А НЕ СОЗДАТЬ ЛИ ДВЕ ПАРТИИ — РАБОЧУЮ И КРЕСТЬЯНСКУЮ?

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 

Шелепину в роли председателя КГБ пришлось заниматься рязанской историей и

выяснением причин смерти первого секретаря обкома. Теперь ему предстояло предотвратить

повторение подобных авантюр.

Структура комитета партийно-государственного контроля дублировала правительство и

аппарат ЦК. Комитет мог самостоятельно проводить расследования, наказывать

провинившихся и передавать дела в прокуратуру и суд. Говорят, что таким широким

полномочиям противились первые заместители председателя Совета министров Косыгин и

Микоян, понимая, что создание нового комитета существенно ослабляет власть правительства.

Хрущев хотел, чтобы ведомство партийно-государственного контроля превратилось в

разветвленную структуру, параллельную партийному аппарату. Причем эта структура в силу

двойного подчинения — и правительству, и ЦК партии — выходила из-под контроля аппарата.

Фактически новый комитет подчинялся только одному Никите Сергеевичу.

Внутрипартийная инквизиция сохранялась в форме Партийной комиссии при ЦК КПСС с

урезанными полномочиями. Председателем комиссии остался Шверник, его первым

заместителем сделали Зиновия Тимофеевича Сердюка, недавнего первого секретаря ЦК

компартии Молдавии.

Прямо на пленуме, двадцать третьего ноября, секретарь ЦК Шелепин был утвержден

председателем Комитета партийно-государственного контроля ЦК КПСС и Совмина. В тот же

день Хрущев заодно сделал Александра Николаевича и заместителем главы правительства,

объяснив:

— Ему надо будет иметь дело с министрами, с государственными органами и надо, чтобы

он имел необходимые полномочия.

Такой набор должностей сделал Шелепина одним из самых влиятельных в стране людей.

Историки даже делают вывод, что реальная власть в стране постепенно переходила от Хрущева

к Шелепину.

На местах руководитель областного комитета партгосконтроля автоматически избирался

секретарем обкома и заместителем председателя облисполкома. Тем самым контролеры

обретали независимость от местных органов.

Через несколько дней после пленума, двадцать седьмого ноября, было принято

формальное решение образовать комитет партгосконтроля, а еще через день, на заседании

президиума ЦК, возник вопрос о статусе комитета и о материальном положении его

сотрудников.

— Мы разговаривали с Шелепиным, — сказал Хрущев, — были разные варианты

организационной структуры этих органов, и мы договорились, что партийно-государственные

органы должны создаваться однообразно и в Союзе, и республиках, и в областях. Надо, видимо,

иметь секретаря обкома и в том, и в другом обкоме, и, видимо, заместителя или начальника

отдела советско-партийного контроля. А уже в производственном управлении будет

уполномоченный, тоже с группой или один — это платные.

Хрущев ликвидировал сельские райкомы, партаппарат на селе был представлен

парткомами производственных управлений.

Никита Сергеевич посмотрел на Шелепина:

— А главным образом будут привлечены люди на общественных началах. Важно больше

привлекать общественность и поменьше создавать платный аппарат.

Никита Сергеевич опять перешел к воспоминаниям:

— Помню, раньше существовали рабочие кооперативы, в которых дежурили члены

правления. Дежурство было ежедневным в течение всех часов работы кооператива. Работала и

ревизионная комиссия, которая в конце месяца снимала остатки, взвешивала весь товар,

подсчитывала. Контроль было строго налажен. В шестнадцатом году, перед революцией, я был

не то членом правления, не то членом ревизионной комиссии на руднике и знаю, какое это

колготное дело.

Секретарь ЦК Фрол Козлов, занимавшийся партийными кадрами, предложил:

— Секретари получат заработную плату в обкоме партии, а весь аппарат будут содержать

советские органы, чтобы не брать аппарат на партийный бюджет.

Шелепин возразил:

— По материальному и правовому положению надо приравнять к работникам партийных

органов, а обеспечение пусть идет по советскому бюджету, а то получается большая разница.

Инструктор обкома партии зарплату получает в два раза больше инструктора облисполкома.

Мы бы просили по зарплате приравнять к партийному аппарату.

Хрущев недовольно буркнул:

— Вы подходите с меркой — лучше там, где больше платят. Это важный показатель, но

не главный.

— Мне трудно быть ведомственником, — отверг обвинение Шелепин, — потому что

ничего еще нет.

— Не будем сейчас решать, — сказал Хрущев, — давайте подсчитаем и посмотрим.

Видимо, то, что вы предлагаете, не подойдет. Если мы будем проводить по бюджету советских

органов, то сразу бросится в глаза, что ставки разные. Это не годится.

— Я подсчитал, что положено на содержание этого аппарата, — начал Шелепин.

Но Хрущев не дал ему договорить:

— Вряд ли будет правильным становиться на такую позицию. Зачем нам показывать, что

партия имеет большой бюджет? Может быть, аппарату госконтроля установить особые ставки?

— Правильно, — подержал его Козлов.

— Пусть представят разработанные и обоснованные предложения, — подал голос

Косыгин, — и тогда рассмотрим.

— Механически переносить на партийный бюджет не следует, — гнул свое Козлов.

— Да, это будет попахивать конвертами, — согласился Никита Сергеевич.

При Сталине всему высшему чиновничеству выдавали вторую зарплату в конвертах, с

которой не платились не только налоги, но и партийные взносы…

— Вывести из общей сетки, — предложил Косыгин, — чтобы заработная плата была

выше. Это нужно для того, чтобы привлечь квалифицированные кадры.

— Да, они же будут заниматься и ревизией, — согласился Хрущев, — так что им нужно

создать материальную независимость.

— Они должны получать не выше, чем инструктор обкома, сказал Шелепин, чтобы

Козлов и другие не думали, будто в новой структуре люди будут получать больше, чем в

партийном аппарате.

Комиссия в составе Козлова, Брежнева, Микояна, Косыгина, Воронова, Суслова и

Шелепина была создана для рассмотрения проектов структуры и штатов Комитета

партийно-государственного контроля ЦК КПСС и Совета министров, а также положения о

комитете.

Отделы комитета соответствовали отделам аппарата ЦК партии. Работа у Шелепина в

комитете считалась престижной, на роль начальников отделов и их заместителей брали первых

секретарей обкомов. Номенклатура должностей тоже соответствовала цековской — инспектор,

заведующий сектором, заместитель заведующего отделом, завотделом. В центральном аппарате

работало примерно четыреста пятьдесят человек, меньше, чем в каком-нибудь союзном

министерстве.

Договорились, что в зарплате и обеспечении различными номенклатурными благами

сотрудников комитета приравняют к аппарату ЦК партии, то есть заведующие секторами,

заведующие отделами и их заместители, работающие у Шелепина, получат то же, что и их

коллеги на Старой площади. А зарплату инспекторов комитета партгосконтроля положили даже

на пятьдесят рублей больше, чем зарплата инструкторов ЦК КПСС.

Первым заместителем Шелепина в комитете стал Иосиф Васильевич Шикин,

профессиональный военный политработник. В звании бригадного комиссара был членом

военного совета Северного фронта, начальником полиуправления Ленинградского и

Волховского фронтов. В июля сорок второго его утвердили заместителем начальника Главного

политуправления Красной армии, летом сорок пятого назначили членом военного совета

Главного командования советскими войсками на Дальнем Востоке. Ер вдали в от Москвы он

пробыл недолго.

В том же году Шикин получил погоны генерал-полковника и был назначен начальником

ГлавПУРа. Это были тяжелые годы для армии, когда командные кадры, особенно связанные с

маршалом Жуковым, подверглись репрессиям. Генерал Шикин сыграл в этом не последнюю

роль. Его называли одним из гонителей Жукова. Генерал Шикин участвовал в заседании

Высшего военного совета первого июня сорок шестого, когда по предложению Сталина Жукова

сняли с должности главнокомандующего сухопутными войсками и решили «вопрос о т. Жукове

передать для дальнейшего рассмотрения в партийном порядке в партколлегию ЦК ВКП/б/».

В сорок девятом Шикина убрали из ГлавПУРа и сделали начальником

Военно-политической академии имени В.И. Ленина. Перевод в академию обычно означает

первый шаг к пенсии. Но Шикина взяли в аппарат ЦК. Задачи были те же — контролировать

кадры. Он быстро вырос в должности — инспектор, заместитель заведующего, первый

заместитель заведующего отделом партийных органов ЦК по союзным республикам. Пока

Шелепин заведовал отделом, Шикин был у него заместителем.

В шестьдесят первом, в период резкого ухудшения отношений с Албанией, Хрущев

командировал Иосифа Шикина послом в Тирану. Но отношения между двумя странами

прервались, посольство было отозвано. Тогда Шелепин взял его первым замом — уже в новый

комитет.

Заместителем председателя комитета партийно-государственного контроля назначили

Павла Васильевича Кованова, который с военных лет работал в отделе пропаганды ЦК,

курировал всесоюзное радио. С должности заместителя заведующего агитпропом его отправили

вторым секретарем ЦК в Грузию, вести воспитательную работу после студенческих волнений в

марте пятьдесят шестого.

Еще одним своим заместителем Шелепин сделал Владимира Ивановича Залужного,

который с пятьдесят третьего года был секретарем ЦК комсомола, курировал отдел рабочей

молодежи и управление делами. Он ушел из комсомола одновременно с Шелепиным в апреле

пятьдесят восьмого и тоже в аппарат ЦК партии, но на меньшую должность — инспектором.

Два года Владимир Залужный был вторым секретарем Кемеровского обкома и охотно принял

прдложение Александра Николаевича опять поработать вместе.

Бывший председатель расформированной Комиссии советского контроля при

правительстве Георгий Васильевич Енютин без работы не остался. Его утвердили

председателем Комитета партийно-государственного контроля Бюро ЦК КПСС по РСФСР и

Совета министров России. Членом ЦК он уже был, его назначили дополнительно заместителем

председателя Совмина РСФСР.

Первым заместителем у него стал еще один опальный чиновник Виктор Михайлович

Чураев, который после войны был первым секретарем Харьковского обкома, потом работал в

аппарате ЦК. Он в пятьдесят девятом году сменил Семичастного на посту заведующего

отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам. Но Хрущев переменился к

нему, и Чураева сослали в российский комитет партгосконтроля. И на этой должности Виктор

Чураев оставался очень влиятельным человеком, секретари обкомов его смертельно боялись.

У него был один недостаток — пристрастие к горячительным напиткам. Рассказывают,

что его жена корила мужа:

— Если бы ты не пил, твои бы портреты носили на демонстрациях.

Комитет партийно-государственного контроля разместился в здании на Ильинке, где

сейчас находится Конституционный суд. На создание комитета партгосконтроля были

организованы всенародные отклики. Целая группа писателей отправила Шелепину письмо,

поддерживая создание «подлинно всенародного контроля, уничтоженного в период культа

личности Сталина»:

«В годы деятельности ЦКК-РКИ рядом с миллионами добровольных контролеров

активно работали советские писатели… Мы считаем себя наследниками этой

драгоценной традиции и готовы принять участие в работе Комитета».

Бывший первый секретарь Калининского обкома комсомола Алексей Николаевич

Лукьянов, учась в Академии общественных наук при ЦК КПСС, защитил диссертацию на тему

«Партийно-государственный контроль в промышленности».

За полгода комитеты были созданы во всех республиках, краях и областях, городах.

Председателем Комитета партийно-государственного контроля Латвии стал Эльмар

Карлович Беман, еще один бывший секретарь ЦК ВЛКСМ, курировавший отдел

спортивно-массовой работы. Его сразу же избрали секретарем ЦК компартии респуболики и

заместителем председателя Совмина Латвии.

Аппараты были небольшие — десять-пятнадцать человек. В городках и районах

назначался один только председатель комитета партгосконтроля. Но он работал с группами,

создаваемыми на общественных началах. Поэтому у представителей комитета власть была

большая. И директоры, и партийные секретари вынуждены были с ними считаться.

В состав союзного комитета вошли: секретарь ВЦСПС, секретарь ЦК ВЛКСМ, который

руководил отделом «Комсомольского прожектора», заместители главного редактора «Правды»

и «Известий» — они выпускали тематические полосы в своих газетах.

Итоги проверки докладывались на заседании комитета. Присутствовали руководители

правительства, министры.

Комитет партийно-государственного контроля мог отстранить от работы любого

работника своим решением или внести такое предложение в ЦК КПСС, если речь шла о

номенклатурном работнике. Менее провинившихся работников штрафовали — на два-три

оклада, это было и позорно, и накладно.

Но главное — требовали от министерств и ведомств немедленно исправить выявленные

недостатки. Министры не смели перечить Шелепину.

Теперь он погрузился в хозяйственные дела.

Двадцать девятого ноября шестьдесят второго года на президиуме рассматривали вопрос

«О реализации решений ноябрьского пленума ЦК КПСС».

Взял слово Шелепин:

— Очень много вопросов возникает, которые связаны и с качеством продукции. У нас по

многим показателям система планирования устарела и особенно на предприятиях легкой

промышленности. Вот сейчас у нас, например, швейных изделий на три миллиарда рублей

лежит на складах, не берут, потому что устарели фасоны, не годятся. Об этом много говорили в

газетах «Правда», «Известия». Там все идет по валу: ботинки, например, не по фасону, а по

весу, если подметка тяжелая сделана, значит предприятию лучше. Я не знаю, какой подход

найти. Это очень большой и сложный вопрос. Я его ставлю в порядке постановки. Может быть,

надо ряд комиссий создать, может быть, Госплану поручить, чтобы они подумали и внесли свои

предложения, потому что это связано и с качеством продукции, но изменения тут надо внести.

Как конкретно, я сейчас не знаю, что предложить…

Руководители великой державы не знали, как наладить производство обуви. Никита

Сергеевич Хрущев, как обычно, поделился дореволюционным опытом:

— В старое доброе время частник — а за границей сейчас каждый магазин — объявлял

бывало весной, когда переходили на летнюю форму, распродажу остатков зимних товаров.

Потому что, во-первых, хранить ему было невыгодно, а во-вторых, устаревал фасон. И тогда со

скидкой продавал. И он выручал деньги, которые пускал в оборот. А иначе они полгода лежали

бы мертвым капиталом. Это торговцы, капиталисты хорошо усвоили, а наши бюрократы этого

не знают, поэтому кончился сезон — валенки на склад и лежат там, а их моль бьет. Это,

товарищи, дело местных партийных организаций. Надо, товарищи, заниматься торговлей.

Ленин говорил, надо учиться торговать.

Теперь его все чаще тянуло на воспоминания. С одной стороны, это естественно для

человека в возрасте. С другой, он инстинктивно сравнивал происходящее с прошлым и не мог

понять, почему сейчас не удается то, что так легко получалось раньше?

— Я работал в Бауманском районе секретарем райкома. Там есть швейная фабрика,

раньше называлась имени Клары Цеткин, наверное, и сейчас так. И вот Бауманский район,

совнархоз и должен собрать конференцию жителей. Что они производят, какие фасоны — вот

надо выставить и начинать производить. Устаревшее, то, что залежалось, надо с уценкой

продавать, только с уценкой, потому что в этом году с уценкой не продашь, на следующий год

большую уценку дашь или выбросишь.

Я помню, бывало, мать ходила, объявляли продажу остатков с уценкой. На платье надо

четыре аршина, а там два аршина, в магазине ему не место, и немножко дешевле продавали. И

покупали люди, которые экономно жили, не имели денег. Так же и с обувью. Один покупает

нового фасона, а другой покупает на полтинник дешевле старого фасона. Он сам понимает, что

старый фасон, но говорит: на работу купил. У нас все это обюрократили. И тут никакая

инструкция не поможет, тут надо браться за дело.

Девятого января шестьдесят третьего года на президиуме ЦК Хрущев опять держал речь

об изменении структуры управления народным хозяйством.

Сообщил, что уезжает на съезд Социалистической единой партии Германии в Восточный

Берлин, сказал:

— На время моего отъезда товарищ Козлов будет вести вопросы, так?

Все согласились.

— Хорошо, — Хрущев пребывал в хорошем настроении. Никто другой не покушается?

— Нет, — сказал Микоян.

— Почему ты все первый говоришь?

В зале засмеялись.

Хрущев продолжал в том же духе:

— Я был в Туркмении, сегодня мне Малин счет показал. Они пишут в счете, что дали мне

какую-то тужурку или жакет. Я жакета не получал (смех в зале). Тут же цену указывают. Затем

они пишут: ковер с портретом Хрущева стоит столько-то (смех), конь стоит столько-то плюс

расходы на транспортировку коня, обеды стоят столько-то. Оформлено все чин чином. Это

возмутительно! Так что имейте в виду, когда пригласят вас на обед, скажите — лучше сам

привезу, дешевле будет стоить (смех), а на обед съел то, что мне на год хватит. Я говорю, счет

счетом, хорошо, я буду отрабатывать, но не мог съесть на такую сумму. Конь — на конном

заводе, он мне не нужен. И на сотню рублей медикаментов! (смех). Я не болел и никаких

медикаментов не ел, а счет мне прислали (смех). Был обед для парламентской индийской

делегации, это тоже на мой счет. Я говорю, я с ними не обедал, я только их принимал,но не

угощал.

— А они там обедали, — уточнил Козлов.

— У меня не обедали. Они в Туркмении обедали — и за мой счет. После войны товарищ

Гречуха — был такой украинский президент, — напомнил Никита Сергеевич, — поехал в

Черновцы и там обнаружил счет на две или три бочки пива, как будто он выпил. А у него язва

желудка, он кроме воды ничего пить может… Я теперь куда приеду, скажу — обедать буду

один. Отдельный обед и отдельный счет. Мясо мне запрещено есть, а там я съел столько, что и

за год не съем…

Михаил Сергеевич Гречуха после войны был председателем президиума Верховного

Совета Украины, потом его переместили на пост первого заместителя главы республиканского

правительства.

Десятого сентября шестьдесят третьего года на президиуме обсуждали вопрос «О лучшем

использовании минеральных удобрений».

Хрущев завел речь о предложении секретаря ЦК Подгорного и заместителя председателя

Совета министров Полянского поднять цены на картофель. И его сразу потянуло на

воспоминания:

— Я помню детство, мы буквально на картошке выезжали. Брали картофелину, пекли или

засыпали немного мукой, чтобы связать эту тертую картошку. У нас большинство людей

уезжали на шахты, в Петербург, Одессу, Ялту, бежали, кто куда мог, потому что прокормиться

не могли жители. Те, которые оставались, только картошкой спасались. Картошка прекрасно

родила. Донбасс жил за счет картошки курской и орловской. Я помню, когда мы с отцом в

Донбассе работали, эту картошку ели, чудесная картошка.

В его устах свойственная немолодым людям ностальгия по ушедшей юности приобретала

политический характер. Он, наверное, и сам не замечал, что из его собственных слов

неоспоримо следовало: раньше было лучше.

— Почему же сейчас картошки нет? — задавался вопросом Хрущев. — Потому что не

стали удобрять. Минеральных удобрений тогда не было, был навоз. Правда, сейчас у нас,

конечно, выросло потребление картошки. Следовательно, нам надо как-то поднять

производство.

— Мы решение приняли, а картошки нет. Товарищи, картошка-то этого не понимает. Как

Подгорный рассказывал, у них один егерь, который организовывал охоту, говорил Кириченко,

когда тот ругался, что на него зверь не идет: зверь же дикий, он бежит куда хочет, а не на

первого секретаря (веселое оживление в зале). Как и картошка, она же решения ЦК не

понимает, ей надо условия создать, тогда она будет расти.

— Вот смотрите, я беседовал с рабочими. Они говорят: лука нет, цингой болеем. Ну, как

это может быть, чтобы лука не было? Шпинат. Вот, говорят, стоит десять копеек по старым

ценам, и теперь тоже десять копеек. Или там сельдерей. Что это? Мелочь. Я же помню, в

Донбассе болгары снабжали. Бывало, у болгарина мать или жена покупают картошку, так он

сельдерея пучок бесплатно дает, потому что это мелочь. Это вот, говорит, мое, бери. А у нас

цены выросли на эту дребедень в десять раз. Ну что за позор? Так что мы будем теперь

приучать людей, что коммунизм, и вы кушайте суп без сельдерея, без петрушки, без укропа?!

Социализм есть, а укропа нет, картошки нет и прочего нет…

Побывав за границей, Хрущев всякий раз возвращался пораженный увиденным. На сей

раз он заговорил о том, что югославские животноводы втрое более экономны советских, у них

на откорм свиней уходит втрое меньше кормов.

— Вот я был на Украине месяца два назад вместе с Подгорным. Он говорит:

откармливаем до ста тридцати килограммов, потому что тогда сало в ладонь. Кто это сало в

ладонь ест? И украинцы не едят. Это старое понятие о сале. А вы посмотрите, что, значит, в

ладонь сало получить, сколько надо свинью откармливать, сколько ее надо содержать? В два

раза больше, чем если откармливать этого поросенка до веса девяносто килограммов, то есть на

бекон. Весь капиталистический мир откармливает свиней только на бекон, потому что это

самое выгодное, и я бы сказал, само приятное для потребления.

Вот я спорил с Подгорным, он не согласился. Говорит, ты уже оторвался от Украины, а

мы тут настоящие, щирые украинцы. Так это растратчики народного богатства! Если бы они

были фермерами, они был пролетели в трубу со своей системой. Я правильно говорию, товарищ

Подгорный?

— В основном, — осторожно ответил Подгорный.

В зале веселое оживление.

— А мне больше и не надо, — задорно заметил Хрущев, — я на большее не претендую.

В зале опять заулыбались. Но Хрущев был настроен отнюдь не благодушно:

— Вот вам, товарищи. Если Подгорный так мыслит, так он же не последний человек в

нашей партии. А сколько у нас таких подгорных? Миллионы.

— Никита Сергеевич, вы мне приписываете, такого не было, — сказал Подгорный.

— Да когда Гарст приехал и узнал о ста тридцати килограммах, он возмутился и сказал,

что будет в ЦК жаловаться Хрущеву.

Новый взрыв смеха.

— Это он насчет минеральных удобрение сказал, что будет жаловаться Хрущеву, —

поправил его Подгорный.

— И по свиньям, — стоял на своем Никита Сергеевич.

— А свиньям, когда ему сказали, он сказал: правильно, продолжал Подгорный. — Потому

что иначе колбасы без сала не сделаешь.

— Я не думаю, что он мог это сказать, — усомнился Хрущев. — Вряд ли кто из

американцев захочет заплатить больше за то, что сало толще, потому что все хотят купить,

чтобы меньше было жира и больше мяса. И вы сами, когда сырое сало едите, так говорите: мне

«с пид черевка». А это как раз от живота и там сало самое тонкое. Верно?

— Верно, — наконец согласился Подгорный.

Хрущев закончил довольно угрожающе:

— Надо сейчас людей, которые у нас в руководстве, обучить, кто не знает, а кто не хочет

учиться, их надо заменять. Другого выхода нет.

Он высказался против повышения цен:

— Товарищи, покамест мы будем по-дурацки поднимать цены на продукты сельского

хозяйства, но не будем заниматься организацией труда и зарплатой, никакие деньги нас не

выручат. Вы, как в бочку бездонную, будете бросать деньги. Вот смотрите, мы подняли цены на

мясо. Ну и что, выросло мясо? Почему? Да порядок остался тот же. Как были убыточные

хозяйства, как были идиоты директора совхозов, так они и остались на месте. Следовательно,

мы только подняли честь его. Тогда убытки его били, поэтому был виден дурак и умный. А

теперь мы дали дураку государственную дотацию в виде поднятия цен, поэтому он вышел в

умные. Но он прибавки не дал.

Никита Сергеевич использовал Шелепина как дубинку в отношениях с другими

руководителями страны. Симпатий Шелепину со стороны товарищей это не прибавляло.

Двадцать третьего декабря шестьдесят третьего года на президиуме Хрущев отчитывал

своих подручных. Досталось и заместителю главы правительства Дмитрию Полянскому.

Хрущев заговорил об оплате труда в сельском хозяйстве и обрушился на Полянского:

— Товарищ Полянский, я с вами не согласен. Это несогласие складывается в какую-то

линию. Вы берете на себя смелую задачу защиты вопроса, которого вы не знаете. В этом тоже

ваша смелость. Но это не ободряет ни меня, ни других. Я полагаться в этих вопросах на вас

очень затрудняюсь. Вы бросаете безответственные фразы.

— Вы меня спрашиваете, я отвечаю. Я вам заявляю, что хлеб для государства и колхозные

продукты дешевле, чем совхозные.

Раздраженный Хрущев повернулся к Шелепину:

— Товарищ Шелепин, вы возьмите справку и суньте в нос члену президиума. Я, прежде

чем ехать, взял справку от ЦСУ. Вы извращаете. Вы не правы.

— Не суйте в нос, — огрызнулся Полянский. — Я человек. Как с вами разговаривать?

Если высказал свое мнение, сразу обострение. Может, отношение такое ко мне?

— Видимо так, я не отрицаю. У меня складывается очень большое недоверие. Я на вас

положиться не могу. Это, может, субъективное дело. Пусть президиум решает. Садитесь на мое

место, я на ваше сяду.

— Не надо волноваться, — стоял на своем Полянский. — И минфин, и госплан показали

цифрами, что от колхозов продукция дешевле.

— Я остро этот вопрос поставил, товарищи. Я Полянского считаю не совсем

объективным. Мы очень остро говорили по пенсионным вопросам. Вы оказались правы или я?

— Почему любой из нас должен войти с предложением обязательно идеальным? —

сопротивлялся Полянский. — Там подписали пять членов президиума помимо секретарей ЦК.

Почему считать, что это товарищ Полянский внес?

— Вы его готовили. Вы у меня создали впечатление настороженности.

— Напрасно такое впечатление сложилось, — резко ответил Полянский. — По одному

факту нельзя судить.

— Не по одному, — угрожающе заметил Хрущев. — Может быть, это возрастное дело, но

я расстраиваюсь, волнуюсь, реагирую. Видимо, пока я не умру, буду реагировать. Ничего с

собой не могу сделать. Казалось бы, мне какое дело. Мне семьдесят лет, черт с вами, делайте

что хотите. Но я коммунист. Пока я живу, пока я дышу, я буду бороться за дело партии…

И чуть позже в разговоре Хрущев добавил:

— Видимо, мне пора на пенсию уходить. Не сдерживаю свой характер. Горячность.

Постоянное недовольство Хрущева носило отнюдь не возрастной характер. Он видел, что

экономическая ситуация в стране ухудшается. Закупки хлеба увеличивались, но урожая все

равно не хватало — ни пищевой промышленности, ни животноводству. Шестьдесят третий год

был особенно неудачным.

С девятого по тринадцатое декабря шестьдесят третьего в Москве заседал пленум ЦК.

Хрущев прочитал обширный доклад «Ускоренное развитие химической промышленности —

важное условие подъема сельскохозяйственного производства и роста благосостояния народа».

В узком кругу высоких партийных руководителей он признался:

— Суровая зима, а затем жестокая засуха нанесли ущерб важнейшим

сельскохозяйственным районам страны… Озимые на миллионах гектаров погибли.

В шестьдесят третьем впервые за границей купили девять с половиной миллионов тонн

зерна, десять процентов урожая. Хрущев, оправдывая закупки зерна за границей, сказал, что

если бы в обеспечении хлебом действовать методом Сталина, то и сейчас хлеб можно было бы

продавать за границу:

— Хлеб продавали за границу, а в некоторых районах люди пухли от голода. Да,

товарищи, это факт, что в сорок седьмом году в ряде областей страны, например, в Курской,

люди умирали с голоду. А хлеб продавали. Партия решительно осудила и навсегда покончила с

подобным методом.

Почему же зерна перестало хватать тогда, когда начался рост сельского хозяйства?

В хрущевские годы страна стала жить лучше. Люди больше ели сахара, рыбы, мяса, чем

до войны. А сельское хозяйство не справлялось.

В середине пятидесятых, в годы хрущевских реформ деревня получила приток рабочей

силы. Сокращалась армия — многие демобилизованные вернулись домой. Разрешили вернуться

в родные места репресированным народам, а это в основном были крестьяне. Немалое число

людей из городов в приказном порядке отправляли в деревни — председателями колхозов и

совхозов, специалистами. В деревню распределяли выпускников сельскохозяйственных

учебных заведений, добровольцев, осваивавших целину. Это, конечно же, сильно укрепило

деревню.

Но к концу пятидесятых люди двинулись в обратную сторону — из деревни. Хрущев

сделал великое дело — освободил крестьянина от крепостничества. С февраля пятьдесят

восьмого крестьяне стали получать паспорта. Этого права они были лишены постановлением

ЦИК и Совнаркома от двадцать седьмого декабря тридцать второго года.

До пятьдесят восьмого года крестьяне могли уехать, только получив справку из

сельсовета или от председателя колхоза. А им запрещали отпускать людей. При Хрущеве

колхозникам, желающим уехать, стали давать временные паспорта. Правда, окончательно право

на паспорт крестьяне получили, только когда двадцать восьмого августа семьдесят четвертого

года появилось постановление ЦК и Совмина «О мерах по дальнейшему совершенствованию

паспортной системы в СССР» (инициатором постановления был министр внутренних дел

Николай Анисимович Щелоков).

Паспорт в руке открыл сельской молодежи дорогу в город, где было комфортнее и

интереснее, где можно было учиться, найти работу по вкусу и жить в приличных условиях.

По старому закону, все молодые люди, выросшие на селе, автоматически в шестнадцать

лет зачислялись в члены колхоза, даже если они этого не хотели. Они бежали из деревни под

любым предлогом. Обычно не возвращались после службы в армии. За четыре последних

хрущевских года, с шестидесятого по шестьдесят четвертый, из деревни в город ушло семь

миллионов сельских жителей.

В принципе сокращение сельского населения — явление нормальное и прогрессивное,

когда является следствием роста экономического прогресса в сельском хозяйстве. Но вот этого

как раз и не было! Советские сельское хозяйство оставалось отсталым, и исчезновение молодых

людей было для него болезненным.

Желание покинуть деревню усиливалось нелепыми хрущевскими идеями, когда крестьян

лишали приусадебного хозяйства, вынуждали сдавать домашний скот, когда взялись укрупнять

колхозы и сселять деревни. Идея у Хрущева была хорошая создать современные агрогорода,

более комфортные, удобные для жизни, а обернулось все разорением привычной жизни.

И, наконец, огромные деньги и ресурсы съедала гонка вооружений. Ракеты, которыми так

восхищался Хрущев, на корню уничтожали экономику.

Хрущев, не зная, что делать, стал требовать более жесткого управления сельским

хозяйством. Создал производственно-территориальные управления сельским хозяйством,

разделил обкомы и крайкомы на промышленные и сельские. Наивно полагал: будут конкретные

чиновники, которые отвечают за сельское хозяйство, будет больше отдача. Количество

чиновников увеличилось вдвое.

Малообразованный первый секретарь попадал под обаяние таких мистификаторов, как

Трофим Лысенко, и следовал их советам. На мартовском пленуме шестьдесят второго Хрущев

предложил заменить травопольную систему земледелия академика Вильямса пропашной, то

есть отказаться от посевов многолетних и однолетних трав, распахать луга и засеять луга и

чистые пары кукурузой.

Под парами (плюс луга) стояли шестьдесят миллионов гектаров. Хрущеву казалось, что

если их засеять — это будет колоссальная прибавка к сельскому хозяйству. А ведь чистые

пары — важнейший путь борьбы с сорняками. Луга нужны для выпаса скота.

Тридцать первого мая шестьдесят второго года постановлением правительства было

принято решение о повышении закупочных цен на животноводческую продукцию. Это должно

было стимулировать колхозы и совхозы, привести к увеличению производства мяса и молока.

Но одновременно росли розничные цены на эти продукты; это вызвало массовое возмущение в

стране и закончилось Новочеркасском.

В шестьдесят третьем году с прилавков исчезли мясо, гречка, белый хлеб, кондитерские

изделия. Зерно спешно закупили за границей.

Погасить в стране недовольство пытались обычными способами. Двадцать пятого апреля

шестьдесят третьего года на заседании президиума ЦК рассматривалась записка секретаря ЦК

по идеологии Леонида Федоровича Ильичева «о заглушении зарубежных радиопередач».

Первым делом решили прекратить выпуск радиоприемников с коротковолновым

диапазоном.

Хрущев распорядился:

— Давайте поручим товарищу Устинову с тем, чтобы с Калмыковым рассмотреть и

разработать вопрос о том, чтобы производить радиоприемники, которые работали бы только на

прием от наших радиостанций.

Валерий Дмитриевич Калмыков возглавлял госкомитет по радиоэлектронике. Комитет

подчинялся Дмитрию Федоровичу Устинову как председателю Высшего совета народного

хозяйства.

— Без коротких волн, — уточнил Косыгин.

— Быстро любители приспосабливают и практически трудно это сделать, — заметил

Борис Николаевич Пономарев.

— Приспосабливают не все, — возразил Хрущев.

— Приспосабливают как раз тогда, когда коротковолновые выпускают, — сказал

Ильичев. — Мы им сами даем возможность.

— Выпустили девять миллионов штук, — с горечью заметил Брежнев.

— Почему это сделали? — грозно спросил Хрущев.

— Было решение прекратить, но не выполнили, — дал справку Ильичев. — Самое главное

возражение было министерства торговли: потребитель не берет без коротких волн. Они же

соображают. Не берут, и затовариваются.

— А надо сократить производство, — отрезал Хрущев.

— Других не будет, эти будут брать, — пренебрежительно бросил Косыгин.

— А давайте посмотрим, — вдруг предложил Хрущев, — может, произвести эти, без

коротких волн, а те заменить. Обратиться к населению. И заменить. Пусть товарищи Устинов и

Шелепин разберутся и, может быть, тогда ответят те люди, которые нарушили решение ЦК и

правительства.

Но все-таки Никита Сергеевич понимал, что одними запретами делу не поможешь,

добавил:

— Надо построить более широкую телевизионную сеть. Надо занять людей разумной

пищей, и тогда люди не будут этого делать. В городах надо перевести радиотрансляцию через

сеть. Я не знаю, может быть, налог увеличить на индивидуальное использование

радиоприемников, а за репродукторы — меньше брать.

— На средних и длинных волнах они меньше поймают, уверенно сказал Косыгин.

— Одним словом, — заключил Хрущев, — надо организовать более разумное

наступление на противника и не давать ему возможностей с нашей стороны, не облегчать ему

возможности вести пропаганду по радио на нашу страну.

— Не подставлять бока, — вставил слово Суслов.

Но Хрущев уже успокоился и довольно разумно добавил:

— Будут некоторые слушать, пусть слушают. Я помню во время войны, бывало, Гречуха,

делать нечего ему, так «вин все знал, что нимцы кажуть» на украинском языке. Он так и

пропадал у радио. Все знали эту слабость.

Никита Сергеевич оглядел собравшихся:

— Что еще? Все?

В последние месяцы своего правления Хрущев увидел, что повернул не туда. Стал

требовать, чтобы колхозами перестали командовать, что сельское хозяйство надо

интенсифицировать, что нужны комплексная механизация, мелиорация и хиимизация сельского

хозяйства.

Николай Луньков, который был послом в Норвегии, вспоминает визит Хрущева в Осло.

Во время прогулки Хрущев, его зять главный редактор «Известий» Аджубей и главный

редактор «Правды» Сатюков ушли вперед. Громыко сказал Лунькову:

— Вы поравняйтесь с Никитой Сергеевичем и побудьте рядом на случай, если возникнут

какие-либо чисто норвежские вопросы.

В тот момент, когда Луньков приблизился, Хрущев оживленно говорил Аджубею и

Сатюкову:

— Слушайте, как вы думаете, что если у нас создать две партии — рабочую и

крестьянскую?

При этом он оглянулся и выразительно посмотрел на Лунькова. Тот понял, что надо

отстать. Луньков на ухо пересказал Громыко то, что услышал. Громыко осторожно сказал:

— Да, это интересно. Но ты об этом никому не говори.

Девятого января шестьдесят четвертого года на президиуме ЦК обсуждали вопрос о

пенсионном обеспечении и других видах социального страхования колхозников. Через полгода

это, наконец, реализовалось в форме закона.

Пятнадцатого июля шестьдесят четвертого года Верховный Совет принял закон о пенсиях

и пособиях колхозникам. Впервые в колхозной деревне появилась система социального

обеспечения крестьян. Сталин-то считал, что колхозникам пенсии ни к чему. Мужчины

получали пенсию в шестьдесят пять лет, женщины в шестьдесят. Хрущев ввел пенсии по

инвалидности и в связи со смертью кормильца, пособия для беременных женщин.

Услышать благодарность за пенсии Хрущеву не довелось, через несколько месяцев его

самого отправили на пенсию.