КОРПОРАЦИИ И КОММУНИКАЦИЯ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 

Задаваясь вопросом, как политические и суверенные элементы имперской

машины были вовлечены в ее функционирование, мы обнаружим, что нет

никакой необходимости ограничивать или хотя бы фокусировать наше ис-

следование на устоявшихся наднациональных регулирующих институтах.

Специализированные учреждения ООН вместе с крупнейшими мульти- и

транснациональными финансовыми и торговыми организациями (МВФ,

Всемирный Банк, ГАТТ) приобретают значимость с точки зрения надна-

ционального правового устройства только тогда, когда их роль согласуется

с внутренней динамикой биополитического производства нового мирово-

го порядка. Следует подчеркнуть, что их прежняя функция в международ-

ном порядке теперь не придает им легитимности. То, что теперь их леги-

тимирует, так это скорее новая для них возможность функционировать в

качестве символов имперского порядка. Вне этой новой системы они бес-

полезны. В лучшем случае старые институциональные рамки способству-

ют формированию и обучению административного персонала имперской

машины, ≪дрессировке≫ новой имперской элиты.

Гигантские транснациональные корпорации служат фундаментом и про-

чной соединительной тканью биополитического мира в определенных и

весьма важных отношениях. На самом деле капитал всегда был ориентиро-

ван глобально, но лишь во второй половине XX века транснациональные и

мультинациональные промышленные и финансовые корпорации действи-

тельно начали биополитическое структурирование мирового территори-

ального пространства. Некоторые утверждают, что корпорации попросту

взяли на себя роль, принадлежавшую на предыдущих стадиях капиталис-

тического развития, от европейского империализма XIX века до периода

фордизма в XX веке, различным национальным колониальным и импе-

риалистическим системам". Отчасти это действительно так, но и сама их

роль существенно изменилась под влиянием новой реальности капитализ-

ма. Деятельность корпораций больше не определяется применением абс-

трактного принуждения и неэквивалентного обмена. Скорее, они напря-

мую структурируют и соединяют территории и население. Они стремятся

к тому, чтобы превратить национальные государства всего лишь в инстру-

менты учета приводимых в движение транснациональными корпорация-

ми потоков товаров, денег и населения. Транснациональные корпорации

напрямую распределяют рабочую силу по различным рынкам, размещают

ресурсы на основе функционального принципа и иерархически организу-

ют различные секторы мирового производства. Это сложный аппарат, оп-

ределяющий направление инвестиций, управляющий финансовыми и кре-

дитно-денежными потоками, формирующий новую географию мирового

рынка, или же, в действительности, новое биополитическое структуриро-

вание мира20.

Наиболее полное представление об облике этого мира дает монетарист-

ская концепция. Исходя из ее положений, мы видим горизонт стоимостей и

машину распределения, систему накопления и средства обращения, власть

и язык. Нет ничего —ни ≪жизни как таковой≫, ни точки зрения внешне-

го наблюдателя, —ничего, что оставалось бы вне этого поля, пропитанно-

го деньгами; ничего, кроме денег. Производство и воспроизводство обла-

чено в покрывало денег. ≪Накопляйте! Накопляйте! В этом Моисей и про-

роки!21

Таким образом, гигантские промышленные и финансовые силы про-

изводят не только товары, но и субъективности. Они производят дей-

ствующие субъективности в биополитическом контексте: они производят

потребности, социальные отношения, тела и умы —иначе говоря, они про-

изводят производителей22. В биополитической сфере жизнь предназначе-

на работать ради производства, а производство —ради жизни. Это гигант-

ский улей, в котором пчела-матка непрестанно следит за производством и

воспроизводством. Чем глубже проникает анализ, тем все более возраста-

ющую интенсивность взаимосвязанных групп интерактивных отношений

он обнаруживает23.

Одно из местонахождений биополитического производства поряд-

ка, которое нам следует указать, располагается в создаваемых индустри-

ей коммуникаций аматериальных сетях производства, языка, коммуника-

ции и мира символов24. Развитие коммуникационных сетей органически

связано с появлением нового мирового порядка, иными словами, это при-

чина и следствие, продукт производства и производитель. Коммуникация

не только выражает, но и организует ход глобализации. Она направляет

это движение, умножая и структурируя сетевые взаимосвязи. Она выра-

жает движение и контролирует смысл и направление сферы воображае-

мого, пронизывающей эти коммуникативные связи; иными словами, сфе-

ра воображаемого управляется и канализируется коммуникативной ма-

шиной. То, что теории власти современности были вынуждены считать

трансцендентным, то есть внешним для производственных и обществен-

ных отношений, здесь формируется внутри, имманентно производствен-

ным и общественным отношениям. Опосредование поглощено машиной

производства. Политический синтез социального пространства закрепля-

ется пространством коммуникации. Вот почему индустрия коммуникаций

занимает столь важное положение. Она не только организует производ-

ство в новом масштабе и создает новую структуру, адекватную глобально-

му пространству, но также делает имманентным его обоснование. Власть, в

той мере, в какой она производит, —организует; в той мере, в какой орга-

низует, —она высказывается и выражает себя в качестве авторитета. Язык,

поскольку он выполняет коммуникативную функцию, производит това-

ры, но сверх того он создает субъективности и отношения между ними, а

также управляет ими. Индустрия коммуникаций объединяет воображае-

мое и символическое внутри биополитической ткани, не просто ставя их

на службу власти, но и фактически встраивая их в само ее функциониро-

вание25.

Здесь мы уже можем обратиться к вопросу о легитимации нового миро-

вого порядка. Она не рождается из прежде существовавших международ-

ных соглашений или же из практики функционирования первых, еще эм-

бриональных наднациональных организаций, которые сами создавались

посредством договоров, заключенных на основе международного права.

Легитимация имперской машины рождается, по крайней мере отчасти, из

индустрии коммуникаций, то есть путем преобразования нового способа

производства в машину. Это субъект, который производит свой собствен-

ный образ власти. Это форма легитимации, которая основывается толь-

ко на себе самой и непрестанно воспроизводится, развивая собственный

язык самоподтверждения.

Далее следует обратиться к одному из следствий, вытекающих из вы-

шесказанного. Если коммуникация оказывается одним из главенствующих

секторов производства и действует по всему биополитическому полю, то

мы должны рассматривать коммуникации и биополитический контекст

как сосуществующие. Это выведет нас далеко за пределы прежнего пони-

мания коммуникации, какое мы находим, например, у Юргена Хабермаса.

Фактически, когда Хабермас развивал понятие коммуникативного дейст-

вия, столь убедительно показывая его продуктивный характер и вытекаю-

щие отсюда онтологические выводы, он все еще опирался на точку зрения,

не принимающую во внимание последствия глобализации, на точку зре-

ния жизни и истины, которые смогут противостоять информационной ко-

лонизации бытия26. Однако имперская машина наглядно демонстрирует,

что подобной точки зрения внешнего наблюдателя больше не существует.

Напротив, коммуникативное производство шагает рука об руку с констру-

ированием имперской легитимации и отныне с ним неразлучно. Машина

сама себя легитимирует и воспроизводит, то есть является аутопойети-

ческой или системной. Она вырабатывает социальную ткань, снимающую

или редуцирующую любые противоречия. Она создает такие ситуации,

что прежде чем происходит принудительная нейтрализация различий, они

оказываются поглощены бессодержательной игрой равновесий, которые

сами себя порождают и регулируют. Как мы уже доказывали ранее, лю-

бая правовая теория, обращенная к условиям постсовременности, должна

принимать в расчет это специфически коммуникативное определение об-

щественного производства27. Имперская машина живет за счет создания

контекста равновесий и/или редукции сложностей, притязая на реализа-

цию проекта универсального гражданства, и ради этой цели увеличива-

ет эффективность своего вмешательства во все звенья коммуникативно-

го отношения, непрестанно разрушая историю и идентичность в типично

постмодернистской манере28. Вопреки тем мнениям, которые могли бы вы-

сказать многие постмодернисты, имперская машина отнюдь не уничтожа-

ет метанарративы; в действительности она производит и воспроизводит

их (в особенности их идеологическую разновидность), чтобы утвердить и

прославить собственную власть29. В этом совпадении производства пос-

редством речи, лингвистического производства реальности и языка собс-

твенной легитимации и лежит главный ключ к пониманию действенности,

юридической силы и легитимности имперского права.

ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Эти новые рамки законности включают в себя новые формы и новые спо-

собы легитимного применения силы. В процессе формирования новая

власть одновременно с созданием основ своей легитимации должна де-

монстрировать реальную силу. Фактически легитимность новой власти от-

части опирается непосредственно на эффективность использования силы.

Тот способ, которым демонстрируется эффективность новой власти, не

имеет ничего общего с медленно умирающим старым международным по-

рядком; не видит эта власть и особой пользы в инструментах, которые этот

порядок после себя оставил. В процессе своего развертывания имперская

машина проявляет целый ряд новых признаков, таких как неограничен-

ная область действий, их сингуляризация и символическая локализация,

а также соединение всех аспектов биополитической структуры общества с

репрессивным действием. За отсутствием лучшего термина мы будем про-

должать называть это ≪вмешательством≫, интервенцией. Это лишь терми-

нологический, но никак не концептуальный недостаток, поскольку это не

реальное вмешательство в дела юридически независимых территорий, а

скорее действия господствующей системы производства и коммуникаций

в унифицированном мире. В действительности вмешательство интернали-

зировано и универсализировано. В предыдущем разделе мы обращались

к структурным его средствам, подразумевающим использование механиз-

мов кредитно-денежной политики и финансовых маневров в транснацио-

нальном поле взаимозависимых режимов производства, и к интервенциям

в поле коммуникаций, воздействующим на легитимацию системы. Здесь

нам хотелось бы исследовать новые формы вмешательства, предполагаю-

щие использование физической силы со стороны имперской машины на ее

территориях, охватывающих весь мир. Те враги, которым сегодня проти-

востоит империя, представляют собой скорее идеологическую, нежели во-

енную угрозу, но, тем не менее, власть в Империи осуществляется посредст-

вом силы, и все те инструменты, которые гарантируют ее эффективность,

уже очень развиты технологически и прочно закреплены политически30.

На самом деле арсенал возможностей легитимного имперского вмеша-

тельства весьма обширен, и он может включать в себя не только военную

интервенцию, но и другие формы, такие как моральное или правовое вме-

шательство. На самом деле способности Империи к вмешательству лучше

понимать не как немедленное применение смертоносного оружия, а как

использование для начала моральных инструментов. То, что мы называем

моральным вмешательством, сегодня осуществляется множеством струк-

тур, включая СМИ и религиозные организации, но ключевыми могут быть

названы некоторые из так называемых неправительственных организаций

(НПО), которые, именно потому что они не действуют напрямую от имени

правительства, руководствуются, как принято считать, моральными и эти-

ческими императивами. Сам термин ≪неправительственная организация≫

применяется к большому количеству разнообразных групп, но мы здесь

говорим в первую очередь о всемирных, региональных и местных органи-

зациях, занимающихся благотворительной деятельностью и защитой прав

человека, таких как ≪Международная амнистия≫, ≪Оксфам≫, ≪Врачи без

границ≫. Такого рода неправительственные гуманитарные организации в

действительности (даже если это противоречит намерениям их участни-

ков) оказываются одним из наиболее мощных видов мирного оружия но-

вого мирового порядка —своего рода богадельни и странствующие орде-

на Империи. Эти НПО ведут ≪справедливые войны≫ без оружия, без на-

силия, без границ. Подобно доминиканцам позднего Средневековья или

иезуитам ранней современности, эти организации стремятся выделить

всеобщие потребности и защитить права человека. В их риторике и дейст-

виях враг сначала определяется как нужда, недостаток, лишения (и своей

деятельностью они стремятся защитить людей от чрезмерных страданий),

а затем признается, что враг —это грех.

Трудно не вспомнить здесь, что в христианской теологии морали зло

первоначально представлялось как недостаток добра, а затем грех опреде-

лялся как его преступное отрицание. Внутри этих логических рамок от-

нюдь не кажется странным, а скорее более чем естественным, что в сво-

их попытках отозваться на лишения НПО стремятся к публичному осуж-

дению грешников (то есть Врага, говоря собственно языком инквизиции);

также совсем не выглядит странным и то, что задачу по реальному реше-

нию проблемы они оставляют своему ≪светскому крылу≫. Таким образом,

моральное вмешательство становится передовым отрядом сил имперской

интервенции. Фактически такого рода вмешательство, осуществляемое

≪по инициативе снизу≫, предваряет чрезвычайное положение, вводимое

имперской властью, и делает это, не признавая границ, вооруженное лишь

некоторыми из самых эффективных средств коммуникации, ориентируясь

на символическое производство Врага. Эти НПО полностью погружены в

биополитический контекст имперского устройства; они предвосхищают

власть ее благодетельного вмешательства, предпринимаемого во имя спра-

ведливости. Таким образом, вовсе не удивительно, что юристы, достойно

представляющие старую школу теории международных отношений (та-

кие, как Ричард Фок), подпадают под обаяние этих НПО31. Похоже, что

предоставляемые НПО свидетельства в пользу нового порядка как мирно-

го биополитического контекста мешают этим теоретикам увидеть те жес-

токие последствия, к которым приводит моральное вмешательство, высту-

пающее в качестве предвестника мирового порядка32.

Моральное вмешательство часто служит первым актом, готовящим сце-

ну для военной интервенции. В подобных случаях использование военной

силы преподносится как санкционированная мировым сообществом по-

лицейская акция. Сегодня военное вмешательство во все меньшей мере

оказывается результатом решений, исходящих от структур старого меж-

дународного порядка или даже от ООН. Гораздо чаще оно предпринима-

ется по одностороннему повелению Соединенных Штатов, которые берут

на себя решение основной задачи, а затем просят своих союзников присту-

пить к процессу военного сдерживания и/или подавления нынешнего вра-

га Империи. Чаще всего этих врагов называют террористами, что являет

собой грубую концептуальную и терминологическую редукцию, кореня-

щуюся в полицейской ментальности.

Взаимосвязь между превентивными и репрессивными мерами особен-

но отчетливо проявляется в случае вмешательств в этнические конфлик-

ты. Конфликты между этническими группами с последующим укреплени-

ем новых и/или восстановленных этнических идентичностей выступают

очень сильным средством разрушения прежних форм общности, опирав-

шихся на единство политической нации. Подобные конфликты делают ме-

нее прочной, устойчивой ткань существующих в мире отношений и, ут-

верждая новые идентичности и новые локальные общности, обеспечи-

вают Империи легче поддающийся контролю материал. В этих случаях

репрессии могут выражаться превентивными действиями, конструирую-

щими новые отношения (которые, установившись, в конечном счете будут

мирными, но лишь после новых войн) и новые территориальные и поли-

тические образования, которые функциональны (или, скорее, более функ-

циональны и обладают лучшей приспособляемостью) по отношению к ус-

тройству Империи33. Другим примером репрессий, осуществляемых пос-

редством превентивных мер, являются кампании против корпоративных

бизнес-групп или ≪мафий≫, особенно тех, что замешаны в наркоторгов-

ле. Реальное пресечение деятельности этих групп может оказаться менее

важной задачей, чем криминализация их действий и манипулирование

страхом общества перед самим фактом их существования для того, что-

бы облегчить контроль над ними. Хотя контроль за ≪этническими терро-

ристами≫ и ≪наркомафией≫ может представлять собой сердцевину широ-

кого спектра акций полицейского контроля со стороны имперской влас-

ти, тем не менее такого рода деятельность нормальна, то есть системна.

≪Справедливая война≫ находит эффективное подкрепление со стороны

≪моральной полиции≫ подобно тому, как действенность имперского пра-

ва и его легитимное функционирование поддерживаются необходимым и

постоянным применением полицейской власти.

Ясно, что международные или наднациональные суды вынуждены сле-

довать этой директиве. Армия и полиция идут впереди судебных органов

и сами вводят принципы справедливости, которые эти суды должны за-

тем применять. Сила нравственных принципов, которым вверено постро-

ение нового мирового порядка, не способна изменить то, что на самом де-

ле он является противоположностью договорного строя, предполагаемого

логикой создания социальных организмов. Активные сторонники импер-

ского устройства уверены в том, что когда здание Империи будет в доста-

точной мере достроено, суды окажутся в состоянии взять на себя ведущую

роль в определении того, что есть правосудие и справедливость. Даже и

сейчас, хотя международные суды не обладают достаточной властью, пуб-

личная демонстрация их активности играет весьма важную роль. В конеч-

ном счете должна быть сформирована новая функция имперского пра-

восудия, адекватная устройству Империи. Постепенно суд будет вынуж-

ден превратиться из органа, просто выносящего приговор побежденным,

в юридическую организацию или целую систему органов, задачей которых

станет определение и санкционирование отношений между моральным

порядком, полицейскими акциями и механизмом легитимации имперско-

го суверенитета*4.

Этот способ непрекращающегося вмешательства, являющегося од-

новременно военным и моральным, на самом деле есть логическая фор-

ма использования силы, исходящей из парадигмы легитимации, осно-

ванной на постоянном чрезвычайном положении и полицейских мерах.

Вмешательство всегда является мерой чрезвычайного характера, даже если

оно происходит непрерывно; оно принимает форму полицейских акций,

поскольку нацелено на установление внутреннего порядка. Таким образом,

вмешательство оказывается эффективным механизмом, который, опира-

ясь на полицейские инструменты, непосредственно способствует построе-

нию морального, нормативного и институционального порядка Империи.