КАК ПОССОРИЛСЯ НИКИТА СЕРГЕЕВИЧ СО ВСЕМИ ОСТАЛЬНЫМИ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 

Хрущев был человеком фантастической энергии, огромных и нереализованных

возможностей. Но отсутствие образования часто толкало его к неразумным и бессмысленным

новациям, над которыми потешалась вся страна.

А с другой стороны, окружение Хрущева не одобряло его либеральных акций, критики

Сталина, покровительства Солженицыну и Твардовскому, попыток найти общий язык с

Западом, сократить армию и военное производство.

В августе шестьдесят третьего отдыхавший на Пицунде Хрущев пригласил к себе

Твардовского. Александру Трифоновичу позвонил помощник первого секретаря по идеологии

Владимир Семенович Лебедев:

— Так вот я докладывал Никите Сергеевичу. Тот спрашивает: «А он отдыхал в этом году?

А то, может быть, мы бы здесь и встретились?..»

Хрущев прилетел в Пицунду. Он принимал писателей. После обеда попросил

Твардовского прочитать поэму «Теркин на том свете». Много лет Александр Трифонович

пытался ее напечать не разрешали!

«Чтение было хорошее, — записал в дневнике Твардовский, — Никита Сергеевич почти

все время улыбался, иногда даже смеялся тихо, по-стариковски (этот смех у него я знаю очень

приятный, простодушный и даже чем-то трогательный). В середине чтения примерно я

попросил разрешения сделать две затяжки…

Дочитывал в поту от волнения и взятого темпа, несколько напряженного, — увидел

потом, что мятая моя дорожная, накануне еще ношенная весь день рубашка — светло-синяя —

на груди потемнела — была мокра».

Когда Твардовский закончил чтение, раздались аплодисменты. Никита Сергеевич встал,

протянул ему руку:

— Поздравляю. Спасибо.

Твардовский попросил у Никиты Сергеевича разрешения «промочить горло». Он

пододвинул поэту коньяк.

— Налейте и мне, — сказал он, — пока врача вблизи нету».

Дослушав поэму, Хрущев обратился к газетчикам:

— Ну, кто смелый, кто напечатает?

Вызвался Аджубей:

— »Известия» берут с охотой.

На аэродроме Лебедев сказал Твардовскому, что Никита Сергеевич просит дать

возможность прочесть поэму глазами. Его смутили рассуждения насчет «большинства» и

«меньшинства». И по личной просьбе Хрущева Твардовский выкинул вот такие строки:

Пусть мне скажут, что ж ты, Теркин,

Рассудил бы, голова!

Большинство на свете мертвых,

Что ж ты, против большинства?

Я оспаривать не буду,

Как не верить той молве.

И пускай мне будет худо,

Я останусь в меньшинстве.

Хрущев не стал внимать в философский смысл стихов Твардовского, а автоматически

откликнулся на слова о «большинстве» и «меньшинстве». А в меньшинстве не хотел оставаться

даже всесильный первый секретарь ЦК…

У партийных секретарей были личные причины не любить Хрущева. Они жаждали покоя

и комфорта, а Хрущев проводил перманентную кадровую революцию. Он членов ЦК шпынял и

гонял, как мальчишек.

Поэт Андрей Вознесенский пишет о Хрущеве: «Пройдя школу лицедейства, владения

собой, когда, затаив ненависть к тирану, он вынужден был плясать перед ним „гопачок“ при

гостях, он, видимо, как бы мстя за свои былые унижения, сам, придя на престол, завел манеру

публично унижать людей, растаптывать их достоинство».

Вся советская история — это история непрерывной борьбы за власть. У Хрущева были

сильные соперники. Он неустанно сражался с ними и одерживал одну победу за другой.

Он проявил выдающийся талант в борьбе за власть.

Хрущев неоцененный в этом смысле человек. Он был гениальным мастером политической

интриги. Ведь каких людей он как бы играючи убрал — Берию, у которого в руках была

госбезопасность, Жукова, у которого была армия и народная слава! В пятьдесят седьмом году

Никита Сергеевич чуть не в одиночку пошел против президиума ЦК и одолел всех.

За каждой такой операцией стояла большая закулисная работа. Для этого надо было иметь

острый ум и смелость.

Партийная номенклатура помогла Хрущеву получить власть и удержать ее. Но

одновременно первые секретари осознали и собственную значимость. Они скептически

смотрели на Хрущева. Что хотели — исполняли, что им не нравилось — не делали.

На ХХII съезде под давлением Хрущева приняли программу построения коммунизма. Но

всем было ясно, что построить коммунизм нельзя. Партийные секретари не хотели отвечать за

невыполненные обещания. Им нужно было, чтобы Хрущев ответил за все. Так что это было

серьезное противостояние. Или он их. Или они его.

Хрущева товарищи по партии боялись. Он умел внушать страх и в пожилые годы.

Добреньким он никогда не был. Иначе бы не выжил. Но он был человек не злопамятный,

снимал с должности и все. Сталин расстреливал, чтобы не оставались где-то рядом с ним

недовольные и обиженные. А Хрущев никого не добивал, переводил на менее значимые

должности.

Вот его позиция, сформулированная уже на пенсии:

«Мы осудили культ Сталина, а есть ли в КПСС люди, которые подают голос за

него? К сожалению, есть. Живут еще на свете рабы, живут и его прислужники, и

трусы, и иные. „Ну и что же, — говорят они, — что столько-то миллионов он

расстрелял и посадил в лагеря, зато твердо руководил страной“.

Да, есть люди, которые считают, что управлять — это значит хлестать и хлестать, а может

быть, даже захлестывать».

Увидев, что Хрущев «хлестать» их не собирается, все им обиженные утратили страх и

объединились. Никита Сергеевич позволил своему окружению сплотиться против него.

Хрущев совершил много тактических ошибок. Офицерский корпус не принял тех

сокращений, которые он произвел в армии. Хрущев поссорился и с КГБ. Он пренебрежительно

относился к госбезопасности и хотел, в частности, снять с чекистов погоны, превратить комитет

в гражданское ведомство.

После шестидесятого года Хрущев не подписал ни одного представления на генеральское

звание. Некоторые начальники управлений и председатели КГБ республик оказались всего

лишь полковниками. Звание полковника председатель КГБ мог дать своей властью. А

генерала — только решением президиума ЦК, которое оформлялось постановлением Совмина.

Семичастный несколько раз обращался к Хрущеву:

— Никита Сергеевич, неудобно получается. По всем неписаным положениям

председатель КГБ в республике — старший воинский начальник. А он всего лишь полковник.

Рядом министр внутренних дел — генерал.

Хрущев в шутку все переводил. Когда Семичастный опять завел речь о генеральских

погонах, Хрущев его прервал:

— Пойдем обедать!

Зашли в Кремле в комнату, где обедали члены президиума ЦК, рядом со Свердловским

залом. Хрущев говорит:

— Вот пришел председатель КГБ, просит генеральские звания. Я ему могу только свои

генеральские штаны отдать, ну, так он в них утонет.

— Никита Сергеевич, да я же не себе прошу…

Хрущев многих против себя восстановил тем, что руководящий состав КГБ держал в

черном теле. Как и вооруженные силы, когда тысячам офицеров пришлось уйти из армии.

Правда, Хрущев удержался от соблазна и себе звание тоже не повысил в отличие от

Брежнева. Как пришел с войны генерал-лейтенантом, так с двумя звездочками и остался. А его

тоже уговаривали:

— Как же так, Никита Сергеевич, вы верховный главнокомандующий, а мы старше вас по

званию?

— Ничего, — уверенно говорил Хрущев, — я с вами и так управлюсь.

Кончилось это тем, что он умудрился настроить против себя решительно всех. Он

обзавелся таким количеством врагов, что не смог всех одолеть.

Хрущев любил рассказывать во всех подробностях, как именно он убирал своих

соперников. И сплотившиеся против него секретари поступили так, как их учил Никита

Сергеевич. Они воспользовались его отъездом, как это сделал сам Хрущев, готовя отставку

Жукова. Они сговорились с основной массой членов ЦК, как это сделал Хрущев, сражаясь с

Маленковым и Молотовым. И они тоже использовали эффект внезапности, как это сделал

Хрущев, пригласив ничего не подозревавшего Берию на заседание президиума правительства.

И окружение Никиты Сергеевича до последнего не позволило ему понять, что он остался

в полном одиночестве. Газеты, радио и телевидение продолжали восхвалять Хрущева. Улицы

были увешаны его портретами.

Шестнадцатого апреля шестьдесят четвертого года председатель президиума Верховного

Совета СССР Леонид Ильич Брежнев и секретарь президиума Михаил Порфирьевич Георгадзе

подписали указ о присвоении звания Героя Советского Союза Никите Сергеевичу Хрущеву:

«За выдающиеся заслуги перед Коммунистической партией и Советским

государством в строительстве коммунистического общества, укреплении

экономического и оборонного могущества Советского Союза, развитии братской

дружбы народов СССР, в проведении ленинской миролюбивой внешней политики и

отмечая исключительные заслуги в борьбе с гитлеровскими захватчиками в период

Великой Отечественной войны, присвоить товарищу Хрущеву Никите Сергеевичу в

связи с семидесятилетием со дня его рождения звание Герой Советского Союза с

вручением ему ордена Ленина и медали „Золотая Звезда“.

Физически Никита Сергеевич был еще крепок и мог работать. Его помощник Владимир

Лебедев, отдыхая в Барвихе, рассказывал писателю Корнею Чуковскому о Хрущеве:

«Работает с семи часов утра. Читает документы, корреспонденцию. Потом

разговоры по телефонам. Приемы, до семи вечера. Ни минуты свободной. Вообще

можно сказать, что это самая тяжелая жизнь, без малейшего просвета — и врагу не

пожелаю такой. Разве иногда он выезжает на охоту…»

Лебедев говорил и об изумительной памяти Хрущева: «он помнит почти дословно все

документы, которые когда-либо читал, хотя бы десятилетней давности».

Но, вероятно, Никита Сергеевич все-таки что-то почувствовал, недаром хотел вернуть в

политику, а точнее, призвать себе на помощь маршала Жукова. Через семь лет после того, как

Хрущев отправил Жукова в отставку, он вдруг сам позвонил Георгию Константиновичу.

Примирительно сказал:

— Тебя оговорили. Нам надо встретиться.

Помощник Хрущева записал: после отпуска в Пицунде запланировать встречу с

маршалом…

В последних числах сентября в Москву приехал президент Индонезии Сукарно — просить

оружие. В Большом Кремлевском дворце в честь президента был дан обед.

Леонид Митрофанович Замятин, который тогда работал в министерстве иностранных дел,

рассказал мне, что Хрущев на обеде произнес неожиданно откровенную речь.

Старшим на обеде был Подгорный, потому что Хрущев находился в отпуске. Никита

Сергеевич тем не менее приехал, вошел в зал со словами, не сулившими его соратникам ничего

хорошего:

— Ну что, мне места уже нет?

Место, разумеется, сразу нашлось. Хрущев сделал знак Подгорному:

— Продолжай вести.

Но в конце обеда, когда протокольные речи уже были произнесены, Хрущев заговорил:

— Вот интересно. Я недавно приехал из отпуска, а все меня уговаривают, что я нездоров,

что мне надо поехать подлечиться. Врачи говорят, эти говорят. Ну, ладно, я поеду. А когда

вернусь, я всю эту «центр-пробку» выбью.

И он показал на сидевших тут же членов президиума ЦК:

— Они думают, что все могут решить без меня…

Хрущев поступил нерасчетливо в том смысле, что предупредил многих, что их снимет, и

уехал отдыхать. Самоуверенность подвела Хрущева. Его отправили на пенсию раньше, чем он

успел убрать более молодых соперников.

В борьбе за власть ни одна самая громкая и убедительная победа не может считаться

окончательной. Всю свою политическую жизнь Хрущев старательно убирал тех, кто казался

ему опасен, и окружал себя теми, кого считал надежными помощниками. Но в решающую

минуту рядом с Никитой Сергеевичем не оказалось ни одного человека, который бы ему помог.