КРУШЕНИЕ ПОПОВА И ВОЗВРАЩЕНИЕ ХРУЩЕВА

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 

В жизни и карьере Шелепина ключевую роль сыграло решение Сталина вернуть Хрущева

из Киева в Москву и вновь поставить во главе столичной партийной организации.

В конце сорок девятого года первый секретарь ЦК компартии Украины Никита Сергеевич

Хрущев находился во Львове. Он проводил митинг Лесотехнического института, посвященный

убийству писателя Ярослава Галана. Националистическое подполье ненавидело писателя, один

из студентов Лесотехнического института его и убил. Во время выступления Хрущеву передали

записку, что Сталин просит позвонить.

Хрущев закончил речь, поехал на временную квартиру, на которой остановился во

Львове, и связался с Москвой.

Сталин только седьмого декабря вернулся из отпуска, в котором находился три месяца.

Он спросил у Хрущева:

— Когда вы можете приехать в Москву?

— Если нужно срочно, могу завтра.

— Хорошо, — сказал Сталин и, по обыкновению не прощаясь, повесил трубку.

Разговор был коротким, и Хрущев забеспокоился. Время для него было тяжелым. После

неурожая сорок шестого года он попал у Сталина в опалу.

Но тут же Хрущеву позвонил Георгий Максимилианович Маленков, секретарь ЦК,

ведавший кадровыми делами и хорошо обо всем осведомленный, и ободрил:

— Ты не беспокойся. Тебя вызывают по хорошему делу. А подробности узнаешь, когда

приедешь.

Когда Хрущев вошел в сталинский кабинет, вождь сразу заговорил о деле:

— У нас неблагополучно в Ленинграде. Там обнаружена измена, ведется следствие.

Речь шла о сфабрикованном чекистами «ленинградском деле», когда руководство города

и выходцев из Питера обвинили в сепаратизме и нежелании подчиняться ЦК. Разбираться с

ленинградцами вождь приказал Маленкову. Это закончилось расстрелами.

Столицу Сталин поручил Хрущеву, понимая, что тот должен ревниво относиться к

нынешним кадрам.

— В Москве, — продолжал вождь, — тоже неблагополучно. Мы бы хотели, чтобы Москва

стала настоящей опорой Центрального комитета, поэтому предлагаем вам перейти сюда.

И добавил доброжелательно:

— Довольно вам работать на Украине, а то вы совсем превратились в украинского

агронома.

Когда Сталин еще отдыхал на юге, в октябре, на его имя в ЦК пришло не очень грамотное

анонимное письмо, под которым стояли придуманные подписи. В нем говорилось, что в

Москве существует заговор против Сталина, совсем как в Ленинграде. А по ленинградскому

делу уже начались аресты…

Главной мишенью письма был руководитель Москвы Георгий Михайлович Попов:

«Большевики Московской организации вполголоса заговорили, пока в кулуарах, о

том, не пришел ли момент своевременного вскрытия давно назреваемого гнойника в

головке нашей организации. Речь идет о весьма подозрительной политике,

проводимой секретарем МК ВКП/б/ т. Поповым…

Попов самый молодой из секретарей ЦК. Будучи одержим титовской манией

вождизма, его одолевает мысль в будущем стать лидером нашей партии и народа…

На банкете по случаю 800-летия Москвы один из подхалимов поднял тост:

— За будущего вождя нашей партии Георгия Михайловича.

Присутствующий Попов пропустил мимо ушей и будто согласился с прогнозом.

Тогда как нужно было одернуть дурака или после обсудить о его партийности…

Попов расставляет свои кадры везде, где может с тем, что бы в удобный момент

взять баранку руля страны в свои руки. Таким образом, Попов соревновался с

ленинградцами в расстановке «своих» людей. Шла подготовка к захвату лидерства. В

Москве начали поговаривать, что Попову дорога расчищена на этом пути.

В кругах МК открыто говорят, что за плечами Попова тов. Сталин, и что пост

великого вождя перейдет Попову…»

Отдельно говорилось о кадрах Попова. Один из его фаворитов, секретарь райкома партии,

во время войны служил в армии присоединившегося к немцам генерала Власова, другой

«тупица из тупиц», секретарь обкома (женщина) сделала карьеру, потому что входила в гарем

Попова. Секретарь горкома партии Николай Павлович Фирюбин — «политически

безграмотный человек, лизавший ему пятки».

Досталось и руководителю московского комсомола Николаю Красавченко, под

руководством которого начинал Шелепин:

«Молодой карьерист комсомолец Красавченко попал на фронт, оказался в плену у

немцев, неизвестно где дел партийный билет. Неизвестными путями выбрался из тыла

врага. Ему бы место в лагерях. Но Попов выдал ему новый партбилет, послал

заграницу в числе членов молодежной делегации, а затем сделал его секретарем МК и

МГК ВЛКСМ.

Будучи карьеристом, а не руководителем Красавченко на прошлой областной

конференции комсомола был забаллотирован депутатами. Попов находился в это

время в отпуске. Поехали к Попову с вопросом как быть? Приказ был дан «избрать

Красавченко опять секретарем МК и МГК ВЛКСМ».

Попов настоятельно домогался избрания Красавченко на последнем съезде

комсомола секретарем ЦК ВЛКСМ. Но даже молодежь раскусила, что за фрукт

Красавченко, и провалила его».

Николай Красавченко в сорок первом с большой группой московской молодежи был

отправлен под Смоленск на строительство оборонительных сооружений. Немцы наступали так

стремительно, что молодежь попала в плен. В каком-то сарае Красавченко, понимая, что его

ждет, закопал партбилет. Но ему удалось убежать из плена. Выйдя к своим, он рассказал, как

именно утратил партбилет, и ему выдали новый. Теперь этот эпизод поставили ему в вину…

Что касается поездки за границу, то его действительно в сорок втором году вместе с двумя

снайперами, отличившимися на войне, отправили в Англию и Соединенные Штаты,

агитировать британскую и американскую молодежь за скорейшее открытие второго фронта…

Красавченко действительно был в фаворе у Попова. Дома ворчал, что Георгий

Михайлович грубоват, но умелый администратор. Красавченко прочили в секретари ЦК

ВЛКСМ, но Попов эту идею отверг, сказал:

— Ты туда не лезь. Мы на тебя в Москве виды имеем…

Вождь многое прощал своим подчиненным, но если Георгий Попов позволяет окружению

говорить о нем как о будущем лидере, значит от него надо избавиться.

Двадцать девятого октября Сталин с юга написал записку Маленкову, оставшемуся в

Москве на хозяйстве:

«Я не знаю подписавших это письмо товарищей. Возможно, что эти фамилии

являются вымышленными (это нужно проверить). Но не в этом дело. Дело в том, что

упомянутые в письме факты мне хорошо известны, о них я получил несколько писем

от отдельных товарищей Московской организации.

Возможно, что я виноват в том, что не обращал должного внимания на эти

сигналы. Не обращал должного внимания, так как верил тов. Попову. Но теперь,

после неподобающих действий тов. Попова, вскрывших антипартийные и

антигосударственные моменты в работе тов. Попова, Политбюро ЦК не может пройти

мимо вышеупомянутого письма».

Записка вождя заставляет предполагать, что само письмо, возможно, появилось,

поскольку вождь выразил недовольство Поповым. А для формального разбирательства нужен

был повод, который и был организован.

Сталин распорядился назначить комиссию. Поручение было исполнено незамедлительно.

Первого ноября сталинское распоряжение оформили в виде постановления политбюро:

«Назначить комиссию в составе тт. Маленкова, Берия, Кагановича и Суслова для

проведения проверки деятельности т. Попова Г.М. с точки зрения фактов, отмеченных

в письме трех инженеров».

Комиссия легко справилась с задачей, поскольку позиция Сталина была ясна: снять

Попова с должности.

Карьера Георгия Михайловича Попова началась с комсомольской работы. Он руководил

комсомольской ячейкой на торфоразработках в Тамбовской области, секретарил в

Пахотно-Угловском волостном комитете комсомола. Потом работал в протезной мастерской,

откуда был отправлен на комсомольскую работу в Татарию.

В тридцать пятом году Георгий Попов поступил на машиностроительный факультет

Промышленной академии. В тридцать восьмом его взяли инструктором в

организационно-распределительный отдел ЦК партии, занимавшийся расстановкой

руководящих кадров.

Когда перед войной Сталин отправил Хрущева на Украину, московское руководство

сформировали заново.

Первым секретарем горкома и обкома стал Александр Сергеевич Щербаков, молодой

политик, которого Сталин быстро поднимал по служебной лестнице. Щербаков, который

начинал трудовую деятельность разносчиком газет в Рыбинске, после революции стал

секретарем Туркестанского крайкома комсомола. Он окончил в двадцать четвертом году

Коммунистический университет имени Я.М. Свердлова и работал в Нижегородском крае

секретарем Муромского окружкома партии.

В тридцатом он приехал в Москву учиться в Институт красной профессуры, но через два

года его взяли в аппарат ЦК партии — заместителем заведующего орготделом. Еще через два

года стал секретарем только что созданного Союза советских писателей (то есть был своего

рода комиссаром при Максиме Горьком) и одновременно заведовал отделом

культурно-просветительной работы ЦК.

В тридцать шестом Щербакова сделали вторым секретарем Ленинградского обкома, а в

апреле тридцать седьмого утвердили первым секретарем Иркутского (Восточно-Сибирского)

обкома, где он провел массовую чистку.

Щербаков докладывал члену политбюро Андрею Александровичу Жданову о

проделанной работе:

«Должен сказать, что людям, работавшим ранее в Восточной Сибири — верить нельзя.

Объединенная троцкистско — „правая“ контрреволюционная организация здесь существовала с

1930-1931 года…

Партийное и советское руководство целиком было в руках врагов. Арестованы все

руководители областных советских отделов, заворготделами обкома и их замы (за исключением

пока двух), а также инструктора, ряд секретарей райкомов, руководители хозяйственных

организаций, директора предприятий и т.д. Таким образом, нет работников ни в партийном, ни

в советском аппарате.

Трудно было вообразить что-либо подобное.

Теперь начинаем копать органы НКВД.

Однако я не только не унываю, но еще больше укрепился в уверенности, что все сметем,

выкорчуем, разгромим и последствия вредительства ликвидируем.

Даже про хворь свою и усталость забыл, особенно когда побывал у т.т. Сталина и

Молотова».

Так тогда делались карьеры — на чужой крови. В начале тридцать восьмого Щербакова

перевели в Сталинский (Донецкий) обком, но в октябре того же года Сталин поставил его во

главе московского горкома и обкома партии.

А ему в помощь подыскали Георгия Попова. В ноябре тридцать восьмого его сделали

вторым секретарем московского горкома. В начале декабря сорок четвертого его назначили еще

и председателем исполкома Моссовета. Иначе говоря, он непосредственно занимался всеми

городскими делами, до которых у Щербакова просто руки не доходили.

Перед войной Сталин сделал Александра Сергеевича секретарем ЦК, членом оргбюро и

кандидатом в члены политбюро, поручил ему руководить управлением пропаганды и агитации

ЦК. После начала войны назначил еще и начальником Совинформбюро. В сорок третьем

Щербаков стал одновременно заведовать отделом международной информации ЦК. Это была

нагрузка, превышающая человеческие возможности.

Историки считают Александра Щербакова чуть ли не самым исполнительным

помощником Сталина, готовым в лепешку расшибиться, лишь бы исполнить указание вождя.

Если многие его коллеги были циничными карьеристами, то Щербаков подчинялся вождю

искренне.

«По культурному уровню это был старший дворник, — вспоминал Корней Чуковский. —

Когда я написал „Одолеем Бармалея“, а художник Васильев донес на меня, будто я сказал, что

напрасно он рисует рядом с Лениным — Сталина, меня вызвали в Кремль, и Щербаков, топая

ногами, ругал меня матерно. Это потрясло меня.

Я и не знал, что при каком бы то ни было строе всякая малограмотная сволочь имеет

право кричать на седого писателя. У меня в то время оба сына были на фронте».

Нечто подобное сказал о Щербакове Александр Александрович Фадеев, руководивший

Союзом писателей: «Я ненавидел Щербакова за то, что он кичился своей бюрократической

исполнительностью, своей жестокостью бесчеловечного служаки».

Щербаков вполне мог стать вторым человеком в партии. Но Александр Сергеевич, опасно

располневший, был тяжелым сердечником. Неправильный образ жизни усугубил его

нездоровье. Для него смертельно опасным было участие в сталинских застольях. Но Щербаков

об этом не думал, напротив, почитал за счастье быть приглашенным к вождю на дачу.

«Берия, Маленков и Микоян сговорились с девушками, которые приносили вино, чтобы те

подавали им бутылки от вина, но наливали бы туда воду и слегка закрашивали ее вином или же

соками, — вспоминал Хрущев. — Таким образом, в бокалах виднелась жидкость нужного

цвета: если белое вино — то белая жидкость, если красное вино — то красная. А это была

просто вода, и они пили ее.

Но Щербаков разоблачил их: он налил себе «вина» из какой-то такой бутылки,

попробовал и заорал:

— Да они же пьют не вино!

Сталил взбесился, что его обманывают, и устроил большой скандал Берии, Маленкову и

Микояну.

Мы все возмущались Щербаковым, потому что не хотели пить вино, а если уж пить, то

минимально, чтобы отделаться от Сталина, но не спаивать, не убивать себя. Щербаков тоже

страдал от того же. Однако этот злостный подхалим не только сам подхалимничал, а и других

толкал к тому же. Кончил он печально. Берия тогда правильно говорил, что Щербаков умер

потому, что страшно много пил. Опился и умер.

Стали, правда, говорил другое: что дураком был — стал уже выздоравливать, а потом не

послушал предостережения врачей и умер ночью, когда позволил себе излишества с женой. Но

мы-то знали, что умер он оттого, что чрезмерно пил в угоду Сталину, а не из-за своей жадности

к вину…»

Александр Сергеевич Щербаков надорвался и умер десятого мая сорок пятого, когда

страна отмечала победу в войне. Ему не было и сорока четырех лет.

Должности Щербакова унаследовал Попов. Он возглавил горком и обком партии. В марте

сорок шестого он стал еще и секретарем ЦК и членом оргбюро.

При Попове пышно, целую неделю, отмечалось восьмисотлетие Москвы. Шестого

сентября сорок седьмого в Большом театре прошло торжественное заседание Моссовета. Попов

выступил с докладом «О социалистической Москве и перспективах ее развития». На

следующий день был заложен памятник основателю города Юрию Долгорукому. Двадцатого

сентября на митинге объявили об учреждении медали «В память 800-летия Москвы».

Все это делалось с благословения Сталина. Праздник позволял Попову приблизиться к

вождю. Георгия Михайловича и в самом деле стали воспринимать как политика с большой

перспективой. В Москве он вел себя как абсолютный хозяин.

Но Попов, по словам Хрущева, был «неумный человек и грубый администратор». Он

зарвался, кричал даже на министров и настроил против себя интеллигенцию.

А уж московский партийно-комсомольский аппарат он разносил безжалостно. Будущий

дипломат Юрий Владимирович Бернов работал в те годы в горкоме комсомола. Накануне

празднования седьмого ноября Бернова утвердили комиссаром тридцатитысячной колонны

физкультурников, которые по традиции открывали демонстрацию трудящихся на Красной

площади.

На одну из ночных репетиций приехал Георгий Попов. Как назло, именно в этот момент

колонна сбилась. Взбешенный Попов прилюдно матерно выругал руководителей колонны

(один из которых заведовал отделом в горкоме партии), подозвал барабанщиков из оркестра и

заставил своих подчиненных под свист и улюлюканье собравшихся ходить строевым шагом по

Красной площади.

— Вот так продолжайте репетицию, — удовлетворенно сказал он и уехал.

Не удивительно, что Попов нажил себя множество врагов, которые мечтали избавиться от

самодура.

Четвертого декабря сорок девятого политбюро утвердило выводы, сделанные комиссией,

их продиктовали по аппарату правительственной ВЧ-связи в Сочи для Сталина. Получив его

санкцию, двенадцатого декабря оформили постановление. Попову в соответствии со

сталинскими указаниями предъявили два главных обвинения:

«1. Тов. Попов не обеспечивает развертывания критики и самокритики в

Московской партийной организации. Более того, своими неправильными методами

руководства он способствует зажиму критики недостатков в работе Московского

комитета ВКП/б/ и Московской партийной организации…

2. Московский комитет ВКП/б/ прежде всего по вине т. Попова проводит

неправильную линию в отношении союзных министерств и министров, пытаясь

подмять министров и командовать министерствами, подменить министров,

правительство и ЦК ВКП/б/…

Возомнив, что ему все позволено, т. Попов требует от министров, чтобы они

беспрекословно подчинялись указаниям Московского комитета… Не согласным с

этими антигосударственными требованиями министрам т. Попов угрожает тем, что

Московский комитет будто бы имеет свою резиденцию, куда он «может пригласить

министров» и дать им нагоняй…»

Политбюро решило:

«а) освободить т. Попова от обязанностей секретаря МК и МГК ВКП/б/, а также

от обязанностей секретаря ЦК ВКП/б/ и направить на другую работу, обязав его

решительно изжить неправильные методы в своей дальнейшей деятельности; б)

созвать пленум МК и МГК ВКП/б/, на котором разъяснить ошибки и недостатки в

руководстве как т. Попова, так и бюро Московского областного и бюро МГК ВКП/б/».

Отдельно постановили, что отныне секретари райкомов и председатели райисполкомов

Москвы и Ленинграда будут утверждаться еще и в ЦК. Подозрительный Сталин хотел

помешать городским руководителям самостоятельно подбирать кадры и окружать себя

преданными людьми.

Изгнанного с позором Попова сменил Никита Хрущев, вернувшийся на роль столичного

руководителя.

Теперь ему вышло повышение. Тринадцатого декабря сорок девятого постановлением

политбюро Хрущев был утвержден секретарем ЦК ВКП/б/. Это постановление было

подтверждено опросом членов ЦК, проведенным за два дня, пятнадцатого — шестнадцатого

декабря. Собирать пленумы ЦК Сталин не любил.

Тринадцатого декабря открылся и пленум горкома и обкома партии. Впервые Хрущев

выступил в новой роли. Дали слово и Попову. Он, зная правила игры, каялся и повторял:

— Правильно, что меня освободили.

Первоначально друзья-приятели хотели сохранить за Поповым пост председателя

Моссовета, но Сталин велел вообще убрать его из города. Он показал Хрущеву письмо,

погубившее карьеру Попова, спросил:

— Вы познакомились с этим документом?

— Да, познакомился.

— Ну, как? — спросил вождь и внимательно посмотрел Никите Сергеевичу в глаза.

Наверное, если бы Хрущев пожелал, Попов угодил бы в руки чекистов. Но Хрущев не

захотел затевать в Москве новую чистку. Он доложил, что безобразий в столице много, но

контрреволюции нет.

Попов еще хорошо отделался, его сделали министром городского строительства. В марте

пятьдесят первого года перевели министром сельскохозяйственного машиностроения. Но в

декабре Попов потерял и этот пост. Сталин распорядился отправить его директором завода в

Куйбышев. Но не забыл о Попове. Осенью пятьдесят второго, перед Х1Х съездом, вызвал его в

Кремль. Как тот сам рассказывал, вождь долго смотрел на опального чиновника, потом сказал:

— Ну что, одумался? Говорят, ссылка только пошла тебе на пользу.

После смерти вождя, в апреле пятьдесят третьего, Попова вернули в Москву и в порядке

компенсации отправили послом в Польшу. Однако и на этой должности Попов не удержался.

Бывший комсомольский работник Юрий Бернов, который стал дипломатом и в Варшаве

вновь оказался подчиненным Попова, вспоминал, как на приеме в посольстве по случаю

октябрьской революции к Георгию Михайловичу подошел посол Ирана и возмущенно сказал:

— Господин посол, вы без объяснения причин не пришли ко мне в посольство на прием в

связи с нашим национальным праздником. То есть вы не уважаете мою страну и меня лично. Я

уважаю вашу страну — нашего доброго соседа, поэтому пришел на прием в советское

посольство. Но я не уважаю вас как посла, поэтому я ухожу с приема.

Известный самодур, Попов вел себя в Польше, как комиссар среди анархистов, по

каждому поводу отчитывал главу партии и правительства Болеслава Берута — даже за то, что

польские крестьяне не так пашут и не так сеют, и в конце концов сказал, что не взял бы его к

себе даже секретарем райкома в Московской области.

Возмущенный Берут не выдержал и, позвонив Хрущеву, заявил, что если он не способен

быть даже секретарем райкома, то в таком случае он должен поставить вопрос о своем

освобождении. Хрущев поспешил его успокоить. Болеслав Берут, хранивший верность Москве,

был значительно важнее для советского руководства, чем порядком надевший посол.

Георгия Попова, который и года не усидел в Варшаве, отозвали. Тринадцатого февраля

пятьдесят четвертого года на заседании президиума ЦК Попова отчитали за грубые ошибки на

посту посла. Попов оправдывался:

— Я же не дипломат…

Ничего другого сказать в свое оправдание он не мог.

Заместителю министра иностранных дел Валериану Александровичу Зорину поручили

подготовить проект постановления «о политических ошибках и неправильных действиях т.

Попова».

Двадцать девятого марта президиум ЦК снял Попова с должности:

«Тов. Попов нарушил указания ЦК КПСС и советского правительства о

недопустимости какого-либо вмешательства послов СССР во внутренние дела

народно-демократических стран и пытался взять на себя функции контроля за

деятельностью ЦК ПОРП и польского правительства.

Тов. Попов, не имея на то никаких полномочий, позволил себе в беседах с т.

Берутом произвольное и неправильное толкование тех советов, которые ЦК КПСС

давал ЦК ПОРП…

Тов. Попов в ряде вопросов тенденциозно подходил к оценке

внутриполитического положения в Польше и деятельности ее руководящих

партийных и государственных органов, допуская высокомерное отношение к

польским товарищам…

Послы СССР обязаны руководстваться тем, что какие либо советы и

рекомендации руководящим органам коммунистических и рабочих партий они могут

давать лишь по поручению ЦК КПСС, не допуская каких-либо своих толкований этих

советов и рекомендаций».

Неудачливого посла переводили с одной должности на другую и наконец отправили

директором завода авиационных приборов во Владимир…