ЗАДАНИЕ ДЛЯ ЗОИ КОСМОДЕМЬЯНСКОЙ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 

Имя Шелепина страна впервые услышала, когда ему было всего двадцать четыре года.

Осенью сорок первого в столице, к которой вплотную придвинулся фронт, секретарь

московского городского комитета комсомола по военной работе Александр Шелепин отбирал

добровольцев для партизанских отрядов, для диверсий в тылу врага.

Сам он, к слову, не воевал в ту лихую годину. Несколько месяцев провел на финской

войне — заместителем политрука, комиссаром эскадрона, а в Великой Отечественной не

участвовал, за что потом подчиненные по КГБ будут его упрекать: других отправлял в бой, а

сам отсиживался в Москве. Впрочем, среди руководителей нашей страны фронтовиком был,

пожалуй, только Брежнев. Он действительно прошел всю войну, не на передовой, конечно, а в

политотделе, но в действующей армии, так что рисковал жизнью. Остальные члены политбюро

нужнее были в тылу — на партийной или комсомольской работе.

К Шелепину пришла проситься в партизаны ученица 201-й московской школы Зоя

Космодемьянская. Он не сразу определил ее в отряд. Ему показалось, что она боится, что не

сможет провести операцию, и он ей отказал. А потом все-таки включил Зою в отряд.

Судьба Зои была ужасной. Сделать она фактически ничего не успела — немцы ее сразу

поймали и как поджигательницу в первых числах декабря сорок первого казнили.

Посмертно ей присвоили звание Героя Советского Союза. Ее трагическая судьба так

потрясла людей даже в те суровые времена, что на смерть девушки откликнулась вся страна.

Зоя стала символом стойкости и мужества.

Совсем не официозная поэтесса Маргарита Алигер написала получившую громкую

известность и удостоенную сталинской премии поэму «Зоя», патетически воспев в ней в духе

тех лет и секретаря горкома комсомола Александра Шелепина:

Октябрьским деньком, невысоким и мглистым, В Москве, окруженной немецкой

подковой, Товарищ Шелепин, ты был коммунистом

Со всей справедливостью нашей суровой…

Ты не ошибся в этом бойце, Секретарь Московского Комитета…

Это уже была всесоюзная слава, сыгравшая свою роль в его комсомольской карьере. Хотя

много позже некоторые историки и писатели косвенно поставят ему в вину гибель Зои.

На самом деле все началось с приказа Ставки Верховного главнокомандования N 0428 от

семнадцатого ноября сорок первого года, подписаного Сталиным и начальником генерального

штаба маршалом Шапошниковым:

«Опыт последнего месяца войны показал, что германская армия плохо

приспособлена к войне в зимних условиях, не имеет теплого одеяния и, испытывая

огромные трудности от наступивших морозов, ютится в прифронтовой полосе в

населенных пунктах.

Лишить германскую армию возможности располагаться в селах и городах,

выгнать немецких захватчиков из всех населенных пунктов на холод в поле, выкурить

их из всех помещений и теплых убежищ и заставить мерзнуть под открытым небом —

такова неотложная задача, от решения которой во многом зависит ускорение разгрома

врага и низложение его армии.

ПРИКАЗЫВАЮ5 н
:

1. Разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на

расстоянии 40-60 км в глубину от переднего края и на 20-30 км вправо и влево от

дорог.

2. Для уничтожения населенных пунктов в указанном радиусе немедленно

бросить авиацию, широко использовать артиллерийский и минометный огонь,

команды разведчиков, лыжников и подготовленные диверсионные группы,

снабженные бутылками с зажигательной смесью, гранатами и подрывными

средствами…

3. При вынужденном отходе наших частей на том или другом участке уводить с

собой советское население и обязательно уничтожать все без исключения населенные

пункты, чтобы противник не мог их использовать…

Ставке каждые три дня отдельной строкой доносить, сколько и какие населенные

пункты уничтожены за прошедшие дни и какими средствами достигнуты эти

результаты».

Невероятно жестокий приказ! Сжигать дома и уничтожать целые деревни на своей (не

вражеской!) территории — такое военные не могли придумать. Это явно была сталинская идея.

И когда он диктовал этот приказ, его мало волновало, что немцы-то в любом случае организуют

себе ночлег, а вот крестьянские семьи, лишившись дома, не переживут трудную военную зиму.

Именно этот сталинский приказ и привел к трагической гибели московской школьницы

Зои Космодемьянской.

Недостатка в добровольцах, готовых отправиться в тыл врага и исполнить волю вождя, не

было. Московская молодежь не щадила себя.

Зою Космодемьянскую взяли в воинскую часть N 9903, командовал ею майор Спрогис

(см. «Московский комсомолец», 8 декабря 2001). В Кунцево, в помещении детского сада,

вчерашних школьников наскоро готовили к диверсионной работе. Учили самому

элементарному: стрелять, закладывать взрывчатку.

Обычно полный курс проходили за десять дней. И это-то был ничтожно короткий срок, а

группу Зои сочли готовой к заброске в тыл врага всего через четыре дня! Это было преступное

решение. Отправить на сложнейшее задание необученую молодежь — значит 085 н заведомо обречь

ее на гибель. Никакой военной необходимостью эти жертвы не оправдывалось. Но такова была

воля вождя, и командиры спешили отчитаться об исполнении сталинского приказа.

Скажу сразу, что Шелепин к этому не имел никакого отношения. Мобилизованные

комсомолом юноши и девушки поступали в полное распоряжение военных и чекистов. Они так

варварски распорядились судьбами московской молодежи.

Группа получила приказ поджигать населенные пункты, занятые немцами, хотя уже было

известно, что отправленные в тыл врага неопытные диверсанты действуют неумело и быстро

попадают в руки немцев.

Как и следовало ожидать, местное население возненавидело людей, сжигающих их дома,

и сдавало их немцам. Подмосковные крестьяне, хватавшие переодетых в штатское диверсантов,

не были предателями. Они спасали свои семьи от неминуемой смерти. Зима в тот год выдалась

особенно холодной. Они же не знали, что дома сжигаются по личному приказу любимого

вождя, товарища Сталина.

Немецкая полевая жандамерия пойманных диверсантов после недолгого допроса вешала.

Казнь совершалась публично. На грудь прикрепляли фанерную табличку с надписью

«поджигатель» на двух языках.

Двадцать третьего ноября зоина группа перебралась на занятую немцами территорию

возле Наро-Фоминска. Пять дней они двигались в сторону деревни Петрищево. Считалось, что

они должны были разложить костры, чтобы помочь нашим самолетам-разведчикам точнее

установить линию фронта. Потом — что им дали приказ уничтожить немецкую штабную

радиостанцию в Петрищево, которая мешала советской радиоразведке (см. «Вечерняя Москва»,

27 ноября 2001). Ни того, ни другого они не сделали. Большая часть группы Зои погибла,

остались трое.

Вечером двадцать седьмого ноября двое из них пробрались в деревню, перерезали провод

полевого телефона и подожгли конюшню. Загорелась и изба крестьянина Петра Свиридова. Тот

выскочил из избы, схватил поджигателей и передал немцам.

Один — Василий Клубков — предпочел все рассказать. Он согласился работать на

немцев, которые отправили перевербованного агента назад, в расположение Красной армии. Он

попал в руки чекистов, и его расстреляли.

Зоя на допросе упорно молчала, даже не выдала свое настоящее имя. Она назвала себя

Таней в честь героини Гражданской войны Тани Соломахи, которую изрубили белоказаки.

Утром двадцать девятого ноября Зою Космодемьянскую повесили.

Когда немцев из этого района выбили, туда приехал корреспондент «Правды» Петр

Лидов. Ему рассказали эту историю. Эксгумировали труп и с трудом опознали десятиклассницу

201-й московской школы Зою Космодемьянскую…

Фронтовик и литературный критик Лазарь Лазарев пересказывает в своих записках слова

режиссера Лео Оскаровича Арнштама, который еще во время войны, в сорок четвертом, снял

фильм о Зое Космодемьянской:

«Он был уверен, что эта девочка, с военно-прагматической точки зрения ничего

существенного не совершившая, была человеком незаурядным, из той породы, что и

Жанна д'Арк. Она жила высокими помыслами и страстями.

Советско-германский пакт тридцать девятого года вызвал у нее такое

возмущение, такой нервный срыв, что ее положили в больницу. Со школьных лет она

была одержима идеей героического жертвенного подвига. Искала случая, чтобы его

совершить.

Очень дурно Арнштам говорил о Шелепине как о человеке, который несет

немалую ответственность за то, что «цвет московской молодежи» (эти слова я точно

запомнил) угробили без всякого смысла и пользы: там, куда забрасывали эти группы,

в одну из которых входила Зоя, — сто километров от Москвы условий для

партизанской войны не было никаких, они были обречены.

С еще большим негодованием говорил он о матери Зои: она снимала пенки с

гибели дочери, она славы ради вытолкнула в добровольцы младшего брата Зои, он по

возрасту еще не должен был призываться, и мальчишка погиб.

— Когда фильм был готов, — рассказывал Лео Оскарович, я со страхом думал о

том, как она его будет смотреть. Ведь там пытают и казнят героиню. Это актриса, но

ведь за ней стоит ее дочь, ее страшная судьба. А она мне говорит: «По-моему, ее мало

пытают». Я ужаснулся…»

Справедливо ли возлагать вину за смерть девушки на секретаря горкома комсомола

Шелепина? Зоя Космодемьянская и другие молодые (и не молодые) москвичи и без него ушли

бы на фронт — одни в ополчение, другие в разведывательно-диверсионные отряды. В те самые

страшные месяцы войны москвичи по-существу заменили действующую армию, которая не в

силах была остановить вермахт, отступала и едва не сдала столицу.

Формирование народного ополчения в сорок первом было актом отчаяния. Подавляющее

большинство ополченцев прежде не держали в руках винтовки, да и винтовок на всех не

хватало. Бросать в бой ополчение — то есть людей немолодых (или слишком юных), не

пригодных по состоянию здоровья к военной службе и не имеющих военной подготовки, —

было не только нелепо, но и вообще преступно.

Однако же Сталин распорядился о формировании частей народного ополчения, потому

что кадровая армия — по его вине и по вине бесталанных выдвиженцев-генералов — была

частично разгромлена, частично взята в плен…

Но московская молодежь тогда об этом не думала и просто исполняла свой долг. Из

Института истории, философии и литературы, в котором учился Шелепин, многие ушли на

фронт в первые же дни войны. Студенческий билет давал право на отсрочку от призыва,

поэтому записывались добровольцами.

Учившийся вместе с Шелепиным на историческом факультете Института истории,

философии и литературы Александр Израилевич Зевелев и его друзья попали в Отдельную

мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН), состоявшую из двух полков. Один с

помощью Коминтерна сформировали из иностранных коммунистов, другой из москвичей, им,

кстати, командовал полковник Сергей Вячеславович Иванов, отец Игоря Иванова, ставшего при

Ельцине министром иностранных дел, а при Путине секретарем Совета безопасности.

Боевые группы ОМСБОН сражались в тылу противника. Первым Героем Советского

Союза в бригаде стал секретарь комитета комсомола Второго часового завода Лазарь Паперник.

Александр Зевелев зимой сорок третьего был ранен в бою, его перебросили через линию

фронта. После пяти операций вернулся к гражданской жизни, стал профессором истории и

написал книгу о родном институте.

То, что сделала тогда столичная молодежь, считавшаяся изнеженной и не готовой к

суровым испытаниям, заслуживает высочайшего уважения.

Я нашел записки медседстры Анны Косаревой, которую осенью сорок первого зачислили

в 311-й отдельный батальон местной противовоздушной обороны. Батальон состоял из четырех

рот: строительной, пожарной, санитарной и дегазационной.

Девушки из спанитарной роты встречали на вокзалах поезда с ранеными и развозили по

госпиталям, во время налетов немецкой авиации спускались в метро, превращенное в

бомбоубежище, чтобы помогать москвичам, измученным бомбардировками. Пожарная и

дегазационная роты дежурили на крышах московских зданий и тушили зажигательные бомбы.

Строительная рота разбирала завалы после бомбардировок, раненых отправляли в больницы,

мертвых — в морги.

Анна Косарева, избранная секретарем комсомольского бюро, вспоминала:

— В горкоме за военную работу отвечал Саша Шелепин. Часто вызывал к себе,

интересовался, как я строю свою комсомольскую работу, нуждаюсь ли я в какой-либо помощи,

и всегда смотрел на меня, улыбаясь. Видимо, я была ему небезразлична. Но я всегда была

строгая.

Саша Шелепин вскоре тоже станет весьма строгим. В силу занимаемых должностей —

председатель КГБ, председатель комитета партийно-государственного контроля, — может

быть, даже сверх-строгим. Впрочем, Шелепин таким не родился.

ПИСЬМО ВОЖДЮ И ЧАСЫ ОТ ПАВЛА БУРЕ

Александр Шелепин появился на свет восемнадцатого августа восемнадцатого года.

Вырос в Воронеже. Его отец, Николай Георгиевич, был жu1078 железнодорожником, работал

инженером в управлении Юго-Восточной дороги.

Тогда железнодорожники были в почете — благодаря наркому путей сообщения Лазарю

Моисеевичу Кагановичу, человеку бешеной энергии и фантастической работоспособности. Он

проламывал любую преграду. И поезда, чистые, ухоженные, стали ходить по расписанию, и

железнодорожникам подняли зарплату. Их переодели в форму, вызывавшую зависть у

мальчишек.

Шелепины жили на улице Венецкой, снимали квартиру с отдельным выходом в частном

одноэтажном доме, стоявшем в глубине двора. Саша Шелепин любил голубей —

распространенное развлечение тех лет. Для выполнения личной продовольственной программы

держали кур, и ребята подсчитывали, сколько какая курица яиц снесет.

Шелепины, по воспоминаниям, жили очень скромно. Отец, Николай Георгиевич, был

человеком бережливым и аккуратным, не позволял себе никаких гулянок, заботился о семье.

Мама не работала — сидела с детьми: у них было трое мальчиков.

Младший сын, Леонид Шелепин, когда началась война, был призван в армию и погиб.

Никто не знает, где его похоронили. Александр Николаевич, уже будучи одним из

руководителей страны, пытался навести справки, чтобы хотя бы могилу найти и памятник

поставить, чтобы было куда приехать поклониться, но безуспешно.

Старший брат, Георгий Шелепин, тоже прошел фронт. Спортивный, как и все братья

Шелепины, он в юности мечтал работать в цирке. Но сорвался с турника, сильно расшибся, и о

гимнастике пришлось забыть. Став врачом, Георгий Николаевич после войны вернулся в

Воронеж. В родном городе прожил с семьей долгую жизнь.

Саша Шелепин учился в школе N 9 на улице Комиссаржевской, неподалеку от Дворца

труда на проспекте Революции. Это было время бесконечных школьных реформ, когда

педагоги постоянно придумывали что-то новенькое. Однажды в наркомате просвещения

распорядились разбить класс на группы по пять учеников, которые должны были заниматься

вместе и друг за друга отвечать — так воспитывали чувство коллективизма. Кто-то один от

имени своей пятерки отвечал на уроке, и полученную им оценку учитель ставил и всем

остальным. Это была глупость несусветная, и от новации быстро отказались. Были пятидневки,

как в промышленности: пять дней работали, а шестой — выходной. Потом и о пятидневках

забыли.

А рядом стояла школа N 5, там были друзья, там училась и первая настоящая любовь

Александра Николаевича — Нина Щербакова. В десятом классе у них возник настоящий роман,

но не сложилось…

Нина окончила педагогический институт в Воронеже, где встретила своего будущего

мужа — Афанасия Долгих, изумительного, по словам друзей, парня, страстного поклонника

поэзии. Он тоже делал карьеру в комсомоле, стал первым секретарем обкома ВЛКСМ, потом

работал в Москве в комитете народного контроля. Последние годы Афанасий Трофимович

болел, не вставал. Он страдал от страшной болезни — рассеянного склероза и умер раньше

жены.

Самое удивительное, что семьи Шелепиных и Долгих остались друзьми. Когда и Нина

ушла в мир иной, Шелепин провожал ее в последний путь.

Об всем этом рассказывал мне Валерий Иннокентьевич Харазов, который дружил с

Шелепиным с пятого класса.

С Харазовым я познакомился, когда снимал телепередачу о Шелепине. Валерий

Иннокентьевич — человек открытый, искренний, доброжелательный. Подружившись в

тридцатые годы прошлого столетия детьми, школьниками, они пронесли свою дружбу через

всю жизнь. Причем Харазову дружба с Шелепиным стоила карьеры. Но об этом речь впереди.

Воронеж был столицей образованной в двадцать восьмом году Центрально-Черноземной

области. В нее вошли: Воронежская, Тамбовская, Курская, Липецкая, Белгородская и

Орловская области. Потом число областей начали сокращать, а в тридцать четвертом году и

вовсе произошло разукрупнение, огромную ЦЧО поделили.

Первый секретарем обкома был известный в те годы партийный деятель Иосиф

Михайлович Варейкис; тогда в Воронеже, кстати, обосновалось довольно много литовцев.

Иосиф Варейкис прославился еще в годы Гражданской войны, когда совсем молодым

человеком был избран председателем Симбирского губкома. С его именем связан один из

самых драматичных эпизодов Гражданской, описанный во множестве книг и показанный в

кинофильмах.

В июле восемнадцатого года находившийся в Симбирске командующий Восточным

фронтом бывший подполковник царской армии и левый эсер Михаил Артемьевич Муравьев

повернул оружие против большевиков. Он был возмущен миром с кайзеровской Германией,

считал его позорным и заявил, что намерен продолжать войну против немцев. Муравьев

арестовал местных партийных работников и заодно одного из своих подчиненных, будущего

маршала Михаила Николаевича Тухачевского.

Мятеж ликвидировал председатель Симбирского губкома Варейкис. Он вызвал Михаила

Муравьева в губком будто бы для переговоров. Там его убили верные Варейкису бойцы.

Оставшийся без командования отряд легко разоружили.

Варейкис до поры до времени принадлежал к числу сталинских любимцев. Вождь сделал

Варейкиса членом ЦК партии. Иосиф Михайлович выступал на съездах и конференциях,

вообще был очень заметным в стране человеком. Он вел себя скромно, скажем, ездил на дачу на

электричке, и в Воронеже к нему относились с уважением. Варейкис многое сделал для

развития города. В годы детства и юности Шелепина Воронеж стал крупным промышленным и

культурным центром. Его население к тридцать девятому году достигло трехсот двадцати

тысяч.

В Воронеже построили завод синтетического каучука СК-2, второе предприятие в стране,

18-й самолетный завод, радиотехнический завод «Электросигнал» (здесь уже после войны

собирали телевизор «Рекорд»), 16-й моторный завод, то есть в городе оказались два крупных

авиационных предприятия.

Потом вождь перевел Варейкиса первым секретарем в Сталинград, а в тридцать седьмом

отправил на Дальний Восток. Это было последнее назначение Иосифа Михайловича, его

арестовали и расстреляли.

Саша Шелепин еще учился в школе, когда начался период массовых репрессий,

истерической борьбы против «врагов народа». Естественно, это происходило и в Воронеже, где

тоже провели большую чистку.

Ради этого в город приехал секретарь ЦК Андрей Андреевич Андреев. По его указанию

снимали с должностей и арестовывали целыми списками. Его рвение объяснялось среди

прочего и тем, что Андреев замаливал грех политической юности.

Незадолго до его приезда в Воронеж, в том же тридцать седьмом, выступая перед

военными, Сталин словно невзначай напомнил:

— Андреев был очень активным троцкистом в двадцать первом году.

Кто-то из сидящих в зале спросил недоуменно:

— Какой Андреев?

— Секретарь ЦК, Андрей Андреевич Андреев, — как ни в чем не бывало пояснил

Сталин. — Были люди, которые колебались, потом отошли, отошли открыто, честно и в одних

рядах с нами очень хорошо дерутся с троцкистами. Товарищ Андреев дерется очень хорошо.

Вождь дал понять, что все, даже члены политбюро, самые проверенные люди, могут

оказаться врагами, и он один имеет право карать и миловать.

Тринадцатого ноября тридцать седьмого Андреев шифротелеграммой докладывал

Сталину:

«По Воронежу сообщаю следующее:

Вместе с Никитиным (новый первый секретарь Воронежского обкома — авт.)

разобрался в обстановке, и он сел за работу.

Бюро обкома нет, за исключением одного кандидата все оказались врагами и

арестованы, новое будет избрано на пленуме обкома, как только Никитин

ознакомится с людьми. На половину секретарей райкомов есть показания о

причастности к антисоветской работе, а они остаются на своих постах, из них часть

мы решили арестовать, а часть освободить с постов, заменив новыми…

Очевидно, что самое большое вредительство в Воронеже было по скоту и прежде

всего по тяглу. Травили и убивали скот, якобы больной и зараженный. Расчистка в

этом направлении еще далеко не закончена, указания Никитину и НКВД мы дали,

будут также дополнительно на днях проведены два открытых процесса по вредителям

в животноводстве и один по свекле…

Был я на самолетном заводе, завод с большими возможностями и по площади

цехов и по оборудованию, но сейчас еще сильно дезорганизован и работает с

большими простоями оборудования и рабочих, наркомат недостаточно помогает

заводу. Новый директор завода из парторгов производит неплохое впечатление, но

ему надо помочь посылкой группы инженеров вместо арестованных вредителей…»

Письмо Андреева позволяет представить, какой разгром был учинен в городе и в какой

атмосфере воспитывалась молодежь. Аресты, мнимые разоблачения, разговоры о врагах народа

не проходили даром.

— В тридцать шестом, — вспоминал Валерий Харазов, — пожары случались один за

другим — были на СК-2 и на Электросигнале, когда приехали пожарные, ворота были заперты.

И все гидранты были обезвожены… Случайностей не бывает — так мы тогда считали. Ведь

новые заводы горели, а не старые.

В тридцать четвертом Шелепин вступил в ВЛКСМ, и его сразу избрали секретарем

комитета комсомола школы, затем членом райкома комсомола.

Лидерские качества проявились в нем очень рано. С юных лет он целенаправленно

готовил себя к роли руководителя, считал, что должен воспитать в себе собранность и

пунктуальность, умение выступать. У него была четкая речь, хорошо поставленный голос.

Читать его доклады было менее интересно, чем слушать.

Однажды они с Харазовым договорились, что никогда не будут опаздывать.

— Опоздать на минуту — это был позор, — вспоминал Харазов. — И мы выработали

такую привычку на всю жизнь. Заседание, которое он вел, всегда начиналось в назначенное

время.

У него была очевидная способность к организаторской работе, плюс целеустремленность

и трепетное отношение к делу, говорил Валерий Харазов:

— Во время перемены мы просто болтаем, а он, занятый делами, бегает по этажам. С

одним надо увидеться, с другим переговорить. Это мы тоже себя так воспитали. Ты обязан

выполнить то, что тебе поручили. Не сделал — объясни почему.

Шелепин с юности увлекался политикой — в той степени, в какой это было возможно. Он

даже написал письмо Сталину по вопросу о возможности построения социализма в отдельно

взятой стране. Ответа из Москвы не получил. Но через некоторое время в газетах появился

ответ Сталина другому человеку на тот же самый вопрос. Шелепин был доволен. Говорил, что

поставил важный вопрос, который и других интересует: значит, Сталин и ему тоже ответил…

Когда уже заканчивали школу, завуч сказал Харазову:

— Такого вожака у нас больше никогда не будет.

Через много лет, во время целинной эпопеи, в Казахстане на демонстрации Харазов

увидел своего директора своей бывшей школы в Воронеже. Он эвакуировался во время войны и

остался в Казахстане. Харазов позвонил ему:

— Я у вас учился. Не помните?

Тот с трудом вспоминал, потом радостно воскликнул:

— А это не тогда, когда у нас Саша Шелепин был секретарем комсомольской

организации?

Александра Шелепина часто изображали карьеристом, который с юности ни о чем другом

и не думал. Но он был молод, и, как говорится, ничто человеческое ему было не чуждо.

Он вырос в очень уютном городе.

«Была в Воронеже какая-то особая атмосфера покоя, стабильности, единения

людей, — вспоминал Виталий Иванович Воротников, еще один член политбюро —

выходец из Воронежа. — И позже, в предвоенные годы Воронеж оставался таким же

доброжелательным, гостеприимным, распахнутым людям городом. Воронежцы,

порою, поражали приезжих своей непосредственностью, свойственной и другим

южнорусским городам».

— К нам из столицы приезжали отдыхать, — рассказывал мне Валерий Харазов. — Под

Воронежом есть чудесные места, лес прекрасный. Вокруг города строили дома отдыха. У нас

был старейший в России драматический театр, настоящий большой цирк, театр юного зрителя,

театр музыкальной комедии, где я смотрел оперетту — в главном городском саду

«Первомайский0еf7» на проспекте Революции.

В городе было много парков, в центре — Дом Красной армии, Студенческий сад, плац

Третьего Интернационала, стадионы — «Пищевик» и «Динамо», где зимой заливали каток. По

улице Венецкой, где жил Шелепин, идущей вниз к реке Воронеж, под горку, катались на

санках.

Саша Шелепин хорошо плавал, потому что жил рядом с рекой. Как и многие в те годы,

Шелепин увлекался футболом, болел за «Динамо». В футбол играли на левом берегу реки.

Правый берег крутой, а на левом, пологом, устроили пляжи и футбольные поля. В садике у

дома, где жили Шелепины, стоял турник, братья на нем крутились.

Ездили на велосипедах — по проспекту Революции, где машин тогда было мало, или по

плацу Третьего интернационала. Иногда отправлялись далеко за город, там, в лесу отдыхали,

играли в карты или домино.

Ездили втроем или вчетвером: Харазов, Шелепин, Виктор Рудаков, с которым Александр

Николаевич сидел на одной парте, еще один его одноклассник Борис Редин, который погиб на

фронте при взятии Севастополя.

— От тех времен у меня сохранился один-единственный снимок. Все фотографии пропали

в войну, — с горечью в голосе говорил Харазов. — Город сгорел, а население немцы выгнали.

Моя мама чудом выжила.

Валерий Иннокентьевич вырос на улице Фридриха Энгельса, в том же доме, где

некоторое время жил попавший в опалу поэт Осип Мандельштам.

— Восемнадцатого августа, в день авиации, а это же и сашин день рождения, — с

удовольствием вспоминал Харазов, мы обычно ездили в аэроклуб, который находился за

Коминтерновским кладбищем. Там орешник чудесный, к этому времени орехи уже поспевали.

В аэроклубе училась летать моя будущая жена, Людмила Петровна. Она мечтала стать

летчиком, написала письмо наркому обороны Ворошилову. Он ответил: мы женщин не берем.

А поженились мы ровно за неделю до начала войны, пятнадцатого июня сорок первого.

Мальчиком Саша Шелепин бегал на танцы. Спиртным он не увлекался ни в юности, ни в

зрелом возрасте — редкое для советских руководителей качество.

Валерий Харазов:

— Мы с ним не выпили даже после окончания десятого класса. Он к вину и к водке

относился пренебрежительно…

Шелепин закончил школу с отличием, получив в награду карманные часы фирмы «Павел

Буре», и имел право поступить в любое высшее учебное заведение без экзаменов.