АМЕРИКА, АМЕРИКА

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 

Бегство европейских интеллектуалов в Соединенные Штаты было попыт-

кой вновь обрести утраченное пространство. Разве американская демокра-

тия по сути своей не основывалась на демократии ≪исхода≫, переселения,

на позитивных и недиалектических ценностях, на плюрализме и свободе?

Разве эти ценности наряду с представлением о фронтире, о новых рубе-

жах не обеспечивали вновь и вновь расширение их демократической ос-

новы, преодолевавшее все абстрактные ограничения нации, этничности и

религии? Иногда эта мелодия исполнялась на высоких нотах в виде проек-

та ≪Pax Americana, провозглашенного либеральными лидерами, иногда — на низких, будучи облаченной в форму американской мечты о социаль-

ной мобильности и равных возможностях достижения богатства и свобо-

ды для всякого честного человека, короче говоря, в форму ≪американского

образа жизни≫. Проект ≪Нового курса≫, направленный на преодоление ми-

рового кризиса 1930-х годов, который столь сильно отличался от европей-

ских политических и культурных проектов ответа на кризис и был, в срав-

нении с ними, куда более либеральным, укрепил это преставление об аме-

риканском идеале. Когда Ханна Арендт ставила американскую революцию

выше французской, поскольку первая воплощала неограниченное стрем-

ление к политической свободе, а вторая была ограниченной по своим це-

лям борьбой лишь с нуждой и неравенством, она прославляла не только

идеал свободы, неизвестный более европейцам, но и его ретерриториали-

зацию в Соединенных Штатах15. В каком-то смысле, складывалось впечат-

ление, будто преемственность, существовавшая между американской ис-

торией и историей Европы, была прервана, а Соединенные Штаты взяли

иной курс, но на самом деле Соединенные Штаты олицетворяли для этих

европейцев возрождение идеи свободы, которую Европа утратила.

С точки зрения находившейся в состоянии кризиса Европы Соединен-

ные Штаты, ≪Империя свободы≫ Джефферсона, олицетворяли возрожде-

ние имперской идеи. Ведущие американские авторы девятнадцатого века

воспевали эпические масштабы свободы нового континента. Натурализм

Уитмена стал ее утверждением, а реализм Мелвилла —ее желанием.

Американское пространство было территориализовано во имя установ-

ления свободы и в то же самое время постоянно детерриториализовалось

благодаря переносу границ и переселению. Ведущие американские фило-

софы, от Эмерсона до Уайтхеда и Пирса, сделали гегельянство (или на са-

мом деле апологию империалистической Европы) открытым для духов-

ных течений процесса, который был новым и необъятным, определенным

и безграничным1*.

Переживавших кризис европейцев пленили эти песни сирен о новой

Империи. И европейский американизм, и антиамериканизм в двадцатом

веке служат проявлением сложной взаимосвязи между кризисом в Европе

и американским имперским проектом. Американская утопия воспринима-

лась по-разному, но она играла роль важнейшего ориентира на всем про-

тяжении европейской истории двадцатого века. Постоянная устремлен-

ность взоров к Америке проявлялась как в унынии кризиса, так и в боевом

,, духе авангарда, иными словами, в самоуничтожении современности и не-

ri i определенном, но неудержимом стремлении к новизне, которое направля-

. ло последнюю волну великих культурных движений Европы —от экспрес-

I сионизма и футуризма до кубизма и абстракционизма.

•Военная история спасения Европы американскими армиями в двух ми-

ровых войнах разворачивалась одновременно с историей спасения евро-

пейской политики и культуры. В результате ряда операций в сфере куль-

туры и идеологии американская гегемония в Европе, основывавшаяся на

финансовых, экономических и военных структурах, стала казаться естес-

твенной. Рассмотрим, например, как перед окончанием Второй мировой

войны локус художественного производства и сама идея современного ис-

кусства переместилась из Парижа в Нью-Йорк. Серж Жильбо приводит за-

мечательную историю о том, что, когда война и нацистская оккупация по-

вергли парижскую художественную сцену в состояние смятения, в самый

разгар идеологической кампании в поддержку ведущей роли Соединенных

Штатов в послевоенном мире, абстрактный экспрессионизм таких нью-

йоркских художников, как Джексон Поллок и Роберт Мазервелл, был при-

знан естественным продолжением и следующим шагом европейского и

особенно парижского модернизма. Нью-Йорк присвоил себе идею совре-

менного искусства:

Таким образом, американское искусство изображалось логической куль-

минацией давнего и непрестанного стремления к абстракции. Как толь-

ко американская культура была возведена в ранг образца для всего ми-

ра, значение того, что было специфически американским, должно было

измениться: то, что было характерно для американской культуры, ста-

ло теперь олицетворением ≪западной культуры≫ в целом. Так американ-

ское искусство превратилось из регионального в мировое, а затем и в

общечеловеческое искусство... В этом отношении послевоенная амери-

канская культура заняла то же положение, что и американская экономи-

ческая и военная мощь: на нее была возложена ответственность за со-

хранение демократических свобод в ≪свободном≫ мире17.

История перемещения центра художественного производства и, что еще

более важно, художественной критики является всего лишь одной из сто-

рон сложной идеологической операции, которая сделала американскую

глобальную гегемонию естественным и неизбежным следствием кризиса

Европы.

Как ни парадоксально, даже проявления самого яростного национализ-

ма в европейских странах, приведшие к столь ожесточенным конфлик-

там в первой половине столетия, в конечном итоге сменились соперни-

чеством за то, кому лучше всего удастся выразить крайний американизм.

В сущности, во времена Ленина Советский Союз, возможно, расслышал

песнь сирены американизма наиболее отчетливо. Задача заключалась в

том, чтобы повторить наиболее впечатляющие успехи капитализма, до-

стигнутые Соединенными Штатами. Советы отвергали средства, исполь-

зуемые Соединенными Штатами, и утверждали, что социализм мог бы до-

стичь тех же результатов более коротким и быстрым путем —тяжелым

трудом и принесением в жертву свободы. Эта роковая двусмысленность

пронизывает и заметки Грамши об американизме и фордизме, один из на-

иболее важных текстов для понимания проблемы Америки с европейской

точки зрения18. Грамши считал, что Соединенные Штаты с характерным

Для них сочетанием новых форм тейлористской организации труда и мо-

гущества капиталистов неминуемо установят свое господство, став ориен-

тиром будущего, и это единственно возможный путь развития. Согласно

Грамши, вопрос состоит в том, будет ли революция активной (по образцу

революции в Советской России) или примет пассивные формы (как в фа-

шистской Италии). Созвучие американизма и государственного социализ-

ма должно бы быть очевидным, проявляясь в параллелизме их путей раз-

вития по обе стороны Атлантики на всем протяжении ≪холодной войны≫,

что в конечном итоге привело к опасному соперничеству в сфере освое-

ния космоса и гонке ядерных вооружений. Эта параллельность путей раз-

вития всего лишь подчеркивает то, что в определенной мере американизм

проник в самое сердце даже своего наиболее могущественного противни-

ка. Развитие России в двадцатом веке в какой-то степени было микрокос-

мом развития Европы.

Неспособность европейского самосознания признать собственный упа-

док часто принимала форму проецирования его кризиса на американскую

утопию. Такая проекция продолжалась до тех пор, пока сохранялась на-

стоятельная потребность и необходимость повторного открытия про-

странства свободы, способного продлить телеологическое видение, выс-

шим выражением которого служит, наверное, гегельянский историцизм.

Парадоксы этой проекции множились до тех пор, пока европейское само-

' сознание не столкнулось лицом к лицу со своим явным и необратимым

упадком и не обратилось в ответ к другой крайности: важнейший участок

соперничества, где подтверждалось и раз за разом усиливалось формаль-

! ное влияние американской утопии, теперь способствовал обнаружению ее

] полной несостоятельности. Россия Солженицына стала абсолютным нега-

' тивом наиболее карикатурных и апологетических образов американской

J утопии в духе Арнольда Тойнби. Не стоит удивляться, что идеологии кон-

ца истории, которые в равной степени являются эволюционными и пост-

модернистскими, возникают именно для того, чтобы положить конец всей

этой идеологической путаницы. Американская Империя положит конец

Истории.

Однако мы знаем, что эта идея Американской Империи как спасения

утопии всецело иллюзорна. Прежде всего, грядущая Империя не является

американской, а Соединенные Штаты —ее центром. Основополагающий

принцип Империи, как мы описывали его на протяжении всей этой кни-

,;: ги, заключается в том, что ее власть не имеет никакой реальной и лока-

лизуемой территории или центра. Имперская власть распределена в се-

тях посредством мобильных и взаимосвязанных механизмов контроля.

! Сказанное не означает, что правительство США и территория США ни-

чем не отличаются от правительства и территории любой другой страны:

Щ '< Соединенные Штаты, безусловно, занимают привилегированное положе-

И i ние в глобальных сегментациях и иерархиях Империи. Однако поскольку

?',j :. власть и границы национальных государств приходят в упадок, различия

между национальными территориями становятся все более относитель-

ными. Ныне эти различия являются не качественными (каковыми были,

например, различия между территорией метрополии и территорией коло-

нии), а количественными.

Кроме того, Соединенные Штаты не в состоянии сгладить или предо-

твратить кризис и упадок Империи. Соединенные Штаты —это не то мес-

то, куда европеец или, что одно и тоже, субъект современности мог бы бе-

жать, чтобы избавиться от своей тревоги и не чувствовать себя несчаст-

ным; такого места не существует. Средством выхода из кризиса является

онтологическая смена субъекта. Следовательно, наиболее важный сдвиг

происходит в самом человечестве, ибо с окончанием современности также

наступает конец надежды обнаружить то, что могло бы определять лич-

ность как таковую, вне сообщества, вне отношений кооперации, вне необ-

ходимых и противоречивых отношений, с которыми сталкивается человек

в а-локальности, то есть в мире и в массах. Здесь и возникает вновь идея

Империи, не как территории, не как образования, существующего в ясно

очерченных, определенных масштабах времени и места, где есть народ и

его история, а скорее как ткани онтологического измерения человека, тяго-

теющего к тому, чтобы стать универсальным.