

его переписываю кириллицей.

Данный образец будет выглядеть так: СЬ НЪВЫМЪ КЪЖЬХОМЬ

СЬ КОСТИ, затем тот же текст курсивом в современной орфографии,

то есть С НОВЫМ КОЖУХОМ ИЗ КОСТИ, иногда из экономии

места, в скобках. Интерпретация: «на шиле его владелец написал, что к

шилу прилагается новый футляр из кости (что для шила уместнее, чем

из кожи), то есть рабочий инструмент идет в комплекте с чехлом».

Моменты, начиная с разделения лигатур, являются традиционными;

но вот усиление контраста и обращение цветов— это новинка, кото-

рую уместно назвать «контрастированием». Этот метод основан на том,

что любое углубление или выемка на поверхности исследуемого объекта,

незаметные для глаза, могут запечатлеться на фотографии или при

хорошей прориси, и тем самым будут выявлены методом контрастиро-

вания. Атакие следы сохраняются дольше всего, даже когда краска, ко-

торой они были нанесены, совсем облетела. Таким образом, надписи

существуют в латентном, то есть скрытом, виде, когда их прочитать с

помощью специальных методов можно, но воочию они не видны.

Такое восстановление исходной надписи можно сравнить с промыв-

кой потемневшей от времени картины, на которой часто уже ничего

нельзя разглядеть. Виной тому лак, который надо аккуратно удалить

и поставить взамен новый. Ни один искусствовед не скажет, что если

картина потемнела от времени, то на ней ничего не изображено. Но в

эпиграфике пока что положение иное, и латентные надписи считают-

ся даже не утраченными, а вовсе не существовавшими. Хотя в ряде

случаев эти надписи просто требуют элементарной «промывки», то есть

увеличения и «контрастирования». Впринципе метод выявления латен-

тной надписи может быть поставлен в один ряд с известными в дру-

гих областях культуры методами, однако для эпиграфики он пока не

применялся.

Япродемонстрировал анализ только одной строки текста, но их

может быть несколько, так что предмет, выкопанный из земных глу-

бин и принадлежавший к древностям отечественной истории, может

иметь гораздо более богатое содержание, чем кажется в результате

беглого осмотра. Кстати, иногда бывает и так, что новые надписи вы-

являются уже после того, как прочитаны первые, бросавшиеся в глаза

знаки— археологический объект выдает свою информацию по частям

подобно тюбику.

Конечно, один маленький текст из двух-трех слов практически не

добавляет информации к тому, что мы уже знаем о наших предках. Но

по мере того, как мы начинаем суммировать эти однотипные неболь-

шие письменные высказывания, шаг за шагом вырисовывается очень

своеобразная и непривычная картина. Суть ее заключается в том, что

во все века средневековья (на самом деле и раньше, но это уже выхо-

дит за рамки данной книги) люди помечали все свои изделия мате-

риальной и духовной культуры— инструменты, изделия, кирпичи зданий,

сосуды, детали одежды, украшения, оружие, монеты, каменные извая-

ния, миниатюры рукописи, книжные иллюстрации, лубочные картинки,—

словом, все, к чему прикасалась их рука, короткими сопровождающи-

ми письменными текстами. Вэтом отношении они не только не отста-

вали от нас, но, возможно, даже опережали. Поэтому считать, что пись-

менность на Руси появилась только после изобретения кириллицы,

значит не представлять себе ни в малейшей степени письменную куль-

туру Руси и в еще меньшей степени письменную культуру славян. Ибо

руница сосуществовала не только с кириллицей первые несколько ве-

ков второго тысячелетия н.э., она точно так же сосуществовала с гла-

голицей лет за 600 до этого с римским письмом, и с письмом этрусков,

венетов и ретов с самого начала эпохи железа, то есть с VIII века до

н.э. Просто от этих эпох до нас дошло намного меньше документов,

которые исчисляются уже не тысячами, а лишь десятками, но они тоже

есть. Так что по мере формирования государств Этрурии, Венеции, Ре-

ции и Норика в них тоже возникли и стали расширяться области

применения алфавитной письменности, но в качестве второй, тогда как

первой выступала все та же руница. Так что руница— это общесла-

вянское достояние, и в следующей книге я постараюсь показать, как

на ней писали все славянские народы. Ине только они, но и немцы из

Пруссии-Боруссии (то есть Порусья), греки Балкан, христиане римс-

ких катакомб, авторы научных трактатов Возрождения и ряд других

социальных слоев и народов Европы.

Но задача данной книги иная. Тут я хочу показать, что именно на

Руси руница задержалась до конца средневековья, вплоть до

XVII века, хотя из широкого употребления в Европе она успела вый-

ти в античности. Иее применение было не просто дублированием ки-

риллицы, которая отнюдь не сразу и не везде на Руси вошла в упот-

ребление в Х—XIII вв., а составляло основу духовной культуры. Иными

словами, без руницы нормальная жизнь Руси была невозможна.

Однако есть и другая задача. Она заключается в том, чтобы выя-

вить соотношение между двумя системами письма: традиционно-сла-

вянской, во многом языческой слоговой руницей и вновь возникшей

алфавитной письменностью православных славян, кириллицей. Было

время, когда употребляли оба вида письма; представляет интерес по-

нять, для каких целей в разных сферах употребления письменности

использовалась руница и для каких— кириллица.

Но основная задача книги все же не первая и не вторая, а третья —

понять, на чем и каким способом наносились оба вида знаков и поче-

му славянские надписи составляли существенную часть быта, свет-

ской и религиозной деятельности средневекового жителя Руси. По-

нять, что писали, как писали и зачем писали. Итем самым говорить о

средневековых традициях, которые частично дожили даже до XIX века.

Наконец, есть и четвертая задача. Всвязи с частыми упреками в

мой адрес насчет «фантазирования», произносимого эпиграфистами от

лица якобы «солидной науки», хотелось бы разобраться, насколько

велика степень моего уклонения от истины и какова степень такого

же отклонения этих эпиграфистов. Не окажется ли, что все на деле

обстоит как раз наоборот? Что как раз те, которые вещают от имени

науки, занимаются подчас беспочвенными спекуляциями, не зная ру-

ницы?

Таким образом, книга не столько о самих надписях, сколько о том,

какую роль играли в русской средневековой культуре подписанные ими

предметы, каково было их назначение и почему без чтения надписей

на них мы составили себе о них неверное мнение. Короче говоря, речь

идет о новой, неизвестной прежде археологии Руси, где гидом для нас

служат надписи руницей.

Разумеется, я не могу проанализировать все найденные археолога-

ми надписи— для этого понадобились бы десятки подобных книг. То

есть вначале я действительно хотел вложить в эту сводку результаты

как опубликованных, так и неопубликованных исследований, проведен-

ных за предшествующие годы. Но после того как я стал внедрять свою

новую методику, дешифровок появилось уже столько, что пришлось

выбирать из них. Поэтому приведенные в этой книге надписи явля-

ются выборками, а не полным комплектом, так сказать, некоторыми

представителями целой группы сходных объектов. Вообще говоря,

когда ставится крупная цель, от каких-то второстепенных, хотя и важ-

ных, вещей приходится отказываться. Так что отказ от «поголовного»

анализа вещественных памятников как раз и является такой добро-

вольной жертвой. Возможно, что когда-нибудь эпиграфика опубликует

некий корпус прочитанных надписей, однако в наши дни это невоз-

можно. Неоднократные попытки Института археологии РАН хоть как-

то описать все находки не приводили к успеху и прежде всего пото-

му, что скорость описания имеющегося археологического материала не

превышала, а то и существенно отставала от приращения этого мате-

риала, добытого в результате текущих археологических раскопок.

Другой добровольной жертвой стал отказ от анализа полученных

текстов с позиций уже известных начертаний букв и знаков руницы.

Современные эпиграфисты, проводя палеографический анализ, обяза-

тельно сравнивают буквы анализируемого текста с уже известными, то

же самое делается и в отношении вычитанных из текста имен собствен-

ных. Эту жертву я приношу по ряду соображений. Прежде всего та-

кой анализ занимает либо половину, либо больше половины статьи по

каждой археологической находке, так что при включении его в эту

работу объем моей книги следовало бы удвоить, на что я пойти не

могу. Кроме того, такой материал довольно невыразителен для чтения.

Далее, покольку основной целью исследования является выявление

знаков руницы, мне следовало бы в первую очередь сравнивать анали-

зируемые тексты с известными ее знаками. Но палеографии руницы

пока не существует (ее еще предстоит создать, и я полагаю, что скорее

всего и эту задачу придется решать мне), так что одна из целей сопо-

ставительного анализа пропадает. Кроме того, и ряд начертаний кирил-

лицы, исследуемый в данной книге, прежде никогда не рассматривался

официальной наукой и вводится мною в научный оборот впервые. Эти

варианты кирилловского шрифта тоже пока сравнивать не с чем. Так

что тут еще не подготовлена научная почва. Далее, когда я вижу, как

на деле эпиграфисты проводят сопоставление русского текста, найден-

ного под Ярославлем, с рунами древней Исландии, находя определен-

ные соответствия в начертании знаков (а чем больше репертуар зна-

ков какой-либо письменности, тем больше вероятность нахождения в

ней знаков, похожих на исследуемый), или с индийским письмом брах-

ми, или с синайской письменностью, я понимаю, что при желании могу

найти соответствие любой букве кириллицы и любому знаку руницы

в каком-нибудь экзотическом шрифте, например в письме кохау рон-

го-ронго. Но это никого ни в чем не убеждает, и сравнение петелек и

мачт нового текста с каким-нибудь известным шрифтом становится

некоторой «обязаловкой» академического исследования, где эпиграфист

лишь демонстрирует читателю свою эрудицию. Однако эта эрудиция вовсе

не гарантирует защиты анализируемого текста от эпиграфических

фантазий самого эпиграфиста. Иногда как раз блестящая эрудиция

эпиграфиста (как я имел возможность убедиться на примерах чтения

Е.А. Мельниковой, М.Л. Серякова и Х.М. Френа) и заводит его в

трясину сомнительных ассоциаций. Именно поэтому я отказываюсь от

такой «аргументации».

Не анализирую я и имена собственные на предмет их соответствия

уже опубликованным в новгородских грамотах. Скажем, если я читаю

на пряслице имя Татьяны, Варвары, Клавдии и даже Амалии, я не об-

ращаюсь к списку имен, вычитанных на новгородских грамотах, чтобы

показать правомерность моего чтения. Ямолчаливо полагаю, что такие

имена достаточно хорошо известны в быту и обосновывать тут, соб-

ственно говоря, нечего. Когда же под пером А.А. Медынцевой слово

АМАЛИН (начертано буквально как АМАЛЕН) трансформируется в

женское имя НАМАЛЕ (в дательном падеже), никакие поиски соот-

ветствий меня не могут убедить в правильности данного чтения эпиг-

рафиста. Атем более что, однажды прочитав неверно один из текстов

как имя собственное СЕЛЯТА, этот эпиграфист стал ссылаться на него

как на эталон и подгонять под него смешанный текст СЕ ЛЕТО ЯТА —

оказывается, это тоже СЕЛЯТА. А затем пошли-поехали и другие

«древнерусские» имена— БЫЛЯТА/БЫНЯТА, ТИХОТА и прочие.

Иопять мы видим, что ссылка на прецедент отнюдь не гарантирует

правильности чтения.

Всамом начале своей критико-эпиграфической деятельности, когда

я рассматривал работы Г.С. Гриневича, я удивлялся тому, что он со-

вершенно никак не обосновывает свои гипотезы относительно чтения

и не придает значения анализу своей копии на предмет ее аутентич-

ности оригиналу, но зато извлекает из словаря И.И. Срезневского какие-

то совершенно третьестепенные значения слов, которые вообще не имеют

прямого отношения к его случаю. Мне казалось странным, почему, по-

лучив на иконке чтение КАВЕДИЕ, он не подумал, что дошел лишь до

стадии полуфабриката, и что ему надо прикинуть, учел ли он все воз-

можные варианты прочтения знаков, но сразу решил, что получил

окончательный результат, которые и обосновал нахождением слова

КАВЕДЬ в смысле КАМЕННОЕ ИЗВАЯНИЕ. Ему показалось, что

ГЛИНЯНАЯ ИКОНКА названа КАМЕННЫМ ИЗВАЯНИЕМ. Ну

ладно, ему простительно, его считают энтузиастом-любителем. Однако

оказалось, что тем же грешат и профессионалы. Ивместо того, чтобы

подумать, что имя НАМАЛАвряд ли могло существовать, а, следова-

тельно, чтение неудовлетворительное, А.А. Медынцева не сочла возмож-

ным изменить первоначальное мнение даже в более поздних публика-

циях.

Из приведенных примеров (а их на самом деле весьма много, в чем

можно будет убедиться, читая данную книгу) можно сделать вывод о

том, что на сегодня положение в отечественной эпиграфической науке

оставляет желать лучшего. Яне могу сказать, что среди эпиграфистов

отсутствует критическое направление, однако оно направлено лишь

против «дилетантов». Конечно, фантазии начинающих любителей весьма

заметны, бросаются в глаза, и чтения типа ВРЕВОРУСУ, НАРАМ-НЯМ

или СВЧЬЖЕНЬ были своевременно и вполне правомерно раскри-

тикованы. Что же касается профессионалов, то тут существует науч-

ная этика, которая не рекомендует критиковать чтения НАМАЛЫ и

СЕЛЯТЫ, хотя таких имен на Руси никогда не было. Да и кто стал

бы таким критиком, если на всю Россию эпиграфистов не более десят-

ка и все прекрасно знают друг друга? Скажем, кто взялся бы крити-

ковать чтения А.А. Медынцевой, если она является единственным спе-

циалистом по кирилловской эпиграфике в Институте археологии РАН?

Так, пряслице с надписью НАМАЛЕ нашла в 1959 году Л.А. Голубева,

но никакого чтения не дала, обратилась к А.А. Медынцевой, и с ее слов

опубликовала чтение НАМАЛЕ в 1974 году. Может быть, Л.А. Голубе-

ва и прочитала бы АМАЛИН, но для этого надо было взять на себя

ответственность, а этого как археолог она сделать не могла. ВРАН

существует разделение труда, и коль скоро существует должность эпиг-

рафиста, стало быть эпиграфист и является специалистом по опреде-

лению. Ауж если ошибается специалист, то его может покритико-

вать разве что светило, например, академик В.Л. Янин. Но у акаде-

мика В.Л. Янина такой огромный спектр интересов и такое широ-

кое поле ответственности, что входить в чужую епархию у него нет

ни времени, ни сил, ни желания. Так что из москвичей вряд ли кто

захочет наводить критику. Что же касается питерцев, то Москва вряд

ли входит в сферу их интересов, у них есть свое поле деятельнос-

ти, свои корифеи и свои проблемы.

Жаль, что эпиграфика— не просто «вспомогательная историческая

дисциплина», но из числа последних, ее часто забывают включить в

учебники, где фигурируют и геральдика, и картография, и нумизмати-

ка, и метрология. Кафедр эпиграфики пока нет ни в одном отечествен-

ном университете, профессионалов по ней не готовят. Вэтом смысле,

как это ни парадоксально, даже ведущие специалисты РАН по эпигра-

фике— такие же самоучки, как и те дилетанты, которых они крити-

куют. Учебников по русской и славянской эпиграфике нет, нет и пи-

саной методики того, как проводить эпиграфическое исследование.

Существует только прецедент: мы следуем традициям чтения разных

надписей, как отечественным, так и зарубежным. По мнению А.А. Ме-

дынцевой, «внаше время расширение объема материала, подлежаще-

го эпиграфическому исследованию, усложнение целей, которые ста-

вит перед эпиграфикой общее развитие исторической науки, продол-

жило тенденцию к выделению эпиграфики в самостоятельную на-

учную дисциплину»40. Иными словами, выделение эпиграфики в само-

стоятельную науку на сегодня— только тенденция, со всеми вытека-

ющими отсюда последствиями.

Возможно, что когда-нибудь, хотя и не скоро, и официальная архе-

ология пойдет по предлагаемому мной пути и будет считать одной из

своих первостепенных задач чтение смешанных и слоговых надписей

на археологических памятниках. Пока что, к сожалению, наше мировоз-

зрение определяют строки Дмитрия Лихачева, высказанные им по

поводу тысячелетия русской культуры (на самом деле русской куль-

туре не менее 30 тысяч лет): «Ядумаю, что с крещения Руси, вообще,

можно начинать историю русской культуры. Так же, как и украин-

ской и белорусской. Вобщем, культура восходит к каменному веку,

к неолиту или палеолиту. Но характерные черты русской, белорус-

ской и украинской культуры Древней Руси— восходят к тому вре-

мени, когда христианство сменило собой язычество. Христианство —

письменная религия, приобщившая Русь к высокоразвитой мифоло-

гии, к истории европейских и малоазийских стран»41. Ксожалению, эти

слова представляют собой мифологию от лица гуманитарной науки Руси:

в действительности, язычество— не менее письменная культура Руси,

чем христианство. Иона, языческая письменная культура, напротив,

приобщила европейскую и малоазийскую мифологию к высокой мифо-

логии Руси. Правда, об этом я буду говорить в моих следующих кни-

гах. Налицо пока лишь противопоставление: Русь языческая упорно

связывается нашими гуманитариями с отсталостью и невежеством, тогда

как Русь христианская— с просвещением и прогрессом. Яне признаю

такого противопоставления. Для меня обе культуры Руси— это куль-

туры моих предков и меня самого и делить их на чистых и нечис-

тых— все равно что ругать одну руку и восхвалять другую. Но куль-

тура христианская на сегодня известна очень хорошо, тогда как пись-

менная культура язычества и двоеверия на сегодня почти неизвестна.

Она-то и составляет костяк той неизвестной археологии Руси, кото-

рую я постараюсь раскрыть заинтересованному читателю как в этой, так

и в последующих публикациях.

Ивсе-таки данную книгу я адресую не нынешним «специалистам»

(которые в лучшем случае пожмут плечами, а в худшем будут приди-

раться к третьестепенным мелочам, доказывая, что ничего подобного

рунице не было и быть не могло, поскольку это невозможно), а буду-

щим поколениям исследователей, которые разделят мои взгляды на

особую роль руницы в культуре Руси и всей древней Европы. Но,

возможно, чем-то данная книга будет полезна и нынешним ученым, ибо

я анализирую и то, что было опубликовано ими же, что несомненно

принадлежало славянам в те времена, к которым относились датиро-

ванные самими же археологами находки. Вэтом смысле я не подвер-

гаю ревизии или даже некоторому сомнению их датировки, хотя не-

редко вступаю в противоречие с их этнической атрибуцией памятника.

Скажем, если на украшении скандинавского типа я читаю надпись

«Смоленск», я допускаю возможность существования скандинавского

прототипа, но памятник считаю славянским, а не скандинавским. Иесли

на восточной монете из-под Ярославля я вижу русскую надпись ЗАК-

ЛАДЪ, я не разделяю мнения историков, что эта надпись имеет исланд-

ское происхождение и должна пониматься в русском переводе как БОГ,

а считаю ее сугубо славянской. Ив этом смысле я ничуть не фантази-

рую, а стараюсь поправить фантазирующих историков-эпиграфистов,

которые то же слово на гривнах читают как СЕЛЯТА или БЫНЯТА —

я справедливо полагаю, что и то и другое чтение неверно потому, что

не учитывает знаки руницы. Короче говоря, исхожу из призыва вра-

чей НЕ НАВРЕДИ и вмешиваюсь в выводы уважаемых коллег лишь

там, где они сами показывают образцы непрофессионального подхо-

да. Так что, помимо демонстрации новых направлений исследования, я

стараюсь, насколько возможно, исправить некоторые, самые вопиющие

ошибки. Историки тоже люди, и они могут ошибаться. Как и я. Так

что если я сам, будучи увлеченным своей идеей, переступлю границы

разумного, меня, как я уверен, поправят мои коллеги-историки. Итако-

ва любая наука— она не догма, а лишь руководство к действию.

Иеще. Мне очень помогло то, что прежде чем браться за глубокое

самостоятельное исследование надписей славянской руницей на славян-

ских же изделиях Руси, я самым внимательным образом проанализи-

ровал эпиграфическое творчество моего предшественника, Г.С. Грине-

вича. Выше я уже писал о его заблуждениях; теперь я хочу обратить

внимание на то, что отрицательный научный результат— это тоже

результат, из которого я понял, чего мне ни в коем случае не следует

делать, если не хочу провалить хорошее начинание. Прежде всего— я

читаю надписи Руси, и именно русские, причем этническую атрибуцию

делал не я, а сами археологи. Итолько после этого я могу вступать в

полемику с эпиграфистами по поводу некоторых видов археологических

памятников, например, по поводу монет, найденных на территории Руси

и написанных славянской руницей, но почему-то читаемых либо с опо-

рой на исландские руны, либо на буквы кириллицы. Гриневич же читал

тексты самого экзотического происхождения, хотя поначалу— тоже

надписи с территории Руси, но не только русские, а и балто-угорские,

хазарские, готские. Именно поэтому его славянский силлабарий оказался

довольно маленьким, но зато перегруженным совершенно посторонни-

ми знаками. Аглавное, этому силлабарию нельзя доверять. Далее, я стрем-

люсь получить не видимость прочитанного слова или словосочетания

типа КАВЕДИЕ или ЛАТКА НЕ РЪВИ, НЕ ЧАРЕ И НЕ, а полноцен-

ное слово, увязанное с внешним видом или функцией археологическо-

го памятника, например, на подсвечнике читаю слово СВЕТИЛО, а на

иконке, где Гриневич видел КАВЕДИЕ,— КАЕМСЯ. Тем самым я по-

казываю, что написано не какое-то абстрактное и непонятное совре-

менному читателю слово, но слово родное, русское, славянское. Нако-

нец, я стремлюсь не перескакивать с предмета на предмет в поисках все

новых надписей, оставляя каждый тип начертаний в единственном

бытовании и потому непроверяемым, как все оригинальное, а, напро-

тив, читать целую серию однотипных руничных помет, чтобы понять, какие

слова или части слов пишутся традиционно, а какие представляют собой

новацию. Только тогда читатель может быть уверен, что я читаю не

случайные царапины и не досужий домысел любителя причудливых

начертаний, а вполне нормальный текст, который мог бы возникнуть в

голове и нашего современника. Иными словами, моя задача— не уди-

вить читателя самой возможностью чтения или редким видом незна-

комой графики, а довести до его сведения прямо противоположное

чувство— ощущение повседневности и заурядности руничных тек-

стов, проникших во все поры средневековой русской культуры. Иес-

ли мой предшественник ждал, что его читатель станет почитателем и

воскликнет: «Ай да молодец Гриневич! Как лихо он прочитал сред-

невековые надписи!», то я жду прямо противоположной оценки: «Ай

да удальцы наши предки из средних веков! Как много и разнооб-

разно они писали!» Итакая реакция читателя прозвучит в моих ушах

как самая горячая благодарность за очень нелегкий труд по дешиф-

ровке пока еще никем в наши дни не прочитанной славянской пись-

менности.

Сдругой стороны, я нигде не вмешиваюсь в вопросы хронологии,

полагая, что они относятся к компетенции историков и археологов.

Вих арсенале есть соответствующие методы— стратиграфический,

дендрологический, палеографический. Казалось бы, в рунице должна

быть своя палеография, которая тоже могла бы помочь, выступая не-

зависимым методом датировки древних текстов. Теоретически да, од-

нако пока такой метод до нужной разрешающей способности не раз-

работан и в ближайшее время вряд ли может быть создан. Проблема

состоит в том, что если рукописные кирилловские книги писались в

строку в массовом порядке в монастырях, где существовали целые

группы писцов, то, напротив, образцы текстов руницы пока что встре-

чаются в единичном виде, представляют собой преимущественно лига-

туры, и групповым творчеством здесь пока что не пахнет. Асреди

разрозненных находок слишком велик индивидуальный разброс. Кто-

му же среди лигатур гораздо сложнее выявить стандарт, без которо-

го невозможно понять отклонения. Поэтому самый больной вопрос для

археологов, вопрос датировки, в данной книге совершенно не пересмат-

ривается. Издесь я ссылаюсь на то, что уже принято в современной

науке.

Из этого, однако, не следует, что тексты, начертанные руницей, в

принципе в будущем не могут привести к необходимости продатиро-

вать отдельные находки. Просто вопросы хронологии новый метод

решает не в первую очередь. Первоочередные проблемы, которые он в

состоянии решить,— это определить функциональное назначение мно-

гих вещевых археологических находок, а также их государственную и

областную принадлежность, ибо чаще всего на изделиях писали руни-

цей слова КИЕВ, РУСЬ или СМОЛЕНСК, ЛИТВА. Тем самым авто-

матически решался вопрос и об этнической принадлежности, ибо сло-

ва РУСЬ, БЕЛОРУСЬ, ЛИТВАозначали не просто славянский этнос,

но именно русских, тогда как слова МАКЕДОНСЬКА РУСЬ или РУСЬ

СКЛАВИНОВ, а тем более СЛАВЯНСЬКА РУСЬ означали области

Европы, занятые славянами. Так что руница интересна для археологии

прежде всего тем, что огромное количество находок получает через нее

этническую, государственную, а иногда и областную привязку, что по-

зволяет говорить о существовании в Средние века единой системы

вещевой паспортизации. Вданной книге я не ставлю перед собой за-

дачу раскрыть эту систему в полной мере, однако показываю на ряде

изделий ее существование. Кроме того, опираясь на руницу, мне посча-

стливилось обнаружить и элементы паспортизации людей этой же

эпохи, когда удается узнать не только имя и фамилию умершего тыся-

чу лет назад человека, но иногда даже его род занятий и имя господи-

на, которому он служил. Выяснилось также, что некоторые изделия

специально предназначались для определенной категории людей, напри-

мер, сумки для монахов, где на рамке для замка были написаны прият-

ные для христианина слова о наличии у него веры. Так что руница

позволяет пояснять ряд бытовых подробностей, которые до того было

невозможно узнать никаким иным способом.

Методология науки утверждает, что создание нового метода иссле-

дования в зародыше несет в себе зачатки новой отрасли существую-

щей дисциплины. Во всяком случае, такое в мировой эпиграфике уже

случилось в ХХвеке, когда эпиграфисты вслед за Майклом Вентрисом

начали читать критское линейное письмо Б, транслитерируя его латин-

скими (а не привычными греческими, хотя письмо передавало гречес-

кий язык) буквами. Поскольку это письмо бытовало в Древней Гре-

ции в минойский период, новую отрасль древнегреческой эпиграфики

назвали миноистикой. Яполагаю, что нечто подобное произойдет и в

результате чтения текстов на славянской рунице и надеюсь, что эта

книга явится одним из краеугольных камней новой ветви славянской

эпиграфики— славянской рунистики.

Главное, что мне хотелось бы показать в этой книге,— что пись-

менным текстам наши предки в Средние века уделяли гораздо боль-

ше внимания, чем нам представлялось до сих пор. Ипривычным сла-

вянским знакам руницы они поверяли то, что выходило за рамки

кириллицы. Прежде всего руны пронизывали сферу быта, делая его

гораздо более сакральным, чем в наши дни. Люди не просто наносили

коротенькие тексты с бытовыми названиями или пожеланиями на

повседневные предметы— гребешки, пряслица, инструменты ремесла,

изделия из кожи и т.д.; через эти знаки они поддерживали связь с

древнейшей культурой славян, с верой в то, что руны оградят их от

злых духов, от несчастий и болезней. Даже когда натиск кириллицы

усилился и слоговым способом стали изображать лишь отдельные слова

или даже их фрагменты,— и тогда еще пуповина, соединявшая Древ-

нюю Русь и Русь, входившую в Новое время, не порвалась. Все это

прекрасно видно на приведенных в книге примерах. Далее, усиливаю-

щаяся княжеская власть предпочитала создавать свой символ, «княжес-

кий знак», в виде монограммы из знаков руницы, хотя и сюда прони-

кали уже буквы кириллицы. Однако именно присутствие сакральной

письменности славян придавало монограммам князей необходимую

устойчивость в общественном сознании. Сакрально-руничными были

и таблички на кирпичах зданий, указывая, куда следует входить, куда

выходить и какие комнаты или иные помещения находятся поблизо-

сти. Те же сакральные знаки-надписи ставились и на украшения— на

долгую службу, для предохранения от несчастий. Разумеется, к помо-

щи руничных знаков прибегали и ремесленники, и воины. Довольно

неожиданным было обнаружение слоговых текстов руницы на грив-

нах и других денежных знаках. Короче говоря, руница окружала жизнь

наших предков со всех сторон.

Разумеется, находя все новые и новые надписи и определяя их

содержание, я не только занимаюсь исследованием вещей, но и создаю

дополнительные доказательства по существованию руницы. Конечно, для

тех, кто уже знаком с моими предыдущими работами, такой потребно-

сти нет. Однако те, кто знакомится с этим видом письма впервые, а также

те, кого не убедили мои более ранние исследования, найдут тут для

себя много интересного. Главное, что они откроют перед собой неиз-

вестный прежде мир руничных надписей, убедятся в его небывалом

разнообразии как по форме исполнения, так и по содержанию. И, при-

коснувшись к этому чистому роднику исконной и сакральной славян-

ской письменности, испытают чувство гордости за своих далеких пред-

ков, за их фантастически богатую духовную культуру и проникнутся

идеей служения Родине, такой неисчерпаемой не только в настоящем,

но и в ее относительно далеком прошлом.