СНЯТЬ ШТАНЫ И ВЫПОРОТЬ!

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 

Новому председателю КГБ Семичастному было всего тридцать семь лет. Никита

Сергеевич хотел работать с людьми такого возраста, не отягощенными прошлым, энергичными,

не потерявшими интереса к работе и жизни. Шелепин в его кадровых расчетах занимал особое

место. После ХХII съезда Хрущев поручил ему как секретарю ЦК курировать партийные кадры.

Николай Егорычев:

— Хрущев опирался на новых людей и начал нас, молодых, выдвигать. Александр

Николаевич, как негласно считалось, среди нас, партийной молодежи, занимал самое высокое

положение и в какой-то мере влиял на наше поведение, взгляды.

Хрущев жаждал обновления кадров.

Четырнадцатого декабря пятьдесят девятого года на расширенном заседании президиума

ЦК Хрущев, говоря о проекте программы КПСС, завел речь о том, что его волновало:

— В программе надо было бы подумать и насчет демократизации нашего общественного

строя. Без этого нельзя. Взять к примеру наше руководство — президиум. Мы не ограничены

ни властью, ни временем. Правильно ли это? Может собраться артель, люди могут спаяться и

спиться. При Сталине это было, сидел же разбойник Багиров. Сталин о нем говорил, что

мусульмане не держали бы его и недели, убили бы, если бы его не поддерживали, а он там

сидел двадцать лет.

Хрущев перевел свою идею в практическую плоскость

— Я беру президиум ЦК: нас выбирают, но на следующем съезде одна треть выбывает

обязательно.

А то, говорил Хрущев, молодежь растет, но должности для нее не освобождаются. Они

должны ждать, когда кто-нибудь из старшего поколения умрет.

— Буржуазные конституции, — произнес Хрущев крамольную мысль, — пожалуй, более

демократично построены, чем наша: больше двух созывов президент не может быть. Если

буржуа и капиталисты не боятся, что эти их устои будут подорваны, когда после двух сроков

выбранный президент меняется, так почему мы должны бояться? Что же мы, не уверены в

своей системе или меньше уверены, чем эти буржуа и капиталисты, помещики? Нас выбрали, и

мы самые гениальные? А за нами люди совершенно незаслуженные? Поэтому я считал бы, что

нужно так сделать, чтобы таким образом все время было обновление.

Кому из тех, кто сидел в зале заседаний президиума и слушал первого секретаря, могли

понравиться эти слова? Хрущев-то пенсионного возраста, ему все равно вскоре уходить, а

каково более молодым? Неужели им придется расставаться с должностями, просто потому, что

больше двух сроков нельзя занимать высокое кресло?

— Если каждый будет знать, что он будет выбран только один срок, максимум два, —

продолжал фантазировать Хрущев, тогда у нас не будет бюрократического аппарата, у нас не

будет кастовости. А это значит, что смелее люди будут выдвигаться, а это значит,

демократизация будет в партии, в народе, в стране.

Семнадцатого июня шестьдесят первого Хрущев на заседании президиума вновь вернулся

к этому вопросу. Он немного смягчил свою позицию, относительно того, сколько времени

можно занимать высшие руководящие посты, сделал послабление для товарищей:

— Я все-таки считаю, что следует оставить три срока для союзного руководства и два

срока для всех остальных. Почему? Все-таки союзный уровень есть союзный. Во-вторых, когда

мы запишем два срока, то нам не скажут этого, но это вызовет большое недовольство у

руководителей социалистических стран. Надо с этим считаться. Поэтому не надо поддаваться

настроению демократизма, надо все-таки реально представлять ответственность за наше дело.

ЦК союзный и ЦК республиканские были на одном уровне. Сейчас надо отделить ЦК союзный,

а те в другую категорию перенести. Это будет правильно. Там будет восемь лет.

Можно без преувеличения сказать, что именно эта идея принесла Хрущеву больше всего

врагов внутри аппарата.

Первый секретарь чувствовал нарастающее сопротивление и не знал, что предпринять.

Шестнадцатого февраля шестьдесят первого Хрущев на президиуме ЦК рассказывал о

своей поездке по Украине, Северному Кавказу, Закавказью и Центрально-Черноземной зоне,

где проходили зональные совещания по сельскому хозяйству:

— Я считаю, что совещания проходили хорошо. В народе они вызвали подъем и очень

хорошее настроение. В городах, где я был, народ очень верит, подбадривает, критика ему

нравится. Я уже говорил, что на одной из станций много собралось народа. Я им сказал, что вот

езжу, принимаем меры, примем решение ЦК и Совета министров. А мне говорят:

— Как, крутишь?

— Да.

— За чубы?

— Да, за чубы.

— А у кого чуба нет, так по лысине.

В зале засмеялись.

— На Украине, — продолжал Хрущев, — расказывают такой анекдот. У них в эту зиму

испортился водопровод, потом его исправили. Перед моим приездом тоже испортился

водопровод, перебои были с водой. Так киевляне говорят: «Почему вы думаете не было воды?

Руководителям республики клизму ставили!»

И в зале опять засмеялись, хотя там сидели и руководители Украины.

— То есть едет Хрущев, и уже клизму ставят! — довольно разъяснил первый

секретарь. — И ведь сами не отрицают, что у них плохо.

И Хрущев продолжал разносить начальников:

— Вот тамбовский секретарь Золотухин все хотел, чтобы его пороли, чтобы сняли штаны

и пороли. Какое удовольствие! Все виноватым себя признавал и приговаривал: да, товарищ

Хрущев, надо штаны снять и меня выпороть. Он это три раза повторил. Я уже не вытерпел и

сказал ему: «Что это вы все штаны хотите снять и зад нам показать? Вы думаете доставить нам

удовольствие?» Какой это секретарь?

Тем не менее повинную голову меч не сечет. Хрущев высмеял тамбовского секретаря, но

снимать не стал. Григорий Сергеевич Золотухин возглавил более крупный Краснодарский край,

потом переехал в Москву министром заготовок СССР.

Основания для горького смеха и издевок у Хрущева были. Первый секретарь

воронежского обкома приказал директорам хозяйств показать Никите Сергеевичу, будто уборка

идет полным ходом.

— Так там рельсы таскали по полю и доказывали, что поле убрано, — потрясенный

увиденным рассказывал Хрущев. — Это просто времена Гоголя!

Первым секретарем обкома был Алексей Михайлович Школьников, окончивший

индустриальный техникум и Высшую партийную школу. И ему эта гоголевская история сошла

с рук. А после ухода Хрущева его переведут в Москву и назначат первым заместителем

председателя Совета министров России.

— Я попросил справку о Российской Федерации, — продолжал Хрущев. — Оказывается,

что она сама себя не прокармливает. Мне Полянский говорит: «Вот если бы снять Москву и

Ленинград, тогда мы себя прокормили». А кому же Москву отдадим — Грузии? А как же мы к

коммунизму придем? Так и будем сидеть на старых нормах? Тогда надо просто сказать: мы

банкроты, строительство коммунизма — это выдумка Маркса и Энгельса, а на практике мы

видим, что ничего из этого не получается. То есть то, что говорят американцы.

И первый секретарь ЦК КПСС, не знавший усталости, опять насел на нерадивых

подчиненных:

— Некоторые постарели, одряхлели, уже привыкли, истрепались. Я бы сказал, не

истрепались нервно, а языком истрепались… Когда я приехал в ЦК, то в аппарате ЦК слух

распространился: пришел Хрущев и хочет, чтобы мы занимались подсчетом, сколько поросят

поросится и сколько коровы молока надаивают. А что же нам делать? Лекции читать? Какому

дураку нужны лекции, если нет молока, мяса и хлеба? Мы являемся как бы конкретными

каменщиками, которые кладут здание коммунизма. Камни же наши — это предметы

производства и предметы потребления.

Хрущев не хотел, чтобы его обманывали. Ему нужна была структура, которая бы точно

знала, что происходит в стране, и наказывала обманщиков. Возглавить такую организацию мог

человек, которому Хрущев доверял во всех отношениях.

И после избрания Шелепина секретарем ЦК Хрущев поручал ему вопросы, связанные с

госбезопасностью. Никита Сергеевич не страдал шпиономанией, но иногда ему казалось, что

где-то в аппарате засели иностранные разведчики.

Читая сводки зарубежной прессы, Хрущев с удивлением видел, что американцам точно

известен и состав нашей армии, и ее вооружение. Он возмущенно спросил министра обороны

маршала Малиновского:

— Что же это такое? Может, их агенты имеются в нашем генеральном штабе? Как

противник столь быстро узнает все наши новости?

Флегматичный Родион Яковлевич пожал плечами:

— Видимо, тут заслуга американской воздушной разведки и других технических средств.

Такая же подозрительность охватила Хрущева, когда выяснилось, что американское

посольство в Москве выяснило имя нового советского посла в Вашингтоне раньше, чем оно

было официально названо.

Восьмого января шестьдесят второго года, рассуждая на президиуме ЦК о внешней

политике и отношениях с американцами, Хрущев вдруг озабоченно заметил, обращаясь к

министру иностранных дел:

— Вообще в МИДе, товарищ Громыко, надо посмотреть. Сейчас страх сталинский снят и

поослабло. Например, через кого узнал Томпсон, что мы выдвигаем послом Добрынина?

Ллуэллин Томпсон, карьерный дипломат, в первый раз приехал в Москву еще в тридцать

девятом году. В годы войны был американским консулом в Москве. Даже в самые опасные дни

осени сорок первого, когда всех дипломатов эвакуировали в Куйбышев, Томпсон оставался в

Москве. Потом он работал в государственном департаменте.

В пятьдесят седьмом президент Дуайт Эйзенхауэр назначил его послом в Москве.

Томпсон был, возможно, лучшим американским послом в Советском Союзе. Хрущев его ценил,

приглашал с семьей к себе на дачу.

Анатолий Федорович Добрынин с апреля шестидесятого года заведовал американским

отделом и был членом коллегии министерства иностранных дел. Перед этим он успел два с

половиной года поработать в Нью-Йорке заместителем генерального секретаря ООН.

Начинавший трудовую деятельность инженером-конструктором на авиационном заводе,

Анатолий Добрынин оказался прирожденным дипломатом. Хрущев безошибочно угадал в нем

способность понимать американцев и ладить с ними в самой сложной ситуации. Добрынин

проработал в Вашингтоне почти четверть века.

Злые языки утверждали, что министр Громыко видел в нем соперника и Добрынин

именно по этой причине так долго пробыл послом в Вашингтоне. Если бы он вовремя вернулся

в Москву, то имел шанс сменить Андрея Андреевича в главном кабинете на седьмом этаже

высотного здания на Смоленской площади.

— Томпсон, — продолжал Хрущев, — получил эту информацию доверительно в то время,

когда это никому не было объявлено. А это такое дело, что должны единицы знать. Я и вы. Кто

же еще знал кроме вас? Малин? Он выпускал решение. Через кого это произошло? И мы не

можем узнать. Разболтали. Томпсон говорит, что это доверительно было сказано, поэтому не

могу назвать имя, чтобы русские не узнали источник, откуда я узнал. Это уже говорит о том,

что есть человек, который ему доверительно говорит. Это уже измена, это уже предательство.

Кроме того, я считаю, что американцы имеют кого-то в нашей разведке, потому что

просачиваются некоторые материалы, довольно близкие к истине. А почему мы можем

исключить, что нет таких людей в МИДе?

— Если нужно, я могу сообщить, что мне известно, — доложил Громыко. — Насчет

Добрынина. Кроме меня, когда я уходил в отпуск, знал Кузнецов и сам Добрынин, потому что с

ним должны были говорить. Я удивился, потому что оба люди надежные. Было поручение

выяснить Семичастному. Я спрашивал Семичастного. Он говорит, что, видимо, кто-то из

журналистов на приеме сказал. Я говорил с Добрыниным. Он говорит так: на другой день после

заседания секретариата ЦК мне звонят из комитета по культурным связям — товарищ Жуков —

и поздравляют. Добрынин говорит — я ничего не знаю. А потом Романовский узнал, видимо,

он был на заседании секретариата.

Сергей Каллистратович Романовский был одним из соратников Шелепина по комсомолу.

Еще в пятидесятом году, в двадцать семь лет, Сергей Романовский стал заместителем

председателя Антифашистского комитета советской молодежи, потом секретарем Всемирной

федерации демократической молодежи, в пятьдесят шестом возглавил Комитет молодежных

организаций СССР, а на следующий год был избран секретарем ЦК ВЛКСМ. Он ушел из

комсомола вслед за Шелепиным — в пятьдесят девятом стал заместителем министра культуры,

затем заместителем председателя Государственного комитета по культурным связям с

зарубежными странами. Впоследствии его, как и других соратников Шелепина, отправили на

дипломатическую работу.

— Сведения просочились до заседания секретариата, уточнил Леонид Федорович

Ильичев.

— Томпсон сказал, что его информирует надежный источник, — уточнил Козлов, — и

просил не разглашать. Если положим, что кто-то из секретариата ЦК? Но здесь не может быть

такой человек, который постоянно связан с Томпсоном и его информировал. Это исключается,

значит, это предположение неправильно.

— Сведения просочились до заседания секретариата, а не после, — стоял на своем

Ильичев.

— Томпсон своим сказал — вы заранее не объявляйте, так как источник разоблачите.

Значит, источник, скорее, в МИДе, — продолжал собственное расследование Козлов.

— Мне Добрынин назвал Романовского, — упрямо отстаивал свое ведомство министр

иностранных дел Громыко, — мне, говорит, из комитета позвонили.

— Это очень показательно, — раздраженно заметил Хрущев. — Это надо Жукова

спросить, откуда он знает. Информация может быть и от Жукова.

Известный журналист Георгий Александрович Жуков, работавший в «Правде», при

Хрущеве возглавил государственный комитет по культурным связям с зарубежными странами.

— Там есть американские агенты, — мрачно заметил Ильичев, — которые в Америке

работали.

— Там есть представители всех стран, — сказал Хрущев. Поэтому не надо

отгораживаться, что это в МИДе, там и смотрите. Я бы считал, что надо сейчас придумать

какую-то провокацию, разработать и испытать ряд людей на этой провокации. Взять и

подбросить какую-то мысль тому агенту, на которого мы думаем, а он проинформирует. Одним

словом, надо поработать. Это уже вопрос разведки, контрразведки.

Повышение цен на мясо, масло и молоко примерно на тридцать процентов, объявленное

тридцать первого мая шестьдесят второго года, вызвало возмущение в различных городах

России.

Рабочие сталелитейного цеха крупнейшего в Новочеркасске Электровозостроительного

завода имени С.М. Буденного прекратили работу и потребовали повышения расценок.

Дело в том, что накануне повышения цен на заводе еще и пересмотрели нормы выработки,

из-за чего резко упала зарплата рабочих. К рабочим присоединились другие горожане.

Собралось несколько тысяч человек. Сначала партийные работники с помощью сотрудников

областного управления КГБ пытались уговорить всех разойтись. Не получилось. Прибыли

двести милиционеров, но они тоже были смяты и бежали. Поздно вечером прибыли

бронетранспортеры и грузовики с солдатами. Так как офицеры не знали, что им делать,

военные спустя какое-то время повернули назад. Наконец прибыла усиленная танками воинская

часть, которая заняла завод.

На следующий день митинг возобновился. К митингующим присоединились рабочие

Новочеркасского завода нефтяного машиностроения. С портретом Ленина над колонной

манифестанты двинулись в центр города к зданию горкома партии. Они пытались захватить

здание, и тогда в них стали стрелять.

Первым секретарем Ростовского обкома партии был Александр Васильевич Басов, давно

работавший в области и сменивший на этом посту Алексея Кириченко. Он занял жесткую

позицию. Командующим войсками Северо-Кавказского военного округа был генерал Исса

Александрович Плиев. Все главные решения принимали срочно прилетевшие из Москвы члены

президиума ЦК Анастас Иванович Микоян, первый заместитель главы правительства, и Фрол

Романович Козлов, секретарь ЦК.

Комитет государственной безопасности представляли заместители председателя Николай

Степанович Захаров и Петр Иванович Ивашутин.

В записке КГБ, отправленной в ЦК, говорилось, что «после ликвидации массовых

беспорядков подобрано 20 трупов, из них две женщины, которые захоронены в разных местах

области». Потом выяснилось, что погибло двадцать пять человек. В городе ввели

комендантский час, полторы сотни человек были задержаны органами КГБ, из них сорок девять

арестовали. Потом был устроен судебный процесс.

Десятого июня Фрол Романович Козлов рассказывал о событиях в Новочеркасске. Хрущев

его похвалил:

— Хорошо провели акцию.

Комитет госбезопасности критиковали за слабую агентурную работу. Хрущев

распорядился:

— Усилить работу органов КГБ. Подготовить предложения товарищам Шелепину,

Семичастному и Ивашутину.

Вскоре приняли постановление, в котором говорилось:

«Разрешить КГБ СССР увеличить штатную численность контрразведывательных

подразделений территориальных органов КГБ на 400 военнослужащих».

Хозяина ростовской области, первого секретаря обкома Александра Басова, отправили в

Гавану — главным советником-организатором при правительстве Кубы по вопросам

животноводства.

Первого июля шестьдесят второго по записке КГБ — провинился офицер для поручений

при главнокомандующем Ракетными войсками стратегического назначения маршале

Москаленко Хрущев распорядился:

— Козлову, Брежневу, Шелепину и Малиновскому вызвать Москаленко и продрать в

присутствии маршалов. Полковника Юферова судить закрытым судом.

Иногда хрущевские поручения ставили Шелепина в тупик. Он честно говорил, что еще не

готов заниматься этими делами. Никита Сергеевич возражения отверг:

— Среди секретарей ЦК вы самый молодой по возрасту, и кому же еще учиться, если не

молодым?

В начале шестьдесят второго года у Хрущева мелькнула мысль отправить Шелепина в

Ленинград первым секретарем обкома вместо Ивана Васильевича Спиридонова.

Собственно, Спиридонова, бывшего директор завода «Госмерт», сам Хрущев же и

поднимал. На ХХII съезде, как и Шелепина, сделал Спиридонова еще и секретарем ЦК. Но

быстро в нем разочаровался. Это с Никитой Сергеевичем случалось часто. Весной шестьдесят

второго он лишил Спиридонова всех партийных должностей и пересадил в почетное, но

безвластное кресло председателя Совета Союза Верховного Совета СССР.

И предложил Шелепину перебраться в Ленинград. Александр Николаевич отказался.

Видимо, ему показалось, что секретарю ЦК ехать в Ленинград секретарем обкома — если не

понижение, то во всяком случае шаг в сторону. Это была ошибка. Политической биографии

Шелепина не хватало опыта руководства крупными партийными организациями, для будущей

карьеры это был недостаток. Работа руководителем крупнейшей ленинградской области

придала бы ему авторитета.

Вскоре Хрущев нашел для Шелепина новую работу — поручил ему создать в стране

всеобъемлющую систему контроля.

Девятнадцатого февраля шестьдесят второго года Хрущев разослал членам президиума

ЦК записку «Об улучшении контроля за выполнением директив партии и правительства». В

обширной записке Хрущев писал о взяточничестве, приписках, очковтирательстве,

местничестве и расточительстве.

Он предложил создать новый орган партийного контроля:

«Его можно было бы сформировать в составе 80-100 человек, включив туда

представителей ВЦСПС, ЦК ВЛКСМ, Центросоюза, печати, рабочих, колхозников,

интеллигенции, председателей комитетов партийного контроля союзных республик и наиболее

крупных краев и областей».

Записку разослали всем членам ЦК партии. Но обсуждение затянулось на несколько

месяцев. И только двадцатого сентября Хрущев вернулся к этому вопросу:

— Мы считаем необходимым перестроить работу госконтроля. Госконтроль, который

сейчас существует, малодейственный. Надо, чтобы наши контрольные органы были

партийно-государственными, потому что сейчас без партии контроль трудно установить.

Возглавлять его должен член Центрального комитета, а может быть и секретарь ЦК с тем,

чтобы действительно придать этому значение. Я думаю, что тогда, может быть, не всех воров

лишили бы возможности воровать, но, во всяком случае, усложнили бы их воровскую жизнь.

Через два месяца, с девятнадцатого по двадцать третье ноября, проходил пленум ЦК.

Хрущев произнес обширный доклад — «Развитие экономики СССР и партийное

руководство народным хозяйством».

Он предложил революционную меру — разделить партийные и советские органы на

промышленные и сельскохозяйственные. Так в каждой области и крае вместо одного обкома и

одного облисполкома появлялись два — один занимался промышленностью, другой —

сельским хозяйством.

На следующий день доклад Хрущева о новых формах партийного руководства —

разделении территориальных партийных и советских органов на промышленные и сельские —

напечатали в «Правде». Он занял десять газетных полос.

«Первый день пленума, — записал в дневнике Твардовский, — доклад Никиты

Сергеевича. Как всегда длинновато, необязательно для пленума ЦК по техническим

подробностям. Как всегда, главный интерес не в тексте, а в том, когда он отрывается от текста.

Как обычно, хорош был огонь по частностям бюрократического идиотизма в

промышленности…

Кого я ни спрашивал, так никто и не мог мне сказать, как оно все будет в смысле

территориальном, при двойственности «бюро» и исполкомов советов, обкомов и бюро

национальных партий.

Но главное было не в этой «перестановке стульев». Слова «бюрократизм», «бюрократ» и

синонимы их особенно зачастили и в тексте и, особенно, в отступлениях от него вплоть до:

«То, что у нас произошло в Новочеркасске, — результат бюрократического отношения к

насущным нуждам трудящихся».

Это вообще впервые из уст правительства и партии о таких «происшествиях» у нас».

О событиях в Новочеркасске в советской печати не говорилось ни слова. В

опубликованном тексте доклада Хрущева упоминание о Новочеркасске тоже отсутствовало.

Пленум ЦК по предложению Хрущева принял решение об образовании Комитета

партийно-государственного контроля — на базе комиссии госконтроля Совмина и Комитета

партийного контроля при ЦК. Во главе новой, могущественной организации Никита Сергеевич

поставил Шелепина.