КАТЫНЬ: СОЖЖЕННЫЕ ДОКУМЕНТЫ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 

Шелепин вслед за своим предшественником Серовым продолжал чистку архивов

госбезопасности от опасных документов. Чекисты наткнулись на взрывоопасные материалы,

связанные с расстрелом пленных польских офицеров.

Тринадцатого апреля сорок третьего года берлинское радио сообщило, что в деревне

Катынь возле Смоленска немецкие оккупационные войска обнаружили тела нескольких тысяч

польских офицеров, расстрелянных НКВД.

Пятнадцатого апреля ГЛАВА польского правительства в изгнании Владислав Сикорский

встретился с премьер-министром Англии Уинстоном Черчиллем.

Сикорский сказал, что есть серьезные основания полагать, что поляки действительно

убиты НКВД. Черчилля интересовало только одно — необходимость единых действий с

Советским Союзом в борьбе против Германии. Он не хотел слышать о Катыни и цинично

сказал Сикорскому:

— Если ваши офицеры мертвы, их уже не оживить. Не поддавайтесь на провокацию.

Немецкая пропаганда пытается посеять рознь между союзниками. Да, большевики могут быть

очень жестоки. Но в этом их сила, а она служит нашему общему делу, уничтожая немецкую

силу.

Владислав Сикорский не меньше других был заинтересован в победе над нацистами. Но

он понял, что это тот редкий случай, когда немцы говорят правду. Найденные в Катынском

лесу тела лишь подтверждали уже имевшиеся у поляков сведения о трагической судьбе

офицеров, попавших в советский плен осенью тридцать девятого года.

Сикорский обратился к швейцарскому Международному Красному Кресту с просьбой

провести независимое расследование.

Двадцатого апреля «Правда» возмущенно ответила Сикорскому, написав, что в сорок

первом, во время отступления Красной армии, поляки попали в руки нацистов, которые их

расстреляли, а теперь устроили провокацию.

Двадцать шестого апреля Советский Союз разорвал отношения с эмигрантским

правительством Польши.

Зная геббельсовские приемы, в катынской истории сомневались решительно все, даже

Бенито Муссолини: итальянское фашистское правительство рекомендовало своим журналистам

не писать на эту тему.

Но немцы делали все, чтобы им поверили. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер предложил

пригласить в Катынь Сикорского с его экспертами, дав им гарантии безопасности. В Катыни

собрали международную комиссию из видных европейских судебных медиков и

криминалистов. Приехали представители польского Красного Креста. Исследование трупов, а

извлекли четыре тысячи тел, доказало: время смерти — весна сорокового. В могилах нашлись

документы расстрелянных, и даже дневники, которые польские офицеры вели до последних

дней своей жизни.

Когда Смоленск был освобожден, в ответ на немецкую пропагандистскую кампанию

вокруг Катыни в Советском Союзе была создана комиссия под председательством академика

Николая Ниловича Бурденко, главного хирурга Красной Армии и первого президента

Академии медицинских наук. Комиссия представила заключение, что это немецкая провокация,

на самом деле поляков расстреляли сами немцы. Единственным реальным аргументом

комиссии Бурденко было то, что всех поляков убили из оружия немецкого производства.

Комиссии Бурденко на Западе не поверили, но Россия оставалась союзником в борьбе с

Гитлером, поэтому на преступление в Катынском лесу просто закрыли глаза. В Нюрнберге, где

после войны судили главных нацистских преступников, по требованию советской делегации

эта тема не возникала.

Но поляки не забыли о Катыни. Первым, кто озаботился катынской проблемой, был

Хрущев. Он не подписывал решение политбюро о расстреле польских офицеров и

представителей интеллигенции, но знал, что с ними произошло.

Осенью тридцать девятого года Сталин и Гитлер поделили Польшу. Красная армия заняла

территорию с населением в двенадцать миллионов человек. В советский плен попало около

двухсот пятидесяти тысяч польских солдат и офицеров.

Армия не знала, что делать с таким количеством военнопленных. Не было ни конвойных

войск, чтобы их охранять, ни продовольствия, чтобы их кормить. Нарком обороны Ворошилов

и начальник генерального штаба Шапошников высказывались за то, чтобы, как минимум,

рядовых солдат бывшей польской армии распустить по домам.

Сталин нашел другое решение: пленных поручили наркомату внутренних дел.

Девятнадцатого сентября тридцать девятого года нарком Берия подписал приказ об

образовании Управления по делам военнопленных (во время Великой Отечественной его

переименуют в Главное управление по делам военнопленных и интернированных) и создании

сети приемных пунктов и лагерей-распределителей.

Офицеров, генералов, чиновников, полицейских, видных представителей интеллигенции,

священников, судей, промышленников разместили в трех лагерях — в Козельске, Старобельске

и Осташкове. Среди офицеров было много учителей и врачей, мобилизованных в армию с

началом войны. Среди полицейских основную массу составляли рабочие и крестьяне, которых

мобилизовали в полицию, потому что они не могли в силу возраста или здоровья служить в

регулярной армии. Лагерное начальство предлагало распустить их по домам. Нарком

внутренних дел Берия отверг это предложение.

Поляки не понимали, почему их не выпускают, почему не разрешают связаться с родными

и получать письма. Большинство хотело воевать с немцами и просило разрешить им уехать в

Англию или Францию. Советский Союз как союзника нацистской Германии они не любили и

своих чувств не скрывали.

Нарком внутренних дел Берия доложил Сталину:

«Все они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными

ненависти к советскому строю… Они пытаются продолжать контрреволюционную

работу, ведут антисоветскую агитацию. Каждый из них только и ждет освобождения,

чтобы активно включиться в борьбу против советской власти.»

Поступавшая от чекистов информация, видимо, укрепила Сталина в мысли, что от

польских офицеров надо избавиться: враги они и есть враги. Выпускать их нельзя, держать в

лагере до бесконечности себе дороже.

Тем более, что вождь поляков не любил еще с Гражданской войны. Когда наркомом

внутренних дел был Николай Иванович Ежов, по всей стране арестовывали поляков.

Хрущев вспоминал, как в разгар борьбы с поляками, он приехал в Москву с Украины на

заседание политбюро:

«Сталин вошел в зал и сразу же направился к нам. Подошел, ткнул меня пальцем

в плечо и спросил:

— Ваша фамилия?

— Товарищ Сталин, я всегда Хрущевым был.

— Нет, вы не Хрущев, — он всегда так резко говорил. Вы не Хрущев. — И назвал

какую-то польскую фамилию.

— Что вы, товарищ Сталин, мать моя еще жива… Завод стоит, где я провел

детство и работал… Моя родина Калиновка в Курской области… Проверить можно,

кто я такой…

— Это говорит Ежов, — ответил Сталин.

Ежов стал отрицать. Сталин сейчас же в свидетели позвал Маленкова. Он

сослался, что Маленков ему рассказал о подозрениях Ежова, что Хрущев не Хрущев, а

поляк. Тот тоже стал отрицать. Вот какой оборот приняло дело, начали повсюду

искать поляков. А если поляков не находили, то из русских делали поляков…»

Пятого марта сорокового года политбюро приняло решение:

«1. Предложить НКВД СССР:

1) Дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14.700 человек бывших

польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов,

осадников и тюремщиков, 2) а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах

западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11.000 человек членов

различных контрреволюционных и диверсионных организаций, бывших помещиков,

фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков рассмотреть в

особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.

2. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления

обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения…»

Выполняли решение политбюро начальники Калининского, Харьковского и Смоленского

областных управлений НКВД.

Во внутренней тюрьме областного управления одну из камер обивали кошмой, чтобы не

было слышно. Пленных по одному заводили в камеру, надевали наручники и стреляли в

затылок. Пользовались закупленными в Германии пистолетами марки «вальтер» — их

доставляли из Москвы чемоданами.

Трупы на грузовиках вывозили за город и закапывали в районе дач областного НКВД:

сюда чужие люди не зайдут. Трупы укладывали, как сардины в банке, голова к ногам, ноги к

голове. Когда операция закончилась, братскую могилу засыпали землей и сажали елочки. Но

часть пленных из Козельского лагеря расстреляли прямо в Катынском лесу. Эти могилы и

обнаружили потом немцы, заняв Смоленск.

Каждый день в лагеря поступали списки на несколько сотен человек. После каждого

расстрела в Москву лично заместителю наркома Меркулову шла короткая шифротелеграмма

такого, скажем, содержания: «Исполнено 292». Это означало, что за ночь расстреляли двести

девяносто два человека. Все документы о расстрелах хранились в КГБ. Это досье было

опечатано с предостерегающей пометкой: «Вскрытию не подлежит».

После смерти Сталина и особенно после ХХ съезда, когда было рассказано о его

преступлениях, поляки опять заговорили о том, что пора сказать правду о Катыни.

В Польше происходили быстрые перемены, был реабилитирован и восстановлен в партии

Владислав Гомулка, которого в сталинские времена обвинили в право-националистическом

уклоне и посадили.

История эта сложная и запутанная.

Еще до войны, в тридцать восьмом, исполком Коминтерна распустил польскую

компартию. Во время войны создали Польскую рабочую партию. Генеральным секретарем

партии стал Владислав Гомулка. Но Сталин сделал ставку на Болеслава Берута.

Когда Польшу освободили, Гомулка, правда, получил должности вице-премьера и

министра по делам присоединенных западных территорий, но был недоволен. Ему не

нравилось, что власть в Польше оказалась в руках тех, кто всю войну провел в Москве. Он

говорил о необходимости продвигать местные кадры, жаловался на обилие евреев в польском

руководство, писал об этом Сталину. Но тот не реагировал на открыто антисемитские призывы.

В сентябре сорок восьмого Гомулка перестал быть генсеком и членом политбюро. В

январе сорок девятого его вывели из правительства, потом — из ЦК, исключили из партии и

арестовали. После смерти Сталина его выпустили.

А дорога к власти открылась, когда двенадцатого марта пятьдесят шестого года скончался

Болеслав Берут. Пятнадцатого марта Хрущев приехал в Варшаву на похороны и пробыл там

неделю. Он встретился с основными руководителями Польши и даже выступил на У1 пленуме

ЦК ПОРП. Первым секретарем с благословения Никиты Сергеевича избрали Эдварда Охаба. Но

он оказался слабым руководителем.

На первые роли выдвигался восстановленный в партии Владислав Гомулка.

Хрущев предлагал, чтобы Гомулка сначала приехал в Советский Союз, отдохнул в Крыму,

с ним бы поговорили, прощупали его, а потом бы уже решили, можно ли ему доверять. Никита

Сергеевич пригласил в Москву весь состав польского политбюро, чтобы вместе решить, кто

станет во главе партии. Поляки ехать не захотели.

Хрущев вспоминал, как ему сообщили о том, что на ближайшем пленуме ЦК ПОРП в

Варшаве Эдварда Охаба сменит Гомулка — «подобное решение мы рассматривали как акцию,

направленную против нас».

Хрущев позвонил Охабу и сказал:

— Мы хотели бы приехать в Варшаву и поговорить с вами на месте.

Охаб не дал сразу ответа:

— Нам нужно посоветоваться, дайте нам время.

Потом перезвонил:

— Просим вас не приезжать, пока не закончится заседание Центрального комитета.

А вот этого Никита Сергеевич как раз и не желал допустить — как это поляки сами решат,

кто будет ими руководить?

«Мы хотели приехать, чтобы оказать соответствующее давление, — вспоминал

Хрущев. — Отказ Охаба еще больше возбудил наши подозрения, что там нарастают

антисоветские настроения».

Хрущев твердо сказал, что на следующий день будет в Варшаве.

Восемнадцатого октября по приказу министра обороны маршала Жукова были приведены

в боевую готовность советские войска, находившиеся на польской территории, и Балтийский

флот. Девятнадцатого октября в четыре часа утра в Польшу прилетел первый заместитель

министра обороны маршал Иван Степанович Конев с группой офицеров. Он получил приказ

одну танковую дивизию двинуть к Варшаве.

Вскоре маршал доложил в Москву, что приказ выполнен, танки идут на польскую столицу

(подробнее см. книгу И.С. Яжборовской, А.Ю. Яблокова, В.С. Парсаданова «Катынский

синдром в советско-польских и российско-польских отношениях»).

Днем из Москвы прилетели еще два самолета. В одном были Молотов, Микоян и

Каганович. Во втором — Хрущев. В аэропорту советскую делегацию встречали Охаб, Гомулка,

ГЛАВА правительства Юзеф Циранкевич.

Встреча была необычно холодной, вспоминал Хрущев. Советские руководители были на

взводе. Никита Сергеевич едва поздоровался и прямо на аэророме стал выговаривать полякам

за непослушание:

— Почему все идет под антисоветским знаменем? Чем это вызвано?

Но натолкнулся на твердость поляков. Секретарь ЦК Эдвард Охаб ответил ему:

— В польской столице мы хозяева, и мы не отменим пленум. Я много лет сидел в тюрьме,

и меня ничем не испугаешь. Мы делаем то, что считаем правильным. Но мы не делаем ничего,

что бы угрожало интересам Советского Союза.

Посмотрев на Гомулку, уже избранного в политбюро, Хрущев спросил:

— А это кто?

Гомулка совершенно спокойно ответил:

— Я — Гомулка, которого вы три года держали в тюрьме.

Здесь же, в аэропорту, маршал Конев доложил Хрущеву, что советские войска,

расквартированные на территории Польши, начали движение к Варшаве.

«Беседа проходила очень бурно, — рассказывал Хрущев. Прямо стоял вопрос: за Советы

поляки или нет? Разговор шел грубый, без дипломатии. Мы предъявили свои претензии и

требовали объяснения действий, которые были направлены против Советского Союза».

Ни гости, ни хозяева не стеснялись в выражениях. Переводчиком был сын Дзержинского

Ян Феликсович, работавший в польском секторе международного отдела ЦК КПСС.

Хрущев выговаривал полякам за то, что они не советуются с Москвой. Поляки отстаивали

право самим решать, кто будет руководителем страны.

Молотов тоже взял слово. Гомулка его оборвал:

— А вам, товарищ Молотов, лучше помолчать. Польский народ помнит, как вы в тридцать

девятом году с удовольствием говорили, что польское государство — «уродливое детище

версальской системы» — перестало существовать.

Некоторые члены польского ЦК, опасаясь ареста, не ночевали дома. Но польские

генералы, особенно во внутренних войсках, где было мало советских ставленников,

предупредили, что встретят советских солдат огнем.

В перерыве маршал Константин Константинович Рокоссовский, которого Сталин в сорок

девятом году отправил служить в братскую Польшу министром обороны, сообщил Хрущеву,

что войска, подчиненные польскому министерству внутренних дел, приведены в боевую

готовность и стягиваются к Варшаве.

— За мной, — сказал Рокоссовский, — установлена слежка, и я шагу не могу сделать,

чтобы это не стало известно министру внутренних дел.

Хрущев поинтересовался у Рокоссовского:

— Как поведут себя ваши войска?

— Сейчас польские войска не послушаются моего приказа, хотя есть части, которые

выполнят мой приказ.

Рокоссовский был настроен решительно:

— Я как гражданин Советского Союза считаю, что нужно принять резкие меры против

антисоветских сил, которые пробиваются к руководству.

Встал Гомулка и обратился к Хрущеву:

— Товарищ Хрущев, на Варшаву движется русская танковая дивизия. Я очень прошу вас

дать приказ не вводить ее в город. Вообще было бы лучше, если она не приблизится к Варшаве,

потому что я боюсь, что произойдет нечто непоправимое.

Гомулка говорил очень резко. У него даже пена на губах появилась. Хрущев пытался все

отрицать.

Но Гомулка получал информацию от министра внутренних дел, который знал о

передвижении советских войск. Командующий военно-воздушными силами польской армии

генерал Фрей-Белецкий и командующий флотом контр-адмирал Вишневский отдали приказ

оказать советским войскам сопротивление.

Председатель Госсовета Польши Александр Завадский сказал советским товарищам, что

варшавские рабочие готовы сражаться против советских войск, что некоторые заводы

вооружаются, рабочих поднимает варшавский горком и главное правление Союза молодежи, а

оружие раздает министр внутренних дел.

Гомулка опять взял слово, и его речь произвела впечатление на Никиту Сергеевича:

— Товарищ Хрущев, прошу вас остановить движение советских войск. Вы думаете, что

только вы нуждаетесь в дружбе с польским народом? Я как поляк и коммунист клянусь, что

Польша больше нуждается в дружбе с русскими, чем русские в дружбе с поляками. Разве мы не

понимаем, что без вас мы не сможем просуществовать как независимое государство? Все у нас

будет в порядке. Но если советские войска войдут в Варшаву, контролировать события будет

сверхтрудно.

Хрущев предложил объявить перерыв. Советская делегация собралась отдельно, позвали

еще и Рокоссовского. Хрущев был склонен поверить Гомулке. Маршал Конев получил приказ

остановить движение войск.

«Потом, — вспоминал Хрущев, — мы объясняли полякам, что наши войска вообще не

двигались к Варшаве, а проводили военный маневр, по выполнении которого остановились в

пункте, назначенном согласно плану маневров. Конечно, никто не не поверил нашим

объяснениям, но все были довольны, что войска остановились»

Хрущев увидел, что лучше не вмешиваться. Владислава Гомулку избрали первым

секретарем Центрального комитета Польской объединенной рабочей партии вопреки воле

Москвы.

Гомулка оставался у власти четырнадцать лет. В декабре семидесятого его сняли со всех

постов после забастовок рабочих. В феврале семьдесят первого вновь исключили из партии…

Маршал Рокоссовский был выведен из политбюро польской объединенной рабочей

партии, он потерял пост министра.

Гомулка объяснил Хрущеву:

— Поймите, при современном положении вещей у нас нет доверия к Рокоссовскому.

Лучше бы ему вернуться в Советский Союз.

Константин Константинович вернулся в Москву с горестными словами:

— В России меня всегда считали поляком, а в Польше я оказался русским.

Хрущев сказал членам президиума ЦК КПСС:

— Учитывая обстановку в Польше, следует отказаться от вооруженного вмешательства.

Проявить терпимость.

Все согласились с первым секретарем.

20 октября, по просьбе польского руководства на президиуме ЦК решили отозвать из

Польши всех советников КГБ.

Хрущев быстро расположился к Гомулке.

«К моему изумлению, — рассказывал Хрущев, — Гомулка резко возражал против

предложения о выводе наших войск, сделанного в 1957 году, и стал доказывать необходимость

и полезность их пребывания на территории Польши.

Я был удивлен. Ведь помнил, как поляки поносили нас в 1956 году, когда всех собак

вешали на Советский Союз, называли нас оккупантами, кричали: «Русские, убирайтесь

домой!» — и потребовали, чтобы Рокоссовский был отозван…

А теперь тот же Гомулка не хочет и слышать о выводе советских войск из Польши.

Пребывание наших войск на территории Польши не вызывалось военной необходимостью, а

содержание их обходилось нам очень дорого. Я выяснил, что мы очень много платим в бюджет

тех государств, в которых находятся наши войска. Вот почему Гомулка возражал: в интересах

польского бюджета. Польше экономически выгодно получать от нас валюту за пребывание там

советских войск. А мне он заявил:

— Тут политика, а политические выгоды не измеряются количеством материальных

затрат».

Во время одного из приездов Гомулки в Москву, они хорошо посидели с Хрущевым. Они

должны были вместе выступать на митинге советско-польской дружбы. Вдруг Хрущев

неожиданно предложил рассказать правду о Катыни. И вроде бы Гомулка отказался:

— Это слишком трагическое событие для нас, чтобы говорить о нем на митинге. А

документы у вас есть? Вы готовы ответить на вопросы семей, где тела остальных исчезнувших

поляков? Нет, не с митинга надо начинать.

Хрущев был человеком настроения, импульсивным и в такие минуты был способен на

многое. Но когда Гомулка в следующий раз завел разговор о Катыни, уже Никита Сергеевич

отказался возвращаться к этой теме:

— Вы хотели видеть документы. Нет документов. Надо было просто сказать народу

правду, как я предлагал…

Документы были, и Хрущев об этом знал. По его поручению этим занялся председатель

КГБ Александр Шелепин. Третьего марта пятьдесят девятого года он представил Хрущеву

написанное от руки предложение уничтожить учетные дела расстрелянных польских офицеров.

Для советских органов, доложил Шелепин, они «не представляют ни оперативного

интереса, ни исторической ценности. Вряд ли они могут представлять действительный интерес

для наших польских друзей. Наоборот, какая-либо непредвиденная случайность может

привести к расконспирации проведенной операции со всеми нежелательными для нашего

государства последствиями. Тем более, что в отношении расстрелянных в Катынском лесу

существует официальная версия.

Для исполнения могущих быть запросов по линии ЦК КПСС или советского

правительства можно оставить протоколы заседаний тройки НКВД СССР, которая осудила

указанных лиц к расстрелу, и акты о приведении в исполнение решения троек.

Эти документы незначительны и хранить их можно в особой папке».

Основные документы были уничтожены, а оставшиеся, включая записку Берии, решение

политбюро о расстреле от пятого марта сорокового года и письмо самого Шелепина, хранились

в запечатанном пакете в личном сейфе заведующего общим отделом ЦК КПСС Константина

Устиновича Черненко. Получив повышение, он передал пакет в VI сектор общего отдела,

который ведал архивом политбюро. Эти документы показывали Андропову и Горбачеву, когда

они становились генеральными секретарями.

Но Горбачев и в разгар перестройки делал вид, что ничего не знает. Он вручил

запечатанный пакет с катынскими документами Ельцину в декабре девяносто первого года,

когда происходила официальная передача власти. И только Ельцин распорядился предать

документы гласности.

Главная военная прокуратура возбудила тогда уголовное дело N 159 «О расстреле

польских военнопленных из Козельского, Осташковского и Старобельского спецлагерей НКВД

в апреле — мае 1940 г.»

С семнадцатого марта девяносто второго года по второе августа девяносто третьего в

соответствии с постановлением старшего военного прокурора Управления Главной военной

прокуратуры работала комиссия экспертов во главе с директором Института государства и

права Российской академии наук академиком Борисом Николаевичем Топорниным.

Главный вывод экспертов Главной военной прокуратуры:

«1. Материалы следственного дела содержат убедительные доказательства

наличия события преступления — массового убийства органами НКВД весной 1940 г.

содержавшихся в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях НКВД 14.522

польских военнопленных, которые 3 апреля — 19 мая направлялись партиями к месту

расстрела и были расстреляны (выстрелами в затылок) в Катынском лесу, в тюрьмах

УНКВД Смоленской, Ворошиловградской и Калининской областей и захоронены в

коллективных могилах в Козьих горах, с. Медное Калининской области и в

лесопарковой зоне г. Харькова.

Это было установлено в ходе проводимых Главной военной прокуратурой летом

1991 г. эксгумаций…

Доказано также, что единым умыслом одновременно в тюрьмах НКВД Западной

Белоруссии и Западной Украины были расстреляны 7.305 поляков, в том числе около

1.000 офицеров.

2. Расстрелы совершались на основании постановления Политбюро ЦК ВКП/б/ от

5 марта 1940 г. по представлению НКВД СССР…»

Эксперты опирались на огромную работу, проведенную в местах захоронений и

тщательно задокументированную, как и положено в органах прокуратуры.

Проведены были почерковедческая и криминалистическая экспертизы, которые

подтвердили подлинность записки Берии на имя Сталина N 794/Б, подписей на ней Сталина,

Молотова, Ворошилова, Микояна и Берии, а также выписки из постановления политбюро ЦК

ВКП/б/ N 13/144 от пятого марта сорокового года (см. книгу И.С. Яжборовской, А.Ю.

Яблокова, В.С. Парсаданова «Катынский синдром в советско-польских и российско-польских

отношениях»).

Старший следователь Главной военной прокуратуры подполковник юстиции Анатолий

Юрьевич Яблоков допросил тогда и бывшего председателя КГБ Александра Николаевича

Шелепина.

Старший следователь оставил подробную запись беседы:

«Чтобы не столкнуться с отказом от дачи показаний, я решил договариваться о

допросе не по телефону, а при личной встрече, и 9 декабря 1992 года, в 16 часов

прибыл на квартиру Шелепина на улице Алексея Толстого, ныне опять

Спиридоновке. Естественно, дом был элитный, оригинальной, нестандратной

архитектуры. Шелепин проживал в этом доме в небольшой квартире на третьем этаже

вместе с семьей своей дочери.

После выяснения цели моего визита Шелепин заявил, что ничего не знает, не

помнит и, кроме того, плохо себя чувствует. Поэтому дать показаний не сможет.

Пришлось сделать заявление, что уклонение от дачи показаний может серьезно

сказаться на полноте следствия.

На вопрос Шелепина о том, какие конкретно вопросы меня интересуют и в каком

порядке будут оформляться следственные действия, я объяснил, что планирую

провести его допрос в качестве свидетеля с применением видеозаписи и

предъявлением для дачи пояснений его письма Хрущеву.

Шелепин заявил, что он категорически против применения видеозаписи и

звукозаписи, что он был всего три месяца в должности, когда ему подсунули эти

документы, что он подписал их, практически не вникая в суть этого вопроса, и

поэтому ничего не помнит.

По поводу письма он заявил, что подписал его в 1959 году, а на нем почему-то

штамп ЦК КПСС 1965 года. Уцепившись за эту тему, я предложил ему дать

пояснения хотя бы по поводу этого письма.

Шелепин ответил, что он даст согласие на это только при условии, если я выясню,

кто готовил ему это письмо и почему оно зарегистрировано в 1965 году, если узнаю,

не сохранилось ли его копии в Министерстве безопасности России (в то время так

назывался КГБ) с указанием исполнителя документа, и предъявлю ему копию или

подлинник письма. Он пожелал, чтобы в допросе участвовал сменивший его на посту

председателя КГБ СССР В.Е. Семичастный, который проживает в том же доме.

Понимая, что в случае непринятия выдвинутых условий Шелепин может уклониться

от допроса под предлогом болезни, слабой памяти или любым иным способом, я был

вынужден согласиться.

Готовясь к допросу Шелепина и выполняя его предварительные условия, я 10

декабря 1992 года переговорил по телефону с директором Архива Президента РФ

Коротковым.

Он сказал, что подлинники документов ни при каких условиях выдаче из архива в

Кремле не подлежат. Все документы в архиве, и в том числе письмо Шелепина

Хрущеву, хранятся в единственном экземпляре. Копии этого документа, где были бы

визы исполнителей, в архиве не имеется, и существует ли вообще такая копия, он не

знает. На письме Шелепина Хрущеву действительно стоит штамп ЦК КПСС от 9

марта 1965 года, но в чем причина длительного временного разрыва между датой

изготовления документа и его регистрацией в ЦК КПСС, он не знает. Каких либо

других документов, разъясняющих эту ситуацию, в архиве нет.

В тот же день я по предложению Короткова связался по телефону с его

заместителем А.С. Степановым, который пояснил, что в практике КГБ в 50-60-х и

последующих годов существовал порядок изготовления особо важных документов в

единственном экземпляре, рукописным способом и особо доверенными лицами. О

том, что письмо исполнено таким образом, свидетельствует каллиграфический

почерк, который явно не соответствует почерку Шелепина. Каждая буква выполнена

отдельно и с особым старанием. На документе не проставлен ни номер экземпляра, ни

их количество.

Документ длительное время, с 3 марта 1959 года, не регистрировался, очевидно

потому, что находился в сейфе у заведующего общего отдела ЦК КПСС Малина.

Такое положение имело место с многими другими документами аналогичного

значения. В 1965 году Малин уходил с этой должности, и поэтому 9 марта 1965 года

под номером 0680 документы были зарегистрированы в текущем делопроизводстве

ЦК КПСС, а 20 марта 1965 года под номером 9485 переданы в Архив ЦК КПСС.

11 декабря 1992 года я по телефону переговорил с начальником Центрального

архива МБ РФ А.А. Зюбченко, которому также задал вопросы, поставленные

Шелепиным. Зюбченко ответил, что по всем признакам письмо Шелепину было

оставлено в единственном экземпляре. Это письмо готовил неизвестный ему

сотрудник КГБ СССР из группы особо доверенных сотрудников секретариата

председателя КГБ, которых знал только строго ограниченный круг высших

должностных лиц КГБ.

Он предложил для выяснения, кто именно составил это письмо, обратиться к

министру безопасности с письменной просьбой поручить провести опрос среди

бывших сотрудников секретариата председателя КГБ. На наш запрос министру В.П.

Баранникову поступил ответ, что этот сотрудник уже умер и опросить его не

представляется возможным.

11 декабря 1992 г. с 11 часов 50 минут до 14 часов 50 минут на квартире

Шелепина проводился его допрос с участием В.Е. Семичастного, который повторял и

разъяснял плохо слышавшему Шелепину мои вопросы и помогал сформулировать

ответы на них. По сравнению с высоким, крепким, самоуверенным Семичастным,

ощущение властности и силы которого усиливалось всей его внешностью — крепким

телосложением и крупной головой с резкими, тяжелыми чертами лица, Шелепин

очень проигрывал. Ниже среднего роста, с мелкими чертами лица, Шелепин имел вид

обычного пожилого русского человека.

Прежде чем давать ответы на мои вопросы, он обстоятельно советовался с

Семичастным. После ознакомления с ксерокопиями документов «особой папки»,

протоколом осмотра этих документов и подготовленными мною справками о беседах

с Коротковым, Степановым и Зюбченко, отвечая на подготовленные вопросы,

Шелепин дал показания, которые были записаны практически дословно.

В ходе воспроизведения записанного Шелепин и Семичастный заявили, что в

таком виде показания в протоколе оставлять нельзя, поскольку «председатель в этом

случае выглядит не на высоте». Мне же якобы все было рассказано не для записи, а

чтобы я с их слов лучше понял ситуацию того времени.

В частности, Шелепина не устроило, что было записано (как он в

действительности и рассказывал), что после доклада кого-то из его подчиненных

(скорее всего из архивного подразделения) о том, что целая комната в архиве

постоянно занята ненужными для работы совершенно секретными документами, и

предложения запросить в ЦК КПСС разрешение на их уничтожение, он дал на это

согласие, не зная, о какой проблеме идет речь. Через некоторое время тот же

исполнитель принес ему выписку из решения политбюро и письмо от его имени

Хрущеву.

К этому времени он был в должности всего три месяца, а до того не соприкасался

с деятельностью КГБ. По его словам, при назначении на этот пост он несколько раз

отказывался и подчинился приказу о назначении председателем комитета только в

порядке партийной дисциплины.

В первые месяцы, не чувствуя себя профессионалом в этой области, он во всем

доверился тому, что готовили подчиненные, и поэтому подписал, не вникая в

существо вопроса, письмо Хрущеву и проект постановления президиума (так в то

время именовалось политбюро) ЦК КПСС.

О преступлении в Катыни и других местах в отношении польских граждан он

знает только то, что сообщалось в газетах.

Был ли принят предложенный им проект совершенно секретного постановления о

ликвидации всех дел, кроме протоколов заседаний «тройки» НКВД СССР?

Шелепин и Семичастный пояснили, что отсутствие резолюции Хрущева на

письме Шелепина объясняется существованием в то время практики дачи устных

санкций на тот или иной запрос исполнителей. Такая санкция могла поступить как от

самого Хрущева, так и от руководителей его аппарата. В этом случае на втором

экземпляре документа исполнитель делал соответствующую отметку. Это письмо

Шелепина Хрущеву исполнилось в единственном экземпляре, и поэтому на нем не

оказалось никаких пометок, так как осталось в ЦК КПСС. Поэтому, видимо, и не

потребовалось (не было оформлено) решение Президиума ЦК КПСС.

Вместо протоколирования этих пояснений Шелепин и Семичастный предложили

записать, что причина отсутствия визы Хрущева на письме Шелепина и проекте

постановления Президиума ЦК КПСС им не известна. Я был вынужден переписать

протокол заново в соответствии с предложениями Шелепина и Семичастного, и

только тогда он был подписан.

После окончания допроса Шелепин и Семичастный поинтересовались у меня,

планируется ли допрос бывшего председателя КГБ И.А. Серова. Они рассказали, что

Серов и Хрущев очень тесно сотрудничали на Украине, в том числе в 1939-1940

годах. За Серовым прочно укрепилась слава «палача» и правой руки Хрущева (их

объединяли и родственные связи: они были свояками). Со слов Семичастного, Серов

был замешан в расстрелах во Львове и Харькове.

Проверить эту информацию у него самого не представилось возможным,

поскольку Серов часто и тяжело болел и через несколько месяцев скончался. При

всем этом было очевидно личное неприязненное отношение Шелепина и

Семичастного как к Серову, так и к Хрущеву, которое и развязывало их языки.

У меня сложилось впечатление, что оба старика находились в состоянии

какого-то беспокойства по поводу происходящего в стране тревожного ожидания

того, что они снова станут объектами пристального общественного внимания. В ходе

допроса по их настоянию делались перерывы для просмотра всех информационных

новостей по всем телевизионным каналам, которые они жадно впитывали в

обстановке полной тишины и напряженного внимания.

В целом допрошенный в качестве свидетеля Шелепин подтвердил подлинность

анализируемого письма и фактов, изложенных в нем. Он также пояснил, что лично

завизировал проект постановления Президиума ЦК КПСС от 1959 года об

уничтожении документов по Катынскому делу и считает, что этот акт был исполнен».