МОНАРШИЕ ПРЕРОГАТИВЫ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 

Похоже, то, что называлось монаршими прерогативами суверенитета, воз-

вращается и даже в значительной мере обновляется в процессе создания

Империи. Если бы мы должны были оставаться в концептуальных рам-

ках классического внутреннего и международного права, у нас бы появил-

ся соблазн сказать, что формируется наднациональное квазигосударство.

Однако нам это не кажется верным описанием ситуации. Когда монаршие

прерогативы современного суверенитета вновь появляются в Империи,

они принимают совершенно иную форму. Например, суверенная функ-

ция применения военной силы принадлежала прежде (в эпоху современ-

ности) национальным государствам, а теперь она осуществляется Импе-

рией, но, как мы видим, правовое обоснование использования военной си-

лы ныне основывается на постоянном чрезвычайном положении, а само

привлечение вооруженных сил принимает форму полицейских операций.

Другие монаршие прерогативы, такие как отправление правосудия и на-

логообложение, также выражаются в слабоосязаемой форме. Мы уже об-

суждали маргинальное положение судебной власти в процессе становле-

ния Империи, также можно, пожалуй, согласиться и с тем, что введение на-

логов играет незначительную роль в практике Империи, все более и более

привязываемой к специфическим и местным потребностями. В сущности,

можно сказать, что суверенитет самой Империи реализуется на ее пери-

ферии, где границы подвижны, а идентичности неустойчивы и носят сме-

шанный характер. Было бы сложно утверждать, что для Империи важнее:

центр или периферия. Фактически они, как представляется, непрестанно

меняются местами, избегая определенной локализации. Можно даже было

бы говорить, что сам этот процесс виртуален и мощь его основывается на

силе виртуального.

На это можно было бы возразить, что, будучи виртуальным и находя

выражение на периферии, процесс создания имперского суверенитета во

многих отношениях весьма реален! Конечно же, у нас и в мыслях не бы-

ло отрицать этот факт! Скорее наше утверждение состоит в том, что здесь

мы имеем дело с особенной формой суверенитета —дискретной, кото-

рую следует считать лиминальной, пороговой или маргинальной постоль-

ку, поскольку он действует в ≪последней инстанции≫, суверенитета, име-

ющего свою единственную точку опоры в абсолютном характере власти,

способной быть задействованной для его осуществления. Таким образом,

Империя появляется именно в форме высокотехнологичной машины: она

виртуальна, настроена для контроля за происходящим на периферии, ор-

ганизована, чтобы господствовать и при необходимости вмешиваться в

случае поломок в системе (подобно наиболее совершенным технологиям

роботизированного производства). Однако виртуальный и дискретный

характер имперского суверенитета отнюдь не снижает действенность его

силы; напротив, именно эти характеристики служат усилению его аппара-

та, демонстрируя его эффективность в современном историческом контек-

сте и его законную силу решать мировые проблемы в качестве последней

инстанции.

Сейчас мы уже готовы перейти к вопросу о том, можно ли на основа-

нии этих новых биополитических предпосылок описать образ и жизнь

Империи в терминах юридической модели? Мы уже видели, что такого ро-

да модель не может быть создана посредством существующих структур

международного права, даже когда они берутся в своих наиболее развитых

формах, таких как ООН и иные ведущие международные организации.

Вырабатываемый ими международный порядок может, самое большее,

рассматриваться как процесс перехода к новой имперской власти. Высшие

нормативные принципы Империи формируются не на основании меха-

низма договоров и соглашений, они не исходят из некоего федеративного

источника. Источник имперской нормативности появляется из новой ма-

шины, новой экономико-производственно-коммуникативной машины — короче, глобализированной биополитической машины. Поэтому ясно, что

нам следует искать нечто отличающееся от того, что до сих пор служило

основой международного порядка, что-то, что не зависело бы от формы

права, которое, при всем различии традиций, опиралось на систему сов-

ременных суверенных национальных государств. Однако невозможность

уловить виртуальный образ Империи и проследить ее историю с помощью

каких-либо старых инструментов юридической теории, использовавшихся

в рамках концепций реализма, институционализма, позитивизма или ес-

тественного права, не должна вынуждать нас смотреть на ситуацию с ци-

ничной позиции чистой силы или какой-то подобной макиавеллистской

точки зрения. В генезисе Империи на самом деле присутствует рациональ-

ность, которая может быть понята не столько в терминах правовой тради-

ции, сколько (и с куда большей ясностью) с помощью зачастую скрытой

от нас истории методов, применяемых в управлении промышленностью, и

политического использования технологий. (Нам не следует здесь также за-

бывать и о том, что следование этим ориентирам позволит увидеть ткань

классовой борьбы и ее институциональные последствия, однако мы обра-

тимся к этой проблеме в следующем разделе.) Эта рациональность выво-

дит нас к самому сердцу биополитики и биополитических технологий.

Если бы мы захотели вновь обратиться к знаменитой формуле Макса

Вебера о трех формах легитимации власти, качественный скачок, которым

определяется переход к Империи, можно было бы выразить как непредус-

мотренное теорией сочетание: i) элементов, типичных для традиционной

власти, г) расширения бюрократической власти, которая физиологически

адаптируется к биополитическому контексту, и з) рациональности, опре-

деляемой ≪событием≫ и ≪харизмой≫, возникающей как власть сингуляри-

зации целого и действенности имперских вмешательств35. Логика, харак-

теризующая эту неовеберианскую перспективу, была бы скорее функцио-

нальной, чем математической, а также ризоматичёской и волновой, нежели

индуктивной или дедуктивной. Она бы имела дело с управлением языко-

выми рядами как с группами машинных рядов смысловых обозначений и

одновременно с творческой, речевой инновацией, не поддающейся перево-

ду на машинный язык.

Важнейшим объектом, стоящим за имперскими отношениями власти и

раскрывающим себя в них, является производственная мощь новой био-

политической, экономической и институциональной системы. Имперский

порядок формируется не только благодаря возможностям аккумуляции

и расширения до уровня глобальной системы, но также и на основе сво-

ей способности к развитию вглубь, к возрождению и самораспростране-

нию через биополитические сетевые структуры мирового сообщества.

Абсолютный характер имперской власти оказывается дополнительным

термином по отношению к ее полной имманентности онтологической ма-

шине производства и воспроизводства и, следовательно, биополитическо-

му контексту. Возможно, в конце концов это и не может найти выраже-

ние в качестве правового порядка, но тем не менее это порядок, определяе-

мый виртуальностью, динамизмом и функциональной незавершенностью.

Таким образом, основополагающая норма легитимации будет корениться

в глубинах машины, в сердце общественного производства. Общественное

производство и правовую легитимацию не следует рассматривать ни как

первичную и производную силы, ни как элементы базиса и надстройки,

они должны пониматься под утлом зрения параллелизма и взаимного сме-

шения как имеющие одинаковую протяженность в биополитическом об-

ществе. В рамках Империи с ее режимом биовласти экономическое произ-

водство и политическое устройство стремятся ко все более полному сов-

падению.