КРОТ И ЗМЕЯ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 

Мы должны понять, что сам субъект труда и революции претерпел глу-

бокие изменения. Пролетариат стал иным по своему составу, и потому

должно измениться и наше понимание пролетариата. В концептуальном

плане мы понимаем пролетариат как широкую категорию, охватываю-

щую всех тех, чей труд прямо или косвенно эксплуатируется и подчиняет-

ся капиталистическим нормам производства и воспроизводства13. В пред-

шествующую эпоху понятие пролетариата преимущественно ограничива-

лось, а порой и полностью сводилось к понятию промышленного рабочего

класса, типичным представителем которого служил занятый на предпри-

ятии, выпускающем серийную продукцию, рабочий мужского пола. Это-

му промышленному рабочему классу обычно отводилась ведущая роль

среди прочих представителей труда (скажем, крестьянского или репро-

дуктивного) как в экономических исследованиях, так и в политических

движениях. Сегодня этот рабочий класс практически исчез из вида. Он

не прекратил своего существования, но он уже не занимает привилеги-

рованное положение в капиталистической экономике и не играет главен-

ствующую роль в составе пролетариата. Пролетариат стал иным, но это

не значит, что он исчез. Скорее это означает, что перед нами вновь встала

аналитическая задача понимания, каким теперь является состав пролета-

риата как класса.

Тот факт, что под пролетариатом мы понимаем всех, кто подвергается

эксплуатации и подчинен капиталистическому господству, вовсе не дол-

жен означать, что пролетариат есть однородное и недифференцированное

целое. На самом деле он расколот по многим направлениям посредством

различий и стратификации. Какой-то труд является наемным, какой-то

нет; какой-то ограничен заводскими стенами, другой не привязан жестко к

какому-либо рабочему месту и рассредоточен в широком социальном про-

странстве. Какой-то труд ограничен восьмичасовым рабочим днем и со-

рокачасовой рабочей неделей, какой-то занимает все время жизни, какой-

то обладает минимальной стоимостью, а какой-то оказывается вознесен-

ным на вершину капиталистической экономики. Мы докажем (в разделе

3.4), что среди различных участников производства, действующих сегодня,

аматериальная рабочая сила (трудящиеся, вовлеченные в коммуникацию,

кооперацию, в производство и воспроизводство аффектов) постепенно за-

нимает центральное положение как в системе капиталистического произ-

водства, так и в составе пролетариата. Наша точка зрения состоит в том,

что все эти разнообразные формы труда в той или иной мере подчинены

капиталистической дисциплине и капиталистическим производственным

отношениям. Факт подчинения капиталу и участия в его воспроизводстве

является тем, что определяет пролетариат как класс.

Необходимо конкретизировать формы борьбы, в которых этот новый

пролетариат выражает свои желания и потребности. В последние полве-

ка, в особенности на протяжении двух десятилетий, начиная с 1968 года и

вплоть до момента падения Берлинской стены, реструктуризация и гло-

бальная экспансия капиталистического производства сопровождались

изменением форм борьбы пролетариата. Как уже было сказано, мирово-

го революционного цикла, основанного на коммуникации и переводе об-

щих желаний рабочих на язык восстания, больше не существует. Тот факт,

что цикл как особая форма объединения множества очагов борьбы исчез,

тем не менее не означает погружения в пустоту и хаос. Напротив, мы уже

видим на мировой сцене яркие события, свидетельствующие о неприятии

массами эксплуатации и означающие появление нового вида пролетарской

солидарности и готовности к борьбе.

Рассмотрим наиболее радикальные и мощные выступления последних

лет XX века: события на площади Тяньаньмынь в 1989-м, интифада против

государства Израиль, майское восстание 1992 года в Лос-Анджелесе, вос-

стание в Чьяпасе, начавшееся в 1994-м, серии забастовок, парализовавших

Францию в декабре 1995-го и Южную Корею в 1996-го. Каждое из этих вы-

ступлений имело свои особенности и начиналось под давлением насущ-

ных региональных проблем таким образом, что они никак не могли быть

соединены в единую глобальную цепь восстаний. Ни одно из этих собы-

тий не послужило началом революционного цикла, поскольку выражав-

шиеся ими желания и потребности не могли быть перенесены в иные кон-

тексты. Иными словами, (потенциальные) революционеры в других час-

тях света не прислушались к событиям в Пекине, Наблусе, Лос-Анджелесе,

Чьяпасе, Париже или Сеуле и не признали их сразу как свою собственную

борьбу. Более того, эти выступления оказались не восприняты не только

в иных контекстах, но не получили отзвука и не были поддержаны даже в

ближайшем окружении и потому зачастую имели локальный характер и

были очень непродолжительны, как короткие вспышки пламени. Это, не-

сомненно, один из основных и требующих немедленного решения полити-

ческих парадоксов нашего времени: в наш век, чаще всего называемый ве-

ком коммуникаций, борьба стала почти некоммуницируемой.

Этот парадокс некоммуницируемости делает особенно сложной задачу

понять и выразить ту власть, ту новую силу, которая присуща уже появив-

шимся движениям протеста. Следует признать, что насколько протестные

движения потеряли в широте охвата, продолжительности и коммунициру-

емости, настолько они выиграли в интенсивности. Следует признать так-

же, что, хотя все эти выступления ставили перед собой локальные и быс-

тро преходящие цели, они, тем не менее, подняли проблемы, далеко выхо-

дящие за пределы национальной значимости, проблемы, соответствующие

новым особенностям имперского капиталистического регулирования. Так,

например, в Лос-Анджелесе восстания были спровоцированы характер-

ными для этого города расовыми противоречиями и случаями социально-

го и экономического исключения по расовым мотивам, во многих отноше-

ниях специфическими для данной (пост)урбанистической территории, но

события тотчас стали общезначимыми в той мере, в какой они выражали

неприятие постфордистского режима социального контроля. Так же как и

в определенных отношениях интифада, лос-анджелесские бунты показали,

как упадок фордистской системы регулирования труда и механизмов со-

циального посредничества сделал столь ненадежным управление террито-

риями крупных городских центров с их населением, неоднородным в соци-

альном и расовом отношении. Грабежи и поджоги, уничтожение собствен-

ности были не просто метафорами, а настоящим, имеющим значимость

в глобальном масштабе условием изменчивости и неустойчивости пост-

фордистских механизмов социального посредничества". В Чьяпасе вос-

стание тоже было направлено прежде всего на решение местных проблем:

исключения и отсутствия представительства, характерных для мексикан-

ского общества и государства и в определенной мере издавна присущих

расовым иерархиям в большинстве стран Латинской Америки. Тем не ме-

нее восстание сапатистов было одновременно борьбой, непосредственно

направленной против социальной системы, навязанной НАФТА, и вообще

против систематического исключения и подчинения, свойственных регио-

нальным сегментам мирового рынка15. Наконец, как и в Сеуле, целью мас-

совых забастовок в Париже и по всей Франции в конце 1995 года были спе-

цифические локальные и национальные проблемы трудовых отношений

(такие как пенсионное обеспечение, вопросы заработной платы и безра-

ботица), но сразу было понятно, что выступление одновременно направ-

лено против нового социального и экономического устройства Европы.

Забастовки во Франции прежде всего обозначили необходимость в но-

вом понятии общественного, в создании нового публичного пространства,

противостоящего неолиберальным механизмам приватизации, которые

везде в той или иной мере сопутствуют проекту капиталистической гло-

бализации16. По всей видимости, именно потому, что все эти выступления

некоммуницируемы и тем самым лишены возможности распространяться

вширь, по горизонтали, образуя цикл, они вынуждены были устремиться

по вертикали и напрямую затронуть глобальный уровень.

Следует признать, что это не возникновение нового мирового револю-

ционного цикла, но скорее появление качественно новых общественных

движений. Иными словами, мы должны признать принципиальную новиз-

ну характеристик, свойственных всем этим протестным движениям, не-

смотря на их бесконечное многообразие. Во-первых, хотя причиной любо-

го выступления всегда служат местные проблемы, оно тут же перемещает-

ся на глобальный уровень и направляется против имперского устройства

в его всеобщности. Во-вторых, все выступления разрушают представления

о традиционных различиях между экономической и политической борь-

бой. Борьба сразу начинается как экономическая, политическая, культур-

ная —и, следовательно, она становится биополитической борьбой, борь-

бой за форму жизни. Она становится борьбой созидательной, создающей

новые публичные пространства и новые формы общности.

Мы должны все это признать, но это не так просто. Мы вынуждены со-

гласиться, что даже когда мы пытаемся определить реальную новизну дан-

ной ситуации, то не можем отрешиться от навязчивого впечатления, будто

эти выступления выглядят устаревшими, несвоевременными, анахронич-

ными. Участники выступления на площади Тяньаньмынь использовали

демократическую риторику, давно вышедшую из моды; их гитары, банда-

ны, палатки и лозунги выглядели слабым эхом событий в Беркли в 1960-е гг.

Бунты в Лос-Анджелесе тоже были похожи на повторный толчок после

землетрясения расовых конфликтов, сотрясавших Соединенные Штаты в

те же 1960-е. А забастовки в Париже и Сеуле, кажется, возвращают нас во

времена работников массового производства, как если бы они были пос-

ледним вздохом умирающего рабочего класса. Все эти выступления, на са-

мом деле отмеченные существенными элементами новизны, уже с самого

начала выглядят устаревшими и старомодными именно потому, что они

не взаимосвязаны и не влияют друг на друга, поскольку их языки непе-

реводимы. Эти выступления никак не коммуницируют друг с другом, не-

смотря на то что много сведений о них имеется в Интернете, они исключи-

тельно широко освещаются телевидением и другими средствами массовой

информации, какие только можно вообразить. Снова мы сталкиваемся с

парадоксом некоммуницируемости.

Несомненно, мы можем установить причины, препятствующие слия-

нию очагов борьбы, взаимосвязанности выступлений протеста. Одна из

таких причин —отсутствие признанного общего врага, против которого

направлены все эти выступления. Пекин, Лос-Анджелес, Наблус, Чьяпас,

Париж, Сеул: все эти события представляются совершенно разрозненны-

ми, но фактически все они прямо направлены против глобального поряд-

ка Империи и на поиск реальной альтернативы. Таким образом, разъяс-

нение природы общего врага становится насущной политической задачей.

Второе препятствие, которое на самом деле вытекает из первого, состоит

в том, что у протестных выступлений нет единого языка, который мог бы

≪переводить≫ особый язык каждого выступления на язык универсальный,

≪космополитический≫. Акции протеста в других частях света, да и наши

собственные выступления оказываются выражены никому не понятным,

чужим языком. Это также указывает на важную политическую задачу: со-

здать новый общий язык, который будет способствовать коммуникации,

как в прежние времена ей служил язык антиимпериализма и пролетарско-

го интернационализма. Возможно, это должен быть новый вид коммуни-

кации, который действует не на основании сходства, а на основании раз-

личий: коммуникация сингулярностей.

Признание общего врага и создание общего языка борьбы —безуслов-

но, важные политические задачи, и мы, насколько сможем, попытаемся ре-

шить их в нашей книге, но интуиция подсказывает нам, что в конечном

счете это направление исследований не в состоянии раскрыть реальный

потенциал новых протестных движений. Иначе говоря, интуиция подска-

зывает, что модель цикла как формы ≪горизонтальной≫ взаимосвязи раз-

личных очагов борьбы более не адекватна для понимания того пути, кото-

рым современные акции протеста достигают всеобщей значимости. Такая

модель, по сути, не позволяет нам увидеть их действительно новый по-

тенциал.

Маркс пытался представить целостность цикла, образованного вы-

ступлениями пролетариата в Европе в XIX веке, в образе глубоко роюще-

го крота истории. Крот Маркса должен был подниматься на поверхность

во времена открытого классового конфликта, а затем вновь возвращать-

ся под землю —но не для того, чтобы пребывать в спячке, а для того, что-

бы рыть дальше, двигая историю вперед и выжидая время (1830,1848,1870),

когда он сможет вновь выйти на свет. ≪Ты хорошо роешь, старый крот!17

Признаться, мы полагаем, что старый крот Маркса раз и навсегда умер. На

самом деле нам кажется, что сейчас, в процессе становления Империи, раз-

ветвленные ходы крота сменяются бесконечными изгибами змеи18. В пост-

современную эпоху глубины мира современности и его подземные ходы

вышли на поверхность. Сегодня выступления протеста безмолвно сколь-

зят по поверхности, по неглубоким имперским ландшафтам. Возможно,

что некоммуницируемость выступлений, нехватка хорошо структуриро-

ванных коммуникативных тоннелей есть скорее достоинство, чем недо-

статок —поскольку каждое из движений протеста само выполняет рабо-

ту разрушения, не ожидая какой-либо помощи извне или расширения мас-

штабов протеста как условия своего успеха. Возможно, что чем больше

капитал распространяет свои сети глобального производства и контро-

ля, тем большую мощь способен обрести каждый очаг восстания. Просто

направляя силы в одну точку, концентрируя свои энергии как тугую, сжа-

тую спираль, эти выступления броском змеи наносят удар прямо по выс-

шему выражению имперского порядка. Империя представляет собой мир

поверхностей, виртуальный центр которого может быть непосредственно

достигнут из любой его точки, из любого очага сопротивления. Если бы

эти очаги борьбы могли образовать нечто вроде нового цикла, это был бы

цикл, определяемый не взаимосвязью выступлений, а скорее их единич-

ным проявлением, интенсивностью, характерной для каждого из них по

отдельности. Коротко говоря, новая фаза определяется тем, что выступле-

ния протеста не связаны по горизонтали, но каждое из них совершает про-

рыв ввысь, по вертикали, прямо к виртуальному центру Империи.

С точки зрения революционной традиции можно было бы возразить,

что все тактические успехи революций XIX-XX веков характеризовались

способностью разрывать именно самое слабое звено в цепи империализ-

ма, что это азбука революционной диалектики, и таким образом сегодняш-

няя ситуация выглядит не слишком обнадеживающей. Безусловно верно,

что сегодня движения протеста, выступающие в облике змеи, не позволя-

ют говорить о какой бы то ни было ясной революционной тактике, а мо-

жет быть их вообще нельзя объяснить с тактической точки зрения. Если

мы сталкиваемся с целым рядом активных социальных движений, ставя-

щих целью разрушение существующего порядка и направляющих свой

удар на высшие уровни имперской организации, то, может быть, и нет

смысла настаивать на старом различии между стратегией и тактикой. В ус-

тройстве Империи для власти больше нет ≪внешнего≫, то есть больше нет

слабых звеньев, —если под слабым звеном мы подразумеваем внешнюю

точку, в которой глобальная власть оказывается уязвимой". Чтобы вы-

ступление протеста имело смысл, оно должно быть направлено прямо в

сердце Империи, в ее точку силы. Однако этот факт не дает преимуществ

какому-то определенному региону, как если бы только социальные движе-

ния в Вашингтоне, Женеве или Токио могли бы быть направлены в серд-

це Империи. Напротив, —ее устройство, глобализация экономических и

культурных отношений предполагают, что виртуальный центр Империи

может быть атакован из любой точки. Заботы о тактике, присущие старой

революционной школе, здесь совершенно излишни, единственно возмож-

ной стратегией борьбы становится формирование мощной конститутив-

ной контрвласти внутри самой Империи.

Те, кому трудно принять новизну и революционный потенциал данной

ситуации, вставая на точку зрения участников протестных движений, мог-

ли бы их легче признать с позиции имперской власти, вынужденной ре-

агировать на выступления протеста. Даже когда отдельные выступления

никоим образом не коммуницируют друг с другом, к ним, тем не менее,

приковано маниакальное критическое внимание Империи20. Они изуча-

ются в качестве уроков в аудиториях, где готовится управленческий персо-

нал, или в кабинетах правительства —в качестве уроков, требующих при-

менения репрессивных инструментов. Самый главный урок состоит в том,

что если процессы капиталистической глобализации должны идти и даль-

ше, то подобные события не могут повторяться. Однако эти выступления

имеют свой собственный вес, свою особую интенсивность, и, более того,

они имманентны способам осуществления имперской власти и процес-

сам ее совершенствования. Они сами способствуют процессам глобализа-

ции. Имперская власть злословит, браня любую попытку борьбы, стремясь

околдовать протестующих пассивностью, создать их мифический образ,

но, что не менее важно, одновременно она пытается понять, разобраться,

какие процессы глобализации возможны, а какие нет. Таким противоречи-

вым и парадоксальным образом имперские процессы глобализации при-

нимают эти события, признавая в них как возможности проверки инстру-

ментов власти Империи, так и пределы их применения. Процессов глоба-

лизации не было бы или же они просто остановились бы, если бы на их

пути не вставали и одновременно не продвигали их вперед эти взрывы не-

довольства масс, непосредственно затрагивающие высшие уровни импер-

ской власти.