«С ВАМИ ОНИ ПОСТУПЯТ ЕЩЕ ХУЖЕ»

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 

Тринадцатого октября Хрущев прилетел в Москву на заседание президиума. В

правительственном аэропорту Внуково-2 первого секретаря ЦК и председателя Совета

министров встречал один только председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный.

Дело было не только в том, что Семичастный должен был сменить охрану Хрущева и

вообще проследить, чтобы темпераментный Никита Сергеевич не предпринял каких-то

неожиданных действий. Не всякий решился бы в тот момент оказаться один на один с

Хрущевым. Никита Сергеевич все еще оставался первым человеком в стране, и его боялись.

Семичастный много лет спустя рассказывал, что Брежнев даже предлагал физически

устранить Хрущева — не верил, что им удастся заставить его уйти в отставку.

Не хочется подвергать сомнению слова Владимира Ефимовича, но люди, знавшие

Брежнева, сильно сомневались, что он мог такое сказать — не в его характере.

По другим рассказам в какой-то момент у Брежнева сдали нервы, он расплакался и с

ужасом повторял:

— Никита нас всех убьет.

А вот Семичастный Хрущева не боялся. Чего-чего, а воли, решительности и властности у

Владимира Ефимовича было хоть отбавляй.

Генерал-лейтенант Николай Александрович Брусницын, в те годы заместитель начальника

управления правительственной связи КГБ, вспоминал, как его вызвал Семичастный.

Хрущев еще отдыхал в Пицунде. Семичастный властно сказал, что ему нужно знать, кто и

зачем звонит Хрущеву.

— Владимир Ефимович, — твердо ответил Брусницын, — этого не только я, но и вы не

имеете права знать.

Семичастный тут же набрал номер Брежнева:

— Леонид Ильич, начальник правительственной связи говорит, что это невозможно.

Выслушав Брежнева, Семичастный задал новый вопрос заместителю начальника

управления правительственной связи:

— А что можно?

— Что конкретно надо? — уточнил Брусницын.

— Надо знать, кто названивает Хрущеву.

— Это можно, — согласился Брусницын, — положено иметь такую информацию на

спецкоммутаторе.

— Хорошо. Каждый час докладывайте, кто звонил.

На государственную дачу в Пицунде линия правительственной междугородней ВЧ-связи

шла через Тбилиси. Ее отключили, сославшись на повреждение аппаратуры. Хрущева

соединяли через спецкоммутатор Москвы, так что председателю КГБ немедленно докладывали

о всех телефонных переговорах Никиты Сергеевича…

Семичастный приказал управлению военной контрразведки и в первую очередь особистам

московского военного округа немедленно сообщать ему даже о незначительных передвижениях

войск. Три дня, пока снимали Хрущева, личный состав некоторых оперативных подразделений

КГБ, в первую очередь хорошо подготовленных офицеров 9-го управления, держали на

казарменном положении в полной боевой готовности.

Спустившись по трапу, Хрущев спросил Семичастного:

— Где остальные?

— В Кремле.

— Они уже обедали?

— Нет, кажется, вас ждут.

Хрущев из аэропорта сразу приехал в Кремль и прошел в свой кабинет. В три часа дня

началось заседание президиума. Вошел Хрущев, поздоровался и спросил:

— Ну, что случилось?

Сам сел на председательское кресло и повторил:

— Кто же будет говорить? В чем суть вопроса?

Из всех, кто присутствовал на заседании президиума ЦК, сторону Хрущева занял

только — да и то условно — Анастас Микоян. Остальные яростно атаковали Хрущева. Никогда

в жизни он не слышал таких обвинений.

Шелепин среди прочего сказал, что в угоду Хрущеву его сыну Сергею — молодому

человеку — было присвоено звание Героя Социалистического Труда и присуждена ленинская

премия.

Сергей Хрущев обиделся на Шелепина:

«Александр Николаевич Шелепин постоянно демонстрировал мне если и не

дружбу, то явное дружеское расположение. Нередко он первый звонил и поздравлял с

праздниками, всегда участливо интересовался моими успехами. Мне, конечно,

льстило дружеское отношение секретаря ЦК, хотя где-то в глубине души скрывалось

чувство неудобства, ощущение какой-то неискренности со стороны Шелепина…»

Никита Сергеевич не сразу понял, что его намерены отправить в отставку, оправдывался и

возражал.

Заседание президиума ЦК закончилось поздно вечером. Решили назавтра продолжить

заседание.

Никита Сергеевич отправился к себе на Воробьевы горы. Он еще был первым секретарем

и главой правительства. Но фактически его отрезали от внешнего мира. Об этом позаботился

Семичастный. Никита Сергеевич не смог позвонить ни своей жене, которая лечилась на

чехословацком курорте Карловы Вары, ни дочери Юле в Киев.

Личную охрану первого секретаря Семичастный сменил. Чекисты, которые были обязаны

даже ценой собственной жизни защищать Хрущева, собрали свои вещи и исчезли. Начальник

9-го управления полковник Владимир Яковлевич Чекалов без колебаний подчинился

Семичастному.

Тринадцатого октября, около полуночи, Месяцева вызвали в приемную Брежнева.

Николай Николаевич оделся и из третьего подъезда по улице перешел в первый.

Брежнев сидел в торце длинного стола для заседаний. Косыгин — сбоку. Подгорный —

напротив, рядом с ним расположился Демичев. Вслед за Месяцевым вошел Ильичев.

Брежнев спросил:

— Кто поедет на радио представлять Николая Николаевича на коллегии комитета?

Подгорный предложил:

— Ильичев. Это его епархия. Его хорошо знают.

Ильичева интересовал практический вопрос:

— Хрущев может присутствовать в радиотелевизионных программах или убрать его из

эфира совсем?

— Убрать совсем, — откликнулся Демичев.

— Да, так будет правильно, — согласился Брежнев.

Леонид Ильич напутствовал Месяцева:

— Коля, желаем тебе успеха. На днях встретимся. В случае чего звони.

В ту ночь, вспоминал Месяцев, они с Ильичевым долго плутали по Замоскворечью.

Водитель никак не мог найти здание радиокомитета. Когда все-таки добрались, Ильичев

распорядился собрать членов коллегии. К двум часам они были на месте. Предшественник

Месяцева — Харламов находился в зарубежной командировке и не подозревал о том, что

происходит в Москве.

Ильичев коротко сообщил, что Месяцев назначен председателем госкомитета, а Харламов

будет переведен на другую работу. Секретарь ЦК доверительно объяснил руководству

комитета, что Хрущев совершил крупные ошибки и его судьбу будет решать пленум ЦК.

Месяцев поинтересовался у членов коллегии: может быть, кто-то по принципиальным

соображениям возражает против смещения Хрущева? Среди руководителей радио и

телевидения сторонников Никиты Сергеевича не оказалось. Месяцев всех распустил по домам,

кроме своих заместителей, которых попросил лично просмотреть все программы будущего дня,

чтобы в них не упоминался Хрущев.

Ночь Месяцев провел на новом рабочем месте.

Замы доложили Месяцеву, что вычеркивание Хрущева завершено. Заместитель

председателя по внутрисоюзному вещанию Алексей Архипович Рапохин, тоже бывший

секретарь ЦК ВЛКСМ, провел нового начальника по коридорам четвертого этажа. Зашли в

службу радиоперехвата. Иностранное радио еще не подозревало об отставке Хрущева.

Никита Сергеевич не выдержал давления. Он устал. Промаявшись всю ночь, утром

четырнадцатого октября Хрущев появился на заседании президиума уже готовый подать в

отставку и уйти. Все участники заседания единогласно высказались за то, что Хрущев должен

уйти на пенсию.

В последний раз предоставили слово Хрущеву. Он был подавлен. Говорил:

— Я рад за президиум, что он такой зрелый. Все, что сейчас делается, это победа нашей

партии. Я уйду и драться с вами не стану — идеология и основа у нас с вами одна. Я понимаю,

что это моя последняя политическая речь — лебединая песня. Но пленуме я выступать не буду,

но хотел бы обратиться к пленуму с просьбой.

Ему отказали. На глазах у Хрущева появились слезы:

— Напишите заявление о моем уходе, о моей отставке, я его подпишу. Я полагаюсь на вас

в этом вопросе. Скажите, где мне жить. Если нужно, я уеду из Москвы.

Кто-то откликнулся:

— Зачем это делать? Не нужно.

— Если у вас пойдут дела хорошо, — сказал Хрущев, — я буду только радоваться и

следить за сообщениями газет. Спасибо за совместную работу, за критику.

От имени Хрущева Гришин и Ильичев составили заявление:

«ЦК КПСС

Товарищи члены ЦК КПСС, кандидаты в члены ЦК КПСС, члены Центральной

ревизионной комиссии КПСС!

В связи с преклонным возрастом и учитывая состояние моего здоровья, прошу

ЦК КПСС удовлетворить мою просьбу об освобождении меня от обязанностей

первого секретаря ЦК КПСС, члена президиума ЦК КПСС и председателя Совета

министров СССР.

По изложенным выше причинам я не могу исполнять ныне возложенные на меня

обязанности.

Обещаю Центральному комитету КПСС посвятить остаток своей жизни и сил

работе на благо партии, советского народа, на благо построения коммунизма».

Никита Сергеевич поставил свою подпись.

В тот же день в шесть вечера в Свердловском зале Кремля созвали пленум ЦК. С

докладом выступил секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов, который зачитал заранее

подготовленное обвинительное заключение по делу Хрущева.

Решили прений не открывать — чтобы не давать слова Хрущеву. Никто из членов

Центрального комитета и не попросил слова. Единодушно освободили Хрущева от его

должностей.

На пост первого секретаря предложили Брежнева. Председателем Совета министров

рекомендовали Алексея Николаевича Косыгина, который последние четыре года был одним из

двух первых заместителей Хрущева в правительстве.

Четырнадцатого октября, в течение всего дня, никто новому руководителю радио и

телевидения Месяцеву не позвонил. Он пытался узнать, что происходит на Старой площади, но

в руководящих кабинетах никого не обнаружил. Он подумал, что если вся затея не увенчается

успехом и Хрущев останется, его, пожалуй, ждет тюрьма.

Вторую ночь он тоже провел на рабочем месте. Только утром позвонили из ЦК и сказали,

что посылают указ о назначении Месяцева председателем госкомитета по радиовещанию и

телевидению. В семь вечера его принял Брежнев.

В кабинете нового первого секретаря ЦК КПСС было многолюдно. Помимо Месяцева

присутствовал Степаков, который руководил «Известиями». Все говорили свободно и

раскованно. Брежнев держался дружелюбно, просил не стесняться и в случае необходимости

звонить ему…

Месяцева на ближайшем съезде партии избрали кандидатом в члены ЦК, сделали

депутатом Верховного Совета.

Александр Шелепин вспоминал позднее, что после пленума, на котором Хрущева

отправили на пенсию, все члены президиума ЦК собрались с ним попрощаться. Все стояли.

Никита Сергеевич подходил к каждому, пожимал руку. Когда подошел к Шелепину, вдруг

сказал:

— Поверьте, что с вами они поступят еще хуже, чем со мной…

Шелепин тогда, наверное, только усмехнулся. Но опытный Хрущев не ошибся. Слова

оказались пророческими…

После пленума Шелепин завел в свой кабинет уже снятого с должности хрущевского зятя

Аджубея. Они с давних пор были на «ты». Заказал чаю с неизменными сушками, которые

выпекали специально по заказу управления делами ЦК. Посоветовал Алексею Ивановичу:

— Не уехать ли тебе года на два из Москвы? Полезут ведь иностранцы с интервью. А

потом мы тебя вернем.

Аджубей отказался.

— Ушел бы Хрущев в семьдесят лет на пенсию, — вздохнул Шелепин, — мы бы ему

золотой памятник поставили.

Наверное, ему было несколько неудобно перед Аджубеем: Алексей Иванович неизменно

нахваливал Шелепина тестю.

Для самого Алексея Аджубея все происшедшее было ударом. Он дружил с Шелепиным и

не мог предположить, что тот примет деятельное участие в свержении Хрущева и что его

самого выбросят со всех должностей.

Правдисту Илье Шатуновскому, выпив несколько рюмок, Аджубей незадолго до

октябрьского пленума, недоуменно бросил:

— Вот некоторые полагают, что как только Хрущев сойдет со сцены, мне будет крышка.

А почему? Кто-то захочет отыграться на мне за Хрущева? Но за что?

Никита Сергеевич считал председателя КГБ Владимира Семичастного и его

предшественника Александра Шелепина лично преданными ему людьми. Он действительно

высоко вознес этих молодых людей, но относительно их настроений и планов он глубоко

ошибся…

Может, Шелепин и Семичастный зря приняли участие в свержении Хрущева? Им было бы

лучше, если бы он остался. Не жалели ли потом Шелепин и его друзья, что все это сделали?

Владимир Семичастный:

— Нет. Хрущев к нам хорошо относился, он даже не поверил, когда ему сказали, что мы с

Шелепиным участвовали. Но дело не в этом. Обстановка в стране была такая, что нельзя было

больше этого терпеть. Мы ошиблись с Брежневым, хотя объективно у него все данные были.

Косыгин бы подошел, но он всегда был на вторых ролях. А Брежнев подходил по всем данным.

Вторая роль в партии, занимался космосом, ракетными делами. Симпатичный, общительный…

Свержение Хрущева не вызвало недовольства в стране. Напротив, люди были довольны.

Возникла надежда на обновление и улучшение жизни. Появились молодые и приятные лица.

Старое-то партийное руководство за небольшим исключением представляло собой

малосимпатичную компанию.

Борис Пастернак писал тогда:

И каждый день приносят тупо,

Так что и вправду невтерпеж,

Фотографические группы

Сплошных свиноподобных рож.

Через месяц, на ноябрьском пленуме ЦК, решилась судьба хрущевского зятя.

Председательствовал Брежнев.

— Президиум ЦК, — сказал Леонид Ильич, — рассмотрел вопрос о товарище Аджубее и

принял решение внести на обсуждение пленума ЦК вопрос о выводе товарища Аджубея из

состава членов Центрального комитета за допущенные им ошибки в работе и поведении. Уже

говорили, что в соответствии с уставом этот вопрос должен быть решен путем тайного

голосования. Товарищ Аджубей, имеете ли вы желание выступить по этому вопросу?

— Два слова хочу сказать.

— Пожалуйста, товарищ Аджубей, — Леонид Ильич демонстрировал партийный

демократизм.

Но ни жестом, ни словом он не показал, что они с Аджубеем были на «ты», и еще недавно

Леонид Ильич дорожил хорошими отношениями с хрущевским зятем.

Алексей Иванович пытался найти какие-то аргументы в свою защиту:

— Во-первых, я хотел бы сказать товарищам, что я не присутствовал на первой части

пленума потому, что поздно меня предупредили, а не из неуважения к собравшимся…

Хотел бы также сказать о том, товарищи, что я прошел обычный журналистский путь.

Десять лет работал в «Комсомольской правде», воспитывался без отца, с матерью, кончал

университет заочно, был практикантом, репортером, завотделом, редактором, главным

редактором, а в 1959 году, когда был назначен в «Известия», постарался сделать так, как я мог,

вместе с товарищами, чтобы была интересная газета. Естественно, что в деятельности газеты,

наверное, были недостатки, промахи и даже ошибки. Я только хотел сказать членам

Центрального комитета партии, президиума ЦК, это знают товарищи, что никогда в деле не

использовал свое положение или родственные отношения. Я никогда не огрызался на

критические замечания, мне никогда не приходило этого в голову…

Но его слова не имели никакого значения. Как положено, избрали счетную комиссию,

проголосовали, и Аджубей, уже оставшийся без работы, перестал быть членом ЦК.

Семнадцатого ноября газеты поместили информационное сообщение о пленуме ЦК, там

говорилось и о выводе Аджубея из состава ЦК.

Потом Алексей Иванович сожалел, что неубедительно говорил на пленуме,

сосредоточился на семье, а надо было рассказать об успехах газеты, о том, что почти втрое

увеличился тираж. Да какие бы слова он ни нашел, судьба его была решена. Алексей Иванович

был не только зятем Хрущева. Он стал очень влиятельной фигурой, что вызывало ненависть и

раздражение у партийного чиновничества.

Суслов на пленуме говорил и об Аджубее, назвав его «политически незрелым человеком»:

— Президиуму пришлось принимать меры, чтобы обезвредить развязную и

безответственную болтовню этого гастролера. Президиум Центрального комитета освободил

Аджубея от работы редактора газеты «Известия».

В зале зааплодировали и закричали:

— Правильно!

Больше никого из хрущевского окружения не тронули, все остались при своих партийных

регалиях, даже бывший главный редактор «Правды» Павел Алексеевич Сатюков.

Твардовский, который присутствовал на пленуме, записал в дневнике: «Сатюков был как

маслом облитый, ликовал: меня, мол, снять-то сняли, но не вывели».

В сорок лет Алексей Иванович Аджубей остался без работы. Его никуда не хотели брать,

потом устроили в иллюстрированный журнал «Советский Союз». Печататься он мог только под

псевдонимом.

«Какая драматичная судьба! — писал Анатолий Друзенко, один из его

воспитанников-известинцев. — Пять лет в „Известиях“ — беспрецедентное могущество, ничего

невозможного, заслуженная слава, поклонение, зависть. Последующие двадцать пять (!) —

забвение и безмолвие…»

БРЕЖНЕВ И ШЕЛЕПИН

На этом же пленуме Александр Шелепин получил повышение, вошел в президиум ЦК.

Теперь он воспринимался как один из руководителей страны.

Как же у него складывались отношения с Брежневым?

— Вначале они были едины, — рассказывал Валерий Харазов. — Они даже семьями

встречались, вроде бы дружили, а потом возникли разные мелкие проблемы, оставлявшие,

однако же, неприятный осадок.

Между Брежневым и Шелепиным быстро пробежала черная кошка.

Леонид Замятин:

— Брежневу сначала был нужен сильный человек, который бы имел ключи к КГБ и

поддержал его как лидера партии и государства. Образовался тандем Брежнев-Шелепин. Но

потом Брежнев стал присматриваться к Шелепину. И доброхотов много оказалось, которые о

Шелепине разное рассказывали…

Внешне Брежнев вел себя очень дружелюбно, многозначительно намекал Шелепину, что,

дескать, ты меня будешь заменять во время отпуска или командировок. А потом оставлял на

хозяйстве других. Шелепину не доверял.

Как-то старый друг по комсомолу Вячеслав Кочемасов заехал в ЦК к Шелепину,

поинтересовался, какие у него теперь обязанности? Все думали, что Шелепин будет вторым

секретарем. Шелепин развел руками:

— Постоянных обязанностей у меня нет, есть только постоянные разговоры.

Владимир Семичастный:

— На несколько месяцев Шелепин был выдвинут на вторую роль, Брежнев вручил ему

оргдела, кадры, все самое важное. Шелепин этим занимался. Затем кадры Брежнев передал

новому секретарю ЦК Капитонову и замкнул его на себя. А Шелепину поручил легкую и

пищевую промышленность, финансы.

Ключевым в аппарате ЦК был отдел организационно-партийной работы. Все кадровые

перемещения номенклатуры регулировались этим отделом. Поэтому Брежнев поставил во главе

отдела Ивана Васильевича Капитонова, человека, который ничего не смел сделать без его

ведома.

Очень быстро Шелепин оказался в конфликте с ведущими членами президиума ЦК.

Второго сентября шестьдесят пятого года на президиуме ЦК в конце заседания Брежнев

сказал, что надо обсудить записку первого секретаря ЦК компартии Украины Петра Ефимовича

Шелеста о работе союзного министерства внешней торговли.

Леонид Ильич сразу заметил, что не знал о существовании письма, поскольку находился в

отпуске. Это был сигнал: первый секретарь украинцев не поддержит. Решительно все члены

президиума возразили против предоставления Украине права самостоятельно торговать с

заграницей. Микоян сказал, что еще сорок лет назад был решен вопрос о монополии внешней

торговли и его пересмотр невозможен.

Записка Шелеста стала поводом для политических обвинений. Члены президиума

говорили, что Шелест не только подрывает ленинский принцип монополии внешней торговли,

но и искажает ленинскую внешнюю политику. Заговорили о том, что на Украине слабо ведется

борьба против буржуазного национализма, что республиканское руководство претендует на

особое положение, проявляет местничество, нарушает государственную и плановую

дисциплину.

Поставили Шелесту в вину и то, что вывески на магазинах и названия улиц написаны на

украинском языке. Севастополь город русской славы, а надписи на украинском. На эту тему

высказались Суслов и Косыгин.

Не ожидавший такой реакции, Шелест сказал, что он теперь видит ошибочность своего

письма и готов взять его обратно. Но товарищи по президиуму ЦК не дали ему возможности

избежать проработки.

Микоян добавил:

— Товарищ Шелест, ваш долг, приехав в Киев, сообщить обо всем членам президиума ЦК

компартии Украины, навести настоящую самокритику в связи с той политической ошибкой,

которая вытекает из вашего предложения, и сделать необходимые выводы.

Секретарь по вопросам идеологии, науки и культуры Демичев завел разговор о том, что на

Украине и в самом украинском ЦК вообще процветает национализм и в аппарате ЦК в Киеве

почти не осталось русских.

Еще жестче выступил Шелепин, который сказал, что за политическую ошибку Шелеста

несет ответственность не только он сам, но и Подгорный, который, пользуясь своим

положением второго человека в партии, никому не позволяет вмешиваться в дела Украины.

«Кураторство над Украиной» — это была опасная формула. За «кураторство над

Ленинградом» при Сталине расстреляли члена политбюро Вознесенского и секретаря ЦК

Кузнецова.

Шелепин возмущенно сказал:

— Дело дошло до того, что в Севастополе при вручении награды Черноморскому флоту,

флоту русской славы, все выступления были на украинском языке. В Крыму русских больше,

но передачи по радио, по телевидению ведутся на украинском языке. И вообще украинский

язык насаждается в ущерб русскому. Так что националистическая линия просматривается не

только во внешней торговле, но в политике, в идеологии.

Шелепин потребовал провести пленум ЦК компартии Украины и по-настоящему

разобраться, что происходит в республике. В отличие от других членов президиума он говорил

с цифрами в руках. Как руководитель комитета партийно-государственного контроля он точно

знал, что происходит в республике.

Шелест отверг все обвинения. Зло ответил Шелепину:

— Что касается оргвыводов, то вы не разбираетесь, что делается на Украине. Если вы

хотите созвать пленум, то созывайте и послушайте, что вам там скажут!

Столь же резко отвечал на обвинения Подгорный.

Анастас Микоян увидел в этой атаке на украинское руководство проявление

великодержавного шовинизма. Но потом пришел к выводу, что за этой схваткой стояла

попытка группы Шелепина подорвать позиции влиятельной украинской группы, на которую

первоначально опирался Брежнев.

Подгорный признал, что совершил ошибку:

— Я должен был не рассылать это письмо, а предварительно обсудить его в президиуме.

Брежнев спустил это дело на тормозах. Он примирительно сказал, что сомневается, надо

ли проводить пленум, наверное, достаточно, что члены президиума обменялись мнениями, а

товарищ Шелест все замечания учтет.

Леонид Ильич, с одной стороны, был обеспокоен жесткостью атаки со стороны

Шелепина, а с другой, доволен ослаблением позиций Подгорного. Это развязывало ему руки.

Он не хотел иметь рядом с собой Подгорного в роли полноправного второго секретаря и нашел

ему место председателя президиума Верховного Совета.

Брежнева поначалу считали руководителем слабым, временным. А стране нужна крепкая

рука, вот и думали, что Брежневу придется уступить место более сильному лидеру Шелепину.

— Скоро все переменится. Леня долго не усидит,придет Шелепин. Шурик меня не

забудет, ему без меня не обойтись. Надо только немного подождать.

Аджубей ссылался на своих приятелей по комсомолу — директора ТАСС Горюнова,

заместителя управляющего делами ЦК Григоряна. Однажды даже сообщил, что встречался с

самими Шелепиным.

По словам Аджубея, «Шелепин ни в грош не ставил Брежнева. Да тот по силе характера

не годился и в подметки Шелепину, „железному Шурику“, как называли его в ближайшем

окружении… Многое обещало Шелепину победу в предстоящей схватке с Брежневым. Он к

ней готовился. Однако не учел, что силу ломит не только сила, но и хитрость. И тут ему было

далеко до Брежнева».

Шелепин был моложе и энергичнее Брежнева. Вокруг него группировались в основном

недавние выходцы из комсомола, которые занимали видные посты в органах госбезопасности,

внутренних дел, аппарате ЦК, идеологических учреждениях. Они отзывались о Брежневе очень

небрежно и полагали, что страну должен возглавить Шелепин.

Многие тогда верили, что Брежнев временная фигура, отзывались о нем очень небрежно.

Леонид Замятин:

— Так и Шелепин его воспринимал. Брежнев — работник максимум областного

масштаба, а не руководитель огромного государства, примитивный, две-три мысли связать не в

состоянии, теоретических знаний никаких. Ему все речи писали…

Это было столкновение не только двух личностей. Молодые партийные руководители,

которые свергли Хрущева, быстро обнаружили, что Брежнев их тоже не устраивает. Они ждали

больших перемен в политике, экономике, личной судьбе, а получилось, что они убрали

Хрущева только для того, чтобы Леонид Ильич мог наслаждаться властью.

Николай Егорычев:

— Мы разошлись с тем руководством, которое возглавлял Брежнев, в наших

политических взглядах.

Владимир Семичастный:

— Мы с Шелепиным занимали довольно критическую позицию с момента прихода

Брежнева к власти. Это убеждало его, что мы куда-то рвемся. Его напугало, что операция с

Хрущевым была проведена так тихо и спокойно.

Наверное, у Леонида Ильича возникала неприятная мысль: а вдруг они и нового первого

секретаря захотят убрать, как убрали Хрущева?

Так был ли комсомольский заговор?

Брежнева принято только ругать. Но может быть, он был не так уж плох? Его считают

сравнительно либеральным, мягким, приличным человеком, зла особого он никому не делал.

Может быть, и к лучшему, что Брежнев, а не Шелепин стоял во главе страны?

Люди, которые знали их обоих, говорят, что Брежнев только казался добродушным. Он

мягко стелил, но спать было жестко. Александр Николаевич Шелепин был немногословным,

волевым, организованным, держал себя в руках, не любил расхлябанности. Но едва ли он был

таким уж крутым и жестким, каким его изображали.

Николай Месяцев:

— »Железный» значит, все должен подминать под себя, так? А он был демократичный по

натуре человек. Милый, симпатичный парень. И он не был мстительным. У нас ведь принято:

как попал в беду, так вколачивают в землю по уши. А он не мстил людям.

Николай Егорычев:

— Разговоры, что он был очень крутой, думаю, завели, чтобы его дискредитировать. А не

было этого на самом деле. Он был демократичным и доступным. Я знаю только двух человек в

руководстве страны, которые сами снимали телефонную трубку, Косыгина и Шелепина. К

остальным надо было пробиваться через помощников и секретарей. Причем если Шелепин был

на совещании и не мог разговаривать, он всегда потом сам перезванивал…

Самому Шелепину страшно не нравилось, что его называют «железным Шуриком».

«Я никогда не тяготел к диктаторским методам руководства, — писал он уже будучи на

пенсии. — Считаю себя убежденным демократом, и это хорошо видели товарищи, работавшие

со мной, близко меня знающие на протяжении многих лет».

А мог все-таки Александр Шелепин стать первым человеком в стране?

Его слабым местом считалось отсутствие опыта практической работы. Из комсомола он

перешел сразу в КГБ, а затем в ЦК. Он никогда не руководил каким-то регионом, не занимался

вопросами народного хозяйства.

С одной стороны, он не был своим для первых секретарей обкомов. Говорят, что они бы

его не поддержали. С другой стороны, в областях и краях многие партийные руководители

были выходцами из комсомола. Они с уважением относились к Шелепину. Он был самым

молодым членом политбюро и, возможно, самым умным. Так что у него был шанс стать

первым.

Александр Исаевич Солженицын писал тогда: «Готовился крутой возврат к сталинизму во

главе с „железным Шуриком“…

Шелепин представлялся Солженицыну монстром: «Железный Шурик» не дремлет, он

крадется там, по закоулкам, к власти, и из первых его движений будет оторвать мне голову».

Александр Яковлев:

— Шелепин не глупый был человек, с хорошим образованием. Способный, но догматик.

На секретариате ЦК однажды он выступил в защиту Лысенко. Тошнехонько было его слушать.

У Шелепина было сложное отношение к Сталину. На посту председателя КГБ он многое

сделал для процесса реабилитации незаконно осужденных. Он безусловно осуждал репрессии

тридцать седьмого года. Но за остальное, по мнению Шелепина, особенно за победу над

Германией, Сталин достоин глубокого уважения. Тут он радикально расходился с Хрущевым.

Леонид Замятин:

— Александр Николаевич был своего рода сталинистом. Получилось, что Хрущев, когда

начал борьбу со сталинизмом, оперся на человека, который был против самого Хрущева.

Александр Яковлев:

— Он был прожженный сталинист, андроповского типа, может быть, даже жестче. А

положительное в нем было то, что он говорил: начинать обновление надо с партии, чтобы

аппарат вел себя прилично. Мне нравилось, что он говорил о привилегиях как о заболевании

партийно-государственного аппарата…

Шелепин настаивал на том, чтобы в партийных документах акцентировался классовый

подход, требовал давать отпор империализму и добиваться взаимопонимания с маоистским

Китаем. Интеллигенция и даже часть аппарата ЦК боялись его прихода, считая, что это станет

возвращением к сталинским порядкам.

Шелепин (да и Семичастный) с его характером и решительностью внушал страх не только

самому Брежневу, но и многим другим высшим чиновникам, вцепившимся в свои кресла. Им

куда больше нравился Брежнев с его основополагающим принципом: живи и давай жить

другим.

Говорят о том, что Шелепин возражал против решений ХХ съезда, требовал жестких мер

в экономике.

Валерий Харазов:

— Это не так. Он был сторонником того, чтобы открыть частные парикмахерские,

часовые мастерские. Считал глупостью ликвидацию промкооперации… А то еще был период,

когда выпускали только большегрузные автомобили, а возили на них три ящика. Но была

линия, и никто не хотел от нее отходить. А он понимал: это глупость…

Шелепин представлял молодую, образованную часть аппарата, которая пришла на

государственные должности после войны. Она исходила из того, что экономика нуждается в

обновлении, в реформах и прежде всего в технической модернизации. Она хотела

экономических реформ при жесткой идеологической линии. Это примерно тот путь, который

избрал Китай при Дэн Сяопине. Молодые партийные руководители поддерживали Косыгина и

Шелепина. Если бы Шелепин возглавил страну, страна пошла бы, условно говоря, по

китайскому пути.

Характер Шелепина проявился во время одной знаменитой истории с большими

последствиями.

«Комсомольская правда» в июне шестьдесят пятого года опубликовала невиданно резкую

статью писателя Аркадия Сахнина «В рейсе и после», в которой расписала художества

обласканного властью генерального капитан-директора Одесской китобойной флотилии Героя

Социалистического Труда Алексея Соляника, чье имя гремело по всей стране.

Он руководил флотилией из трех десятков судов-китобойцев, тогда еще промысел китов

не был запрещен.

Соляник оказался и самодуром, и хамом, и занимался фантастическими по тем временам

махинациями. Флотилия вела промысел в тропиках, в тяжелых условиях, моряки болели и

умирали, их тела замораживали и доставляли в порт только после окончания промыслового

рейса.

Главным редактором «Комсомольской правды» был известный журналист и поэт Юрий

Петрович Воронов, он очень хорошо вел газету — смело и интересно. Первым замом главного

был Борис Дмитриевич Панкин, еще один талантливый редактор и еще более смелый человек.

Они вдвоем и решили опубликовать статью Сахнина.

Борис Панкин потом вспоминал, что они учитывали и настроения Шелепина, который по

старой привычке опекал «Комсомольскую правду».

«Больше всего на свете, — писал Панкин, — Шелепин боялся идеологической ереси. Но

считал, что питательной почвой для нее является реальное зло — бюрократизм, коррупция,

своевластие партийных и советских вельмож. С этим он призывал бороться не на жизнь, а на

смерть. Прущая наверх „днепропетровская мафия“ была для него олицетворением многих из

этих зол. Все это делало Шелепина естественным нашим союзником».

Флотилия Соляника была приписана к Одессе, и руководство Украины возмутилось,

потребовало наказать газету. Председатель президиума Верховного Совета Украины Демьян

Сергеевич Коротченко твердо сказал руководителям Одесского обкома:

— Статья лживая. В обиду мы Соляника не дадим. Из этого и исходите.

Бюро обкома приняло решение:

«Целый ряд фактов в указанной статье изложен необъективно, а в отдельных

случаях рассчитан на сентиментальную слезливость обывателя. Героический труд

коллектива коммунистического труда освещен как рабский труд подневольных

людей.

Товарищ Соляник заслуживает суровой критики, но делать это такой ценой, как

сделала газета, не нужно и вредно. Это привело к дезинформации общественного

мнения как у нас в стране, так и за рубежом».

В Москве за Соляника вступился и самый влиятельный выходец с Украины член

президиума ЦК Николай Викторович Подгорный. С его мнением вынужден был считаться и

Брежнев.

Секретарь ЦК КПСС, отвечавший за идеологию, Михаил Андреевич Суслов поручил

отделу пропаганды и Комитету партийного контроля разобраться и доложить.

Отдел пропаганды, которым руководил Александр Николаевич Яковлев, изучил всю

ситуацию с флотилией, привлек прокуратуру и составил служебную записку: за исключением

некоторых мелочей статья правильная.

КПК поддержал эти выводы. Первый заместитель председателя КПК Зиновий Сердюк, в

прошлом секретарь компартии Украины, не очень любил новое киевское начальство, поэтому

не горел желанием наказывать газету.

В Одессу отправился ответственный контролер КПК Самойло Алексеевич Вологжанин.

Он, как и Шелепин, был убежденным партийцем и ненавидел таких «перерожденцев», как

Соляник.

Самойло Вологжанин выяснил, что Соляник присваивал деньги, которые выделялись ему

на закупку продовольствия для моряков. Зато щедро оделял подарками сильных мира сего в

Одессе, Киеве и Москве. Так что покровителей у него оказалось предостаточно. Вологжанин

представил соответствующую справку Сердюку.

Зиновий Тимофеевич прочитал и сказал:

— В таком виде информация не пойдет. Товарищ Подгорный выразил недовольство

вашей работой. Недоволен и первый секретарь ЦК компартии Украины товарищ Шелест.

Но Вологжанин был человеком принципиальным и отказался переделывать справку. Его

поддержал и помощник Сердюка Стефан Могилат, который спустя почти четыре десятилетия

рассказал, как все это было. Сердюк подписал справку, и ему стало плохо. Его уложили на

диван в комнате отдыха, дали валидол.

Через четыре месяца, в октябре шестьдесят пятого, вопрос обсуждался на секретариате

ЦК. Председательствовал Суслов. Первому он дал слово Алексею Солянику.

Тот говорил, что статья в «Комсомолке» — это клевета, подрыв авторитета руководства,

оскорбление коллектива… Требовал наказать газету и тех, кто ее поддерживает.

Вдруг открылась дверь, и появился Брежнев. Леонид Ильич никогда не приходил на

заседания секретариата — это не его уровень. Он председательствует на политбюро. Брежнев

молча сел справа от Суслова. И стало ясно, что генеральный секретарь пришел поддержать

Соляника. Известно было, что у Брежнева особо тесные отношения с украинским

руководством.

Все выступавшие осудили выступление газеты и поддержали Алексея Соляника. А

относительно записки отдела пропаганды ЦК дипломатично говорили: отдел не разобрался, не

глубоко вник. Обсуждение шло к тому, чтобы наказать газету и реабилитировать Соляника.

И тут слово взял Александр Шелепин, тогда еще секретарь ЦК и член политбюро:

— У нас получилось очень интересное обсуждение. Но никто не затрагивал главного

вопроса: а правильно в статье изложены факты или не правильно? Если неправильно, то

давайте накажем и главного редактора «Комсомолки» и тех, кто подписал записку. А если

факты правильные, то давайте спросим у товарища Соляника: в состоянии он руководить делом

или нет? У него во флотилии самоубийство, незаконные бригады… Давайте решим главный

вопрос.

В зале заседаний секретариата наступила гробовая тишина. Все растерялись, потому что

Шелепин был еще в силе и его слово многое значило. Его возмущение не было наигранным.

Александр Николаевич искренне ненавидел коррупцию и бюрократизм советского аппарата.

Тут, как ни в чем ни бывало, заговорил Суслов. Его выступление было шедевром

аппаратного искусства:

— Вопрос ясен. Правильно товарищи здесь говорили, что товарищ Соляник не может

возглавлять флотилию.

Но никто этого не говорил! Все, кроме Шелепина, наоборот, пытались его защитить!

— Здесь звучали предложения исключить товарища Соляника из партии, — продолжал

Суслов, — но этого не надо делать.

Опять-таки никто этого не говорил!

— Вместе с тем мы не можем допустить, чтобы существовали незаконные бригады, —

гневно говорил Суслов.

И карьера Соляника закончилась. Его сняли с должности, по партийной линии объявили

ему строгий выговор с занесением в учетную карточку.

Потом выяснилось, что Соляник незаконно продавал изделия из китового уса в Новой

Зеландии, Австралии, привозил из-за границы дорогие ковры и дарил их членам политбюро

компартии Украины. Московских начальников он тоже не обделил вниманием. Суслов и

Шелепин обо всем этом уже знали. Брежнев понял это и не выступил в защиту Соляника, хотя

пришел, чтобы его спасти. Промолчал.

Заседание закончилось. Все стали выходить. Брежнев подозвал к себе Яковлева и главного

редактора «Комсомольской правды» Юрия Петровича Воронова. Мрачно сказал им:

— Критиковать критикуйте, но не подсвистывайте!

То есть он свое отношение все-таки высказал.

Зиновия Сердюка вызвал к себе Подгорный и велел писать заявление о выходе на пенсию.

Причина? Близость к Хрущеву и «избиение кадров».

В «Комсомольской правде» исход секретариата ЦК восприняли как победу и отметили ее

распитием горячительных напитков. Вероятно, поспешили.

Через несколько месяцев главному редактору «Комсомолки» Юрию Воронову

предложили должность заместителя главного редактора «Правды». Это выглядело

повышением, и Воронов не мог отказаться. Но в решении политбюро было написано другое:

назначить ответственным секретарем — это было на ступеньку ниже и означало наказание за

историю с Соляником. Вскоре Воронова сослали корреспондентом «Правды» в Берлин, и ему

долго не разрешали вернуться в Москву.

Тут уж Шелепин ничего не мог поделать. Идеологические кадры не были в его ведении.

Правда, «Комсомолке» повезло: новым главным назначили Бориса Панкина. Он умудрялся

как-то и ладить с партийным и комсомолським начальством, и делать интересную газету в

самые трудные времена.

Юрия Воронова в брежневские времена несколько раз пытались назначить то

заместителем главного редактора «Литературной газеты», то главным редактором

«Литературной России», но представления тормозились в ЦК. Из берлинской ссылки его

вернул Горбачев и назначил заведующим отделом культуры ЦК. Говорили, что он помнил

Воронова еще по комсомольским годам. Потом из аппарата ЦК перевел главным редактором

«Литературной газеты».

Воронова сопровождала репутация смелого, даже отчаянного редактора. Но литгазетовцы

были разочарованы. Воронов оказался куда осторожнее своего предшественника Александра

Борисовича Чаковского, отправленного на пенсию. Видимо, годы опалы оставили след.

Журналисту, потребовавшему объяснений, почему снята его статья, Воронов снисходительно

сказал:

— Вы этого, разумеется, не можете знать. Но я-то точно знаю, что именно каждый из

членов политбюро может вычитать в этой статье…

Бывший член политбюро Вадим Медведев вспоминает, как, перебравшись из Ленинграда

в столицу, он обнаружил, что в центральных органах власти, в правительстве и в аппарате ЦК,

было поразительно мало москвичей. Тон задавали напористые провинциалы из разных кланов.

Это было не случайностью, а результатом продуманной кадровой политики.

Причем Брежнев не любил столичных жителей, потому что среди них оказалось много

сторонников Шелепина.

На ключевые должности Брежнев расставлял тех, кого знал много лет и кому доверял.

К власти пришла брежневская южная когорта, которую знающие люди делили на разные

группы — днепропетровскую, молдавскую и казахстанскую — в зависимости от того, где тому

или иному чиновнику посчастливилось поработать с Леонидом Ильичом. В особом фаворе

были те, кто познакомился с Брежневым еще в годы его юности и молодости, когда он начинал

свою карьеру в Днепропетровске.

В «днепропетровский клан» входили будущий ГЛАВА правительства Николай Тихонов,

заместитель главы правительства Игнатий Новиков, управляющий делами ЦК КПСС Георгий

Павлов, министр внутренних дел Николай Щелоков, первый заместитель председателя КГБ

Георгий Цинев. Они все даже окончили одно и то же учебное заведение — Днепропетровский

металлургический институт. А в соседнем Днепродзержинске вместе с Брежневым заканчивал

металлургический институт его будущий помощник Георгий Цуканов. Все это были преданные

Брежневу люди, его надежная команда.

И в Москве невесело шутили, что история России делится на три этапа — допетровский,

петровский и днепропетровский.

Брежнев не забывал старых знакомых, помогал им, он вообще обладал завидным даром

поддерживать добрые отношения с нужными людьми, и они ему преданно служили.

Он стал вводить в руководство новых людей — в качестве противовеса «комсомольцам»

Шелепина. Так секретарем ЦК по сельскому хозяйству в шестьдесят пятом году стал Федор

Давыдович Кулаков, который своим возвышением был обязан только Брежневу.

А Леонид Ильич нуждался в поддержке, особенно в первые годы, пока его позиции не

окрепли. Ему ведь понадобились годы на то, чтобы убрать из политбюро сильные и

самостоятельные фигуры. Только тогда он смог успокоиться. А до того постоянно ждал

подвоха от товарищей по партии. Он же помнил, как легко удалось снять Хрущева.

Зачем же, интересно, Шелепин противопоставлял себя остальным членам партийного

руководства?

Владимир Семичастный:

— Он больше противопоставлял себя Брежневу. А почему резко выступал? Да по-другому

нельзя было пробить вопросы. Там надо характер показывать.

Характер у Шелепина был резкий, лавировать он не умел. В отличие от Брежнева,

который никогда не горел на службе, Шелепин вкалывал. Члены политбюро стали его

сторониться, чувствуя, что он в опале, что Леонид Ильич к нему плохо относится.

Чем же Брежнев был лучше Шелепина? У Брежнева была завидная биография — работал

на заводе, воевал, прошел целину, был первым секретарем обкома, первым секретарем в

Молдавии, в Казахстане. Он наладил хорошие отношения с военными и промышленниками.

Это имело значение.

А у Шелепина в послужном списке — комсомол, КГБ и комитет

партийно-государственного контроля. Это не те должности, которые прибавляют друзей.

Партийного контроля боялись еще больше, чем КГБ. Шелепин был человеком с характером:

строгий, по долгу службы суровый. А рядом улыбающийся симпатичный Леонид Брежнев,

который умел ладить с людьми.

Николай Месяцев:

— Молодой Брежнев — уважительно относящийся к людям, добрый, умный, красивый

парень. Не только женщины от любви к нему трещали по всем швам, но и мужчины в него

влюблялись. Но когда он почувствовал, что такое власть, он стал другим человеком. Слаще

власти ничего нет и быть не может.

Леонид Ильич видел, что должность председателя Комитета партийно-государственного

контроля дает Шелепину слишком большую власть, и ловким ходом предложил этот комитет

расформировать.

Шестого декабря шестьдесят пятого года на пленуме ЦК Брежнев поставил вопрос о

преобразовании комитета:

— Сейчас органы контроля называются органами партийно-государственного контроля.

Это не совсем точное название. Оно недостаточно полно отражает тот факт, что контроль в

нашей стране является народным. Поэтому будет правильным преобразовать эти органы и

назвать их органами народного контроля…

Это был ловко-демагогический ход. Кто решился бы возразить Леониду Ильичу?

— Не вызывает ли это сомнений у членов ЦК? — вопрошал Брежнев на пленуме.

В зале раздались голоса:

— Все ясно.

— Кто желает выступить по этому вопросу?

Желающих не нашлось. Единогласно проголосовали за преобразование комитета.

Пугавший Брежнева центр силы исчез.

— Товарищи, — продолжал Леонид Ильич, — мы считаем, что председатель комитета

народного контроля не должен быть по положению секретарем ЦК и заместителем

председателя Совета министров.

Зал согласился.

— В связи с этим, — изящно завершил Брежнев свою интригу, — не имеется в виду

оставлять товарища Шелепина председателем комитета народного контроля. Товарищ Шелепин

будет работать секретарем ЦК. Вопрос об освобождении его от обязанностей заместителя

председателя Совета министров СССР будет решать сессия Верховного Совета, которая завтра

начнет свою работу. Это правильно, товарищи?

Зал поддержал Брежнева.

Александр Николаевич Шелепин утратил полномочия, которые фактически делали его

вторым по влиянию человеком в президиуме ЦК. Но всем казалось, что Шелепин — ключевой

человек в партийном аппарате.

— Я пришел на работу в ЦК в шестьдесят шестом году, рассказывал Наиль Бариевич

Биккенин, который со временем стал главным редактором журнала «Коммунист». — Тогда еще

окончательно не было определено, кто же станет лидером Брежнев или Шелепин. Это я сразу

почувствовал: любой первый секретарь обкома, приходивший к Шелепину, обязательно шел и к

Брежневу. И наоборот.

Михаил Степанович Капица, который со временем станет заместителем министра

иностранных дел, вспоминал, как в январе шестьдесят шестого года в Ханой отправили

делегацию. Поездка была секретной.

Делегацию возглавлял Шелепин, который, как казалось Капице, занимал второе место в

партийной иерархии, с ним поехали секретарь ЦК Дмитрий Федорович Устинов, отвечавший за

вооружения и оборону, и генерал Владимир Федорович Толубко, тогда первый заместитель

главнокомандующего ракетными войсками стратегического назначения.

«Времени до поездки оставалось мало, — вспоминал Капица, — и мы часто работали

вместе с Шелепиным, который требовал подготовить весомые директивы, яркую речь на

приеме.

Шелепин был взвинчен, потому что как раз в это время западные разведки и печать

ежедневно подбрасывали вымыслы о том, что он намеревается отстранить Брежнева и стать во

главе партии и государства.

Брежнев заходил в кабинет Шелепина, и они обменивались мнениями о предстоящем

визите Брежнева в Монголию и Шелепина — во Вьетнам.

Я вспоминаю сейчас об этом, и в голову приходит мысль, что эти одновременные поездки

не были случайными: Брежнев, который побаивался Шелепина, не хотел оставлять его в

Москве во время своего отсутствия. В СССР уже испытывалась практика устранения

руководителей во время их отсутствия в столице…

В Ханое перед ужином ко мне подошел прикрепленный к делегации вьетнамец и

предложил подать на ужин лягушек. Он поведал, что недавно Фидель Кастро прислал Хо Ши

Мину лягушек, так называемых «быков», весом в пятьсот граммов.

Хо Ши Мин распорядился запустить их в пруд у дворца президента. Но по ночам лягушки

поднимали такой бычий рев, что Хо Ши Мин распорядился поскорее отправить их на кухню.

Предложение мне понравилось. Шелепин и Устинов спросили, что за необычное блюдо им

подали, я пояснил, что это — полевая курочка (так зовется блюдо в Китае).

Все остались довольны ужином. Но когда мы вернулись в кабинет посла И.С. Щербакова,

я проговорился, что мы ели; посол спокойно подтвердил: поужинали мы кастровскими

лягушками… Поле этого Шелепин при встречах всегда жаловался, что я его лягушками

накормил…

По пути из Ханоя в Москву мы сделали остановку в Иркутске, чтобы подождать прилета

из Улан-Батора Брежнева и возглавляемую им делегацию, в которую, в частности, входили

член политбюро, первый секретарь компартии Казахстана Кунаев, министр иностранных дел

Громыко и министр обороны Малиновский.

Тогда-то состоялась известная «вечеря», во время которой Шелепин жаловался, что на

него, дескать, возводят напраслину, что он вовсе не стремится узурпировать власть и стать

руководителем партии и государства, что он искренне поддерживал и поддерживает Леонида

Ильича…»

Брежнев и его сподвижники оказались хитрее в политике, чем Шелепин и его друзья.

Николай Месяцев:

— Они переиграли нас. Мне во время поездки в Монголию Цеденбал говорит: «Что вы

себя ведете как дети? Вам, как курам, головы отвернут». Что они и сделали. В политике нельзя

ходить в рубашке нараспашку.

Шелепинское окружение даже предупреждали, что готовится расправа. Один певец

пришел к Николаю Месяцеву, вывел его будто бы погулять и на улице по-дружески рассказал,

что накануне пел на даче у члена политбюро Андрея Павловича Кириленко, очень близкого к

Брежневу. И случайно услышал, как Кириленко кому-то говорил: «Мы всех этих молодых

загоним к чертовой матери». Дескать, имейте в виду…

Шелепинскую команду подслушивали, хотя Семичастный был председателем КГБ.

Николай Месяцев:

— Мне рассказали, что помимо той службы подслушивания, которая подчиняется

Семичастному как председателю КГБ, есть еще особая служба, которая подслушивает и самого

Семичастного. Я Владимиру Ефимовичу об этом сообщил. Он говорит: «Этого не может быть!»

А я говорю: может…