ГЛАВА ПЯТАЯ. ОПУСТЕВШИЙ МАВЗОЛЕЙ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 

Три года Александр Николаевич Шелепин возглавлял КГБ. Эту должность Хрущев не

считал достаточно важной, чтобы долго держать на ней перспективного человека. А

относительно Шелепина у него были далеко идущие планы.

На ХХII съезде партии в октябре шестьдесят первого Никита Сергеевич ввел Шелепина в

состав высшего партийного руководства. Прямо во время съезда Хрущев вызвал его к себе:

— Вы достаточно поработали в КГБ. На организационном пленуме ЦК после съезда будет

вас избирать секретарем ЦК.

Съезд запомнился принятием новой программы партии, в которой ставилась задача

построить за двадцать лет коммунизм. Причем ГЛАВА партии считал задачу вполне

достижимой.

Никита Сергеевич Хрущев, непредсказуемый и неуправляемый, хитрец, каких мало, был

открытым и эмоциональным человеком. Он видел, в какой беде страна. В узком кругу честно

говорил:

— Я был рабочим, социализма не было, а картошка была. Сейчас социализм построили, а

картошки нет.

Хрущев приказал, чтобы в столовых хлеб давали бесплатно. Он хотел вытащить страну из

беды, но уповал на какие-то утопические идеи, надеялся решить проблемы одним махом. В

этом очень был похож на Ельцина.

Конечно, Никита Сергеевич слишком давно состоял в высшем эшелоне власти и

отдалился от реальной жизни. Он, собственно, и денег давно в руках не держал.

Когда он пригласил югославского лидера Иосипа Броз Тито в Москву, то во время

переговоров предложил прогуляться по городу. Начальник 9-го управления КГБ генерал

Захаров приказал перекрыть движение автотранспорта на улице Горького и расставил своих

людей. Во время прогулки высокие гости зашли в кафе-мороженное. Угостились, и Хрущев

обратился к начальнику охраны:

— Захаров, у тебя есть деньги? Расплатись, пожалуйста, а то у меня денег нет.

Тем не менее Никита Сергеевич представлял себе, как живут люди, которые сами за себя

расплачиваются.

— Я был лучше обеспечен в дореволюционное время, работая простым слесарем, —

вспоминал Никита Сергеевич, — зарабатывал сорок пять рублей при ценах на черный хлеб в

две копейки, на белый — четыре копейки, фунт сала — двадцать две копейки, яйцо стоило

копейку, ботинки, самые лучшие «Скороходовские», — до семи рублей. Чего уж тут

сравнивать? Когда я вел партработу в Москве, то и половины того не имел, хотя занимал

довольно высокое место в общественно-политической сфере. Другие люди были обеспечены

еще хуже, чем я. Но мы смотрели в будущее, и наша фантазия в этом отношении не имела

границ, она вдохновляла нас, звала вперед, на борьбу за переустройство жизни…

Веру в возможность переустройства жизни на более справедливых началах он сохранил и

в конце жизни, когда рядом с ним остались только прожженные циники.

Невестка Микояна, Нами Микоян, вспоминает, как к Анастасу Ивановичу приезжал его

свояк — академик Арзуманян. Экономист Анушаван Агафонович Арзуманян стал первым

директором Института мировой экономики и международных отношений, созданного в

пятьдесят шестом году.

Нами спросила академика, действительно ли к восьмидесятому году будет построен

коммунизм?

Арзуманян честно ответил:

— Конечно, нет, это нереально. Но Хрущев не хочет слушать, и мы вынуждены писать

так, как он хочет.

Никто не выразил сомнений. Напротив, все наперебой поздравляли Никиту Сергеевича с

принятием программы построения коммунизма.

На ХХII съезде Михаил Александрович Шолохов пропел осанну Хрущеву и

предложенной им программе построения коммунизма:

— Когда мы принимаем новую программу нашей ленинской партии, сама жизнь наша,

жизнь всего советского народа стала исполненной как бы особого и нового звучания… Как не

сказать идущее от всего сердца спасибо главному творцу программы — нашему Никите

Сергеевичу Хрущеву!

Зал бурно зааплодировал.

— Я бы сказал вам, дорогой Никита Сергеевич, и более теплые слова, — продолжал

Шолохов, — но личная дружба с вами, мое высокое уважение к вам, понимаете ли, как-то

стесняют меня, в данном случае служат явной помехой…

Нет, хрущевские лозунги не смущали автора «Тихого Дона». Его раздражали

коллеги-писатели, которые живут в столице и, следовательно, настоящей жизни не знают:

— Как может писатель, типичный горожанин, что-либо посоветовать в производственном

вопросе, скажем, опытному председателю колхоза… Писатель, пищущий о колхозниках или

людях совхоза, по-моему должен обладать знаниями в области сельского хозяйства не ниже

уровня хотя бы участкового агронома…

Шолохову, выступая, резонно возразил Александр Трифонович Твардовский:

— Само по себе географическое место жительства писателя еще ничего не решает.

Он оспорил представление о Москве как о «неком Вавилоне… как бы противостоящем

праведной жизни». Заметил, что Москва — «богатейший объект изучения жизни во всех ее

сложнейших переплетениях».

Твардовский — единственный, кто говорил на съезде о том, что сталинское наследство не

преодолено, что лакировочная псевдолитература продолжает существовать, о том, что более

всего «читатель нуждается в полноте правды о жизни». Аплодировали ему, пожалуй, меньше

других ораторов. Наверное, потому что делегаты съезда слышали непривычные и непростые

для них слова и мысли.

Иностранные делегации, отправляясь в Москву, полагали, что съезд сведется к

прославлению хрущевских достижений. Вместо этого Никита Сергеевич устроил новое

землетрясение, новое, более основательное наступление на сталинизм. На съезде звучала

беспрецедентная критика по адресу Сталина и сталинизма. Выступали репрессированные

коммунисты. Хрущев фактически обвинил Сталина в убийстве Кирова.

На заключительном заседании Хрущев выступал очень темпераментно. Он отступал от

написанного текста, вновь говорил о Сталине, об антипартийной группе Молотова, Маленкова,

Кагановича, Булганина и Ворошилова, о сталинских методах албанского лидера Энвера Ходжи,

оторвавшегося от Советского Союза.

Александр Твардовский записал в дневнике впечатления от съезда, впервые заседавшего в

новеньком Кремлевском Дворце съездов:

«Прежде всего — внешняя обстановка — этот „фестивалхолл“, вмещающий

шесть тысяч человек, какая-то спешка, толчея, многолюдье, явный перебор

„представительности“, явное снижение сосредоточенности внимания, разобщенность,

как в суете ярмарки…

Физическое напряжение — просидеть в мягком, не мелком креслице, без пюпитра

и без возможности вытянуть ноги семь и более часов, оказывается, очень нелегко.

В старом дворце было спокойнее, академичнее и удобнее, сидишь, как за партой,

есть на что опереться локтями, даже приспособиться, как это я замечал за опытными

людьми, вздремнуть, подпершись, как бы задумавшись. Здесь это немыслимо, хотя

мои соседи, старые большевики, клюют, бедняги, клюют, вздрагивают,

приобадриваются и вновь клюют.

Впечатления — смесь истинно величественного, волнующего и вместе гнетущего,

томительного (атмосфера «культа», Ворошилов, восьмидесятилетний старец,

национальный герой, пришедший сюда и усевшийся в президиуме, чтобы

выслушивать, сидя лицом к зале, такие слова о себе заодно с Кагановичем и

Маленковым и другими — «интриганы», «на свалку истории»).

Краснословие и недоговоренность в докладах при всей их монументальной

обстоятельности и сверхполноте».

Почему Хрущев вдруг вновь заговорил о сталинских преступлениях? Десталинизация

помогала избавиться от целого слоя старых работников, которые перестали быть нужными

Хрущеву. Но была и другая причина. Все эти годы ему продолжали докладывать о том, что

происходило на Лубянке при Сталине. Он не мог оставаться равнодушным.

— Товарищи! — говорил Никита Сергеевич. — Время пройдет, мы умрем… но пока мы

работаем, мы можем и должны прояснить некоторые вещи, сказать правду партии и народу…

Сегодня, естественно, нельзя вернуть к жизни погибших… Но необходимо, чтобы все это было

правдиво изложено в истории партии. Это необходимо сделать для того, чтобы подобные факты

в будущем не повторялись.

Председатель КГБ СССР Александр Шелепин выступил на утреннем заседании двадцать

шестого октября с резкой антисталинской речью.

Начал Александр Николаевич, как положено, с подрывной деятельности империалистов,

рассказал, сколько Соединенные Штаты тратят на ЦРУ и сколько в этом ЦРУ работает рыцарей

«плаща и шпаги». Но обещал пресечь деятельность иностранных разведок.

— Святая обязанность советских людей, — говорил Шелепин, — надежно хранить

партийную, государственную и военную тайну. Само собой разумеется, товарищи, что мы не

должны допускать в наших рядах шпиономании, сеющей подозрительность и недоверие среди

людей.

Дальше Шелепин перешел к антипартийной группе, похвалив за ее разоблачение

Хрущева:

— Товарищ Хрущев сделал это мастерски, по-ленински. В сложной обстановке Никита

Сергеевич проявил личное мужество и твердость духа, показал себя верным и стойким

ленинцем…

С Маленковым, Молотовым, Кагановичем и другими покончили еще четыре года назад.

Сидевшие в зале делегаты не очень понимали, почему вновь вспомнили об этой истории. На

сей раз речь шла об их причастности к массовым репрессиям, о чем в пятьдесят седьмом году

особо не распространялись.

Шелепин впервые процитировал мерзкие и циничные резолюции, которые Сталин и его

соратники ставили на просьбах арестованных разобраться, сказал, что они «несут прямую,

персональную ответственность за их физическое уничтожение».

Речь председателя КГБ стала тогда событием. Выступление Шелепина было, возможно,

самым заметным и важным на всем съезде. В следующий раз с трибуны партийного съезда о

сталинских преступлениях заговорят уже в годы перестройки.

Александр Николаевич спешил заверить делегатов съезда и всю страну, что эпоха

репрессий не повторится:

— Органы государственной безопасности реорганизованы, значительно сокращены,

освобождены от несвойственных им функций, очищены от карьеристских элементов… Органы

государственной безопасности это уже не пугало, каким их пытались сделать в недалеком

прошлом Берия и его подручные, а подлинно народные политические органы нашей партии в

прямом смысле этого слова… Теперь чекисты могут с чистой совестью смотреть в глаза

партии, в глаза советского народа.

Шелепин вновь рассказал о принципиально новой линии органов госбезопасности:

— Стали широко применять предупредительные и воспитательные меры в отношении тех

советских граждан, которые совершают политические неправильные поступки, порой

граничащие с преступленим, но без всякого враждебного умысла, а в силу своей политической

незрелости или легкомыслия.

Свое выступление Шелепин закончил призывом к юридической науке «предусмотреть

меры наказания за проявления бюрократизма». Зал поддержал его аплодисментами.

Шелепин язвительно напомнил юристам, что пора обновить гражданский кодекс:

— В нем указывается, что каждый гражданин имеет право организовывать

промышленные и торговые предприятия, учреждать акционерные общества и концессии.

Некоторые статьи этого кодекса благославляют право частной собственности и право на

использование наемной рабочей силы. И это, товарищи, в то время, когда мы вступаем на порог

коммунистического общества!

Заключительным аккордом двадцать второго, последнего хрущевского съезда, стало

решение убрать Сталина из мавзолея. Тридцатого октября, когда съезд уже заканчивал работу,

первый секретарь ленинградского обкома Иван Васильевич Спиридонов зачитал предложение

переместить прах Сталина из мавзолея в другое место как можно быстрее. Его предложение

поддержал первый секретарь московского горкома Петр Нилович Демичев.

Следующим должен был выступать первый секретарь ЦК компартии Грузии Василий

Павлович Мжаванадзе. Такое предложение обязательно должны были поддержать земляки

Сталина.

Секретарь ЦК Фрол Романович Козлов заранее объяснил Василию Павловичу задачу. Но

на утреннее заседании хитрый Мжаванадзе пришел с завязанным горлом и шепотом сказал, что

у него начался воспалительный процесс, он потерял голос и говорить не может.

Вместо него на трибуну отправили председателя Совета министров Грузии Гиви

Дмитриевича Джавахишвили. Он был верным соратником Мжаванадзе, работал с ним с

сентября пятьдесят третьего года и должен был выручить старшего товарища, не желавшего

выступать против Сталина.

Джавахишвили довольно невнятно сказал, что Грузия согласна с предложением вынести

гроб Сталина из мавзолея. Съезд проголосовал за это предложение:

«Признать нецелесоообразным дальнейшее сохранение в мавзолее саркофага с

гробом И.В. Сталина, так как серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов,

злоупотребления властью, массовые репрессии против честных советских людей и

другие действия в период культа личности делают невозможным оставление гроба с

его телом в Мавзолее В.И. Ленина».

«Вчерашний день — решение съезда о Мавзолее, — записал в дневнике Твардовский. —

Да, нехорошо, нужно исправить ошибку 1953 года, но как было бы благопристойнее, если бы не

было этой ошибки.

Я могу попрекать себя за стишки, которые тогда были искренними — »И лежат они

рядом…», но кого попрекать за то, что он положен был рядом. Так велика была инерция

принятого, утвержденного всеми средствами воздействия на сознание равенства этих личностей

(даже более, чем равенства)».

Начальника 9-го управления КГБ генерал-лейтенанта Николая Степановича Захарова и

его заместителя, коменданта Кремля генерал-лейтенанта Андрея Яковлевича Веденина

предупредили заранее. Хрущев пригласил их в комнату президиума:

— Место обозначено. Комендант мавзолея знает, как рыть могилу. Инструкции получите

от товарища Шверника. Необходимо, чтобы перезахоронение прошло без шума.

Распоряжался всем председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Николай

Михайлович Шверник.

Тридцать первого октября гроб с прахом Сталина вынесли из мавзолея и захоронили у

кремлевской стены. Это произошло глубокой ночью, через несколько часов после закрытия

съезда.

Красную площадь оцепили под предлогом репетиции парада к ноябрьской годовщине.

Мавзолей обнесли фанерным забором, чтобы ничего не было видно.

Офицеры кремлевского полка вынесли саркофаг из мавзолея и принесли его в

лабораторию, где с мундира генералиссимуса сняли золотую звезду Героя и заменили золотые

пуговицы на латунные. Останки вождя переложили в гроб, изготовленный в столярной

мастерской отдельного полка специального назначения комендатуры Кремля.

Могилу выкопали солдаты кремлевского полка. Положенные в могилу мощи тут же

заложили бетонной плитой. Через девять лет, в семидесятом году, на могиле Сталина у

кремлевской стены был установлен памятник работы президента Академии художеств

скульптора Николая Васильевича Томского.

Большой белой лентой закрыли надпись «Ленин — Сталин» на фронтоне мавзолея —

пока не сделали новую надпись. Внутри мавзолея саркофаг с телом Ленина вернули на прежнее

место.

Через месяц генерал Захаров получил повышение и стал заместителем председателя КГБ.

Он был всегда рядом с Хрущевым, и Никита Сергеевич доверял высокому и статному офицеру.

На первом после съезда организационном пленуме нового состава ЦК, тридцать первого

октября шестьдесят первого года, Хрущев предложил избрать новый состав секретариата ЦК и

включил в него Шелепина. Это стало началом стремительной партийной карьеры.

В КГБ Александр Николаевич проработал меньше трех лет. пятого ноября исполнять

обязанности руководителя комитета госбезасности было поручено его первому заместителю

генералу Ивашутину.

Когда возник разговор о новом председателе КГБ, воспользовавшись удобным случаем,

Шелепин убедил Хрущева сменить гнев на милость в отношении Семичастного, который попал

в неприятную историю — стал жертвой искусной аппаратной интриги.