РОЖДЕНИЕ НАЦИИ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 

В Европе понятие нации развивалось в условиях патримониального и аб-

солютистского государства. Патримониальное государство определялось

как собственность монарха. Приобретая самые разнообразные, но схожие

•очертания в различных странах Европы, патримониальное абсолютист-

'< Ы>е государство было политической формой, необходимой для управле-

•ния феодальными общественными и производственными отношениями1.

". Феодальная собственность предоставлялась в пользование в соответствии

с местом пользователя в иерархии власти, тем же самым образом в пос-

ч ^УЮЩие века предоставлялся определенный объем административных

полномочий. Феодальная собственность была частью монаршего тела, по-

vr |роно тому как, если мы обратимся к сфере метафизики, суверенное мо-

- •Нарщее тело было частью тела Господа2,

^B,XVI веке, в разгар Реформации и жестоких схваток за смысл совре-

^Q^1 1 0 0™ ° которых мы говорили выше, наследственная монархия все еще

•наступала гарантом прочности мира и социальных связей. Она все еще

обеспечивала контроль над социальным развитием таким образом, что

могла поглотить этот процесс своей машиной господства. Cujus regio, ejus

religio"', —то есть религия должна была подчиниться территориально-

му контролю суверена. Ничего туманного в этом изречении не было, на-

против, оно прямо вверяло власти наследного суверена управление пере-

ходом к новому порядку. Даже религия стала его собственностью. В XVII

столетии абсолютистская реакция на революционные силы современнос-

ти превозносила патримониальное монархическое государство, сделав из

него оружие борьбы за собственные интересы. К этому времени, одна-

ко, восславление патримониального государства не могло не звучать па-

радоксальным и двусмысленным образом, поскольку феодальные основы

его власти приходили в упадок. Процессы первичного накопления капи-

тала создали новые условия для всех структур власти3. И вплоть до эпохи

трех великих буржуазных революций (английской, американской и фран-

цузской) не было никакой политической альтернативы, которая могла бы

успешно противостоять этой модели. Абсолютистская и патримониальная

модель сохранялась в этот период только благодаря особому компромис-

су политических сил. Ее субстанция при этом разлагалась изнутри пре-

жде всего под воздействием появления новых производительных сил. Тем

не менее модель выжила, и, что существенно важнее, она изменилась пос-

редством развития некоторых важнейших свойств, переданных последую-

щим столетиям.

Изменение модели абсолютистского патримониального государства со-

стояло в постепенном замещении теологического обоснования террито-

риальной патримонии новым, столь же трансцендентным, обосновани-

ем4. Духовная идентичность нации, а не божественное тело короля теперь

олицетворяла территорию и население в качестве идеальной абстракции.

Вернее, реальные территории и народы теперь считались продолжени-

ем трансцендентной сущности нации. Таким образом, современное поня-

тие нации унаследовало патримониальное тело монархического государс-

тва, придав ему новую форму. Эта новая тотальность власти отчасти была

структурирована новым процессом капиталистического производства, с

одной стороны, и старыми сетями абсолютистской системы управления — с другой. Эти неустойчивые структурные отношения были стабилизирова-

ны национальной идентичностью: культурной, интегрирующей идентич-

ностью, основанной на биологической непрерывности кровного родства,

пространственной непрерывности территорий и на языковой общности.

Очевидно, что, хотя материя отношения к суверену осталась прежней, в

ходе этого процесса многое изменилось. Наиболее важно здесь то, что по

мере преобразования патримониального горизонта в горизонт нации фео-

дальный порядок подданного (subjectus) уступил свое место дисциплинар-

ному порядку гражданина (cives). Переход населения от роли подданных к

роли граждан явился свидетельством его перехода от пассивной роли к ак-

тивной. Нация всегда представляется активной силой, порождающей фор-

мой общественных и политических отношений. Как отмечают Бенедикт

Андерсон и другие авторы, нация часто переживается (или, по меньшей

мере, функционирует) как коллективное воображение, активное созидание

сообщества граждан5. В этой точке мы можем увидеть как сходство, так и

характерное различие между понятиями патримониального и националь-

ного государства. Последнее точно воспроизводит свойственное его пред-

шественнику тотализующее тождество территории и населения, но нация

и национальное государство предлагают новые средства для преодоления

нестабильности суверенитета современности. Эти понятия очень последо-

вательно представляют суверенитет как нечто материальное; они превра-

щают отношения суверенитета в вещь (часто натурализуя его) и тем са-

мым искореняют любые остаточные проявления социального антагониз-

ма. Нация —это разновидность идеологического упрощения, пытающаяся

освободить понятия суверенитета и современности от антагонизма и кри-

зиса, их определяющих. Национальный суверенитет временно приглуша-

ет конфликты, лежавшие у истоков современности (когда эти конфликты

окончательно не разрешены), и закрывает внутри современности альтер-

нативные пути, если силы, их представляющие, отказались подчиниться

власти государства6.

Превращение свойственного современности понятия суверенитета в

понятие национального суверенитета также требовало новых материаль-

ных условий. Особенно важно, что потребовалось заново найти равнове-

сие между процессами капиталистического накопления и структурами

власти. Политическая победа буржуазии, как убедительно показали анг-

лийская и французская революции, означала следующую стадию развития

понятия суверенитета современности, переход к понятию национального

суверенитета. За идеальным измерением понятия нации стоял класс, уже

властвовавший над процессами накопления. Таким образом, ≪нация≫ ока-

залась одновременно ипостасью ≪общей воли≫ Руссо и тем, что идеология

мануфактурного производства называла ≪сообществом потребностей≫ (то

есть капиталистическим регулированием рынка), которое на протяжении

длительного периода первоначального накопления было более или менее

либеральным и всегда буржуазным.

Когда в XIX и XX столетиях к понятию нации обратились в совершен-

но иных идеологических контекстах, сделав его знаменем, поднимавшим

' на борьбу народы в странах и регионах внутри и за пределами Европы, ко-

*торые к тому времени не пережили ни либеральной революции, ни того

же уровня процесса первоначального накопления, оно все еще представ-

лялось понятием капиталистической модернизации, претендующим на

.Способность объединить общее для всех классов требование политиче-

ского единства с потребностями экономического развития. Иными слова-

ми, нация представлялась единственным действенным средством, способ-

ным вывести на путь современности и развития. За несколько лет до нача-

ла Первой мировой войны в ходе дискуссий, которые шли внутри Третьего

Интернационала, Роза Люксембург неистово (но тщетно) выступала про-

тив национализма. Она выступала против политики ≪национального са-

моопределения≫ Польши в качестве одного из требований революционной

программы, но ее обвинения в адрес национализма имели куда более ши-

рокий смысл7. Критика нации Розой Люксембург была не просто крити-

кой модернизации как таковой, хотя она, несомненно, глубоко понимала

двойственный характер капиталистического развития; раскол внутри ев-

ропейского рабочего класса, к чему неминуемо бы привел национализм,

также отнюдь не являлся первоочередным источником ее беспокойства,

хотя собственный опыт скитаний по странам Центральной и Восточной

Европы сделал ее особенно чувствительной к этому вопросу. Наиболее

сильным аргументом Розы Люксембург было скорее то, что нация означа-

ет диктатуру, а это совершенно не совместимо с любой попыткой демокра-

тической организации. Люксембург признавала, что национальный суве-

ренитет и национальные мифологии с успехом захватывают сферу демок-

ратической организации, восстановив могущество идеи территориального

суверенитета и модернизировав этот проект посредством мобилизации

активного сообщества.

Процесс национального строительства, возродивший понятие суве-

ренитета и давший ему новое определение, быстро стал идеологическим

кошмаром в любых исторических условиях. Кризис современности, пред-

ставляющий собой противоречивое со-присутствие масс и власти, кото-

рая жаждет свести его к правлению одного —то есть со-присутствие но-

вой производительной совокупности свободных субъективностей и дис-

циплинарной власти, стремящейся ее эксплуатировать, —в конце концов

не усмиряется и не разрешается в понятии нации, так же как он не был

разрешен в понятиях суверенитета или государства. Нация может лишь

замаскировать кризис идеологически, вытеснить его и задержать его на-

ступление.

НАЦИЯ И КРИЗИС СОВРЕМЕННОСТИ

! Творчество Жана Бодена составляет основу того направления европей-

ской мысли, что формировало понятие национального суверенитета. Его

главный труд Les six livres de la Republique* впервые увидел свет в 1576 го-

ду, в разгар кризиса Возрождения, и его главной проблемой были граждан-

ские и религиозные войны, которые велись в то время во Франции и Евро-

пе. Боден столкнулся с политическими кризисами, конфликтами и войной,

но все эти стихии распада не заставили его предложить какую-либо идил-

лическую альтернативу даже в качестве теории или утопического проек-

та. Вот почему труд Бодена стал не только значительным вкладом в выра-

ботанное современностью определение суверенитета, но и действительно

предвосхитил последующую эволюцию этого понятия в сторону идеи на-

ционального суверенитета. Приняв реалистическую точку зрения, он су-

мел предвосхитить критику суверенитета современностью.

Суверенитет, утверждал Боден, не может быть порожден единством

Государя и масс, публичного и приватного, как и не может его проблема

вообще быть решена в рамках договорного либо естественного права. На.

самом деле исток политической власти и определение суверенитета кро-

ются в победе одной из этих сторон, победе, делающей одного сувереном, а

другого —подданным. Суверенитет создается силой и насилием. Эти фи-

зические детерминации власти устанавливают plenitudo potestatis (полноту

власти). Это полнота и единство власти, поскольку ≪объединение граждан

[государства] основано на единстве власти единого правителя, от которого

зависит дееспособность всех остальных. Таким образом, суверенный го-

сударь незаменим, поскольку именно его власть распространяется на всех

граждан государства≫8.

Отбросив рамки естественного права и трансцендентальные перспек-

тивы, всегда так или иначе вызываемые им к жизни, Боден представляет

нам фигуру суверена, или, вернее, государства, которая реалистически, а

потому исторически выстраивает свое собственное происхождение и ус-

тройство. Государство современности рождается из этих преобразований

и только в них может продолжать свое развитие. Это теоретический шар-

нир, который соединяет созданную в эпоху современности теорию сувере-

нитета с опытом территориального суверенитета и придает ему завершен-

ность. Благодаря обращению к римскому праву и опоре на его способность

четко определять источники права и упорядочивать формы собственнос-

ти учение Бодена становится теорией единого политического тела, являю-

щего себя как система органов управления, предназначенная преодолеть

трудности кризиса современности. Смещение центра теоретического рас-

смотрения от вопроса легитимации к вопросу жизни государства и его

суверенитета как единого тела представляет собой важное достижение.

Когда Боден говорил о ≪политическом праве суверенитета≫, он предвосхи-

тил детерминацию суверенитета, в конечном счете возводимую к нации (и

факторам материального, телесного порядка), став, таким образом, перво-

проходцем на пути, протянувшемся в последующие столетия9.

После Бодена, в XVII и XVIII столетии, в Европе одновременно разви-

вались две теоретические школы, которые также отводили теме сувере-

нитета ведущую роль и во многом предвосхитили понятие о националь-

ном суверенитете: традиция естественного права и реалистическая (или

I; I i!

историческая) традиция теории государства10. Обе школы опосредовали

трансцендентальную идею суверенитета при помощи реалистической ме-

тодологии, учитывавшей и условия материального конфликта; обе шко-

лы соотносили создание суверенного государства с утверждением обще-

ственно-политического сообщества, которое впоследствии назовут на-

цией. Как и Боден, обе эти школы непрерывно сталкивались с кризисом

теоретической концепции суверенитета, с тем кризисом, который посто-

янно делали явным антагонистические силы современности, а также про-

цессы построения государства, его правового и административного ме-

ханизмов. В школе естественного права —от Гроция до Альтузиуса и от

Томазия до Пуффендорфа —трансцендентальные образы суверенитета

были спущены с небес на землю и укоренены в реальности институцио-

нальных и административных процессов. Суверенитет находил свое выра-

жение посредством введения в действие системы многочисленных догово-

ров, задуманных таким образом, чтобы контролировать любой узел адми-

нистративной структуры власти. Этот процесс не был ограничен высшей

ступенью власти государства и простым правом суверенитета; скорее,

проблема легитимации начала рассматриваться в терминах машины уп-

равления, реализовывавшей на практике сам процесс осуществления влас-

ти. Круг суверенитета и повиновения замкнулся, удваиваясь, умножаясь

и распространяясь в пространстве социальной реальности. Суверенитет

стал изучаться не столько с точки зрения антагонизмов, порождающих

кризис современности, сколько как процесс управления, выражающий эти

антагонизмы и стремящийся к единству в диалектике власти, абстрагируя

и осуществляя ее посредством исторической динамики. Таким образом,

одно из ведущих направлений школы естественного права развивало идеи

реализации и выражения трансцендентной верховной власти, суверените-

та, через реальные формы управления11.

Этот синтез лишь подразумевался школой естественного права, содер-

жательное выражение он приобрел в контексте историцизма. Конечно, бы-

ло бы неверно приписывать историцизму Просвещения тезис, который в

действительности был развит реакционными течениями позже, в период

после Французской революции, —тезис, объединяющий теорию сувере-

нитета с теорией нации и укореняющий их в общей исторической почве.

И все же семена будущего развития были посеяны в этот ранний период.

: I |.' Если одно из основных направлений школы естественного права развива-

; |i ло идею реализации трансцендентной верховной власти посредством су-

I 11 шествующих форм управления, то мыслившие в русле историцизма тео-

I !i ретики Просвещения попытались постичь субъектность исторического

;! ; | процесса и тем самым найти надежную основу права на суверенитет и его

; | ! осуществление12. Например, согласно концепции Джамбаттисты Вико, яр-

| ким метеором промелькнувшего через век Просвещения, детерминации

правовой концепции суверенитета кроются полностью в сфере историче-

ского развития. Трансцендентные образы верховной власти были превра-

щены в знаки провиденциального процесса, одновременно человеческого

и божественного. Такая идея укоренения суверенитета (в действительнос-

ти его овеществления) в истории была очень сильным решением. На этой

исторической почве, вынуждающей любой исторический конструкт стол-

кнуться с реальностью, изначально заложенный кризис современности

никогда не находил своего разрешения —да в его разрешении и не было

нужды, поскольку сам кризис производил новые образы, которые непре-

рывно ускоряли историческое и политическое развитие, все еще полно-

стью подвластное трансцендентному суверену. Какое изобретательное пе-

реворачивание проблематики! И в то же время полнейшая мистификация

суверенитета! Силы кризиса, продолжающегося и неразрешимого, стали

считаться действенными силами прогресса. Фактически уже у Вико мы об-

наруживаем зародыш гегелевской апологии ≪действительности≫, превра-

щающей существующее устройство мира в телос истории13.

То, что у Вико было намеками и предположениями, получило ясную и

последовательную формулировку в позднем немецком Просвещении.

Сначала представителями Ганноверской школы, а потом в работах И. Г.

Гердера современная теория суверенитета была направлена исключитель-

но на исследование так называемой общественной и культурной преемс-

твенности —действительной исторической преемственности территорий,

населения и нации. Довод Вико о том, что идеальная история есть история

всех наций, получил более определенное выражение у Гердера, утверждав-

шего, что поступательное развитие человечества в определенном отноше-

нии всегда есть развитие национальное14. Тем самым идентичность пола-

гается не разрешением проблемы социальных и исторических различий,

а продуктом первоначального единства. Нация —это законченный образ

суверенитета до исторического развития; или лучше: невозможно истори-

ческое развитие, не имеющее изначально своего прообраза. Иными слова-

ми, нация укрепляет понятие суверенитета, утверждая, будто предшество-

вала ему15. Вот он —материальный локомотив истории, творящий ее ≪ге-

ний≫. В конце концов нация становится условием возможности всякого

человеческого действия и самой общественной жизни.

НАРОД НАЦИИ

В конце XVIII —начале XIX века понятие национального суверенитета на-

конец получает в европейской Мысли завершенную форму. Основой этой

определенности понятия стала историческая травма —Французская ре-

волюция —и исцеление этой травмы —присвоение силами реакции и

превознесение ими понятия нации. Важнейшие моменты этого стреми-

тельного преобразования понятия нации, сделавшие ее действенным по-

литическим оружием, можно в общей форме проследить в творчестве Эм-

мануэля-Жозефа Сиейеса. В своем замечательном и полемическом трак-

тате Что такое третье сословие? он связал понятие нации с третьим

сословием, то есть с буржуазией. Сиейес попытался вернуть понятие суве-

ренитета к его гуманистическим истокам и вновь раскрыть его революци-

онные возможности. Для нас важнее то, что активная вовлеченность Си-

ейеса в революционную деятельность позволила ему истолковать понятие

нации в качестве конструктивного политического концепта, конституци-

онного механизма. Однако постепенно становится ясно, особенно в позд-

них работах Сиейеса, в работах его последователей и тем более в работах

его противников, что, хотя нация и была сформирована политикой, в ко-

нечном итоге она —духовное образование; таким образом, понятие нации

было оторвано от революции и отдано на растерзание термидорам. Нация

стала понятием, в котором открыто воплотилась идея гегемонии буржуа-

зии как решения проблемы суверенитета16.

Там, где понятие нации было народным и революционным, каким оно

и было во времена Французской революции, можно допустить, что нация

вырвалась из рамок свойственного современности понятия суверените-

та и его аппарата подчинения и господства, посвятив себя взамен служе-

нию демократическому понятию сообщества. Провозглашение идеи связи

между понятием нации и понятием народа действительно стало новым и

очень убедительным шагом, оно легло в основу взглядов якобинцев и дру-

гих революционных групп. То, что в этом представлении о национальном,

народном суверенитете кажется революционным и способствующим ос-

вобождению, на самом деле было не более чем еще одним поворотом, даль-

нейшим расширением масштабов подчинения и господства, то есть прин-

ципов, которые содержались в выработанном современностью понятии

суверенитета с самого начала. Непрочная власть суверенитета как разре-

шения кризиса современности сначала обратилась за поддержкой к нации,

а когда нация тоже оказалась ненадежным решением, последовало обра-

щение к народу. Иными словами, подобно тому как понятие нации при-

дает понятию суверенитета завершенность, утверждая свою первичность

по отношению к нему, так и понятие народа придает завершенность поня-

тию нации посредством еще одной ложной логической регрессии, вымыш-

ленного обращения к прошлому. Каждый следующий шаг назад работает

на укрепление власти суверенитета, мистифицируя его базис, то есть уси-

ливая натуралистичность этого понятия. Идентичность нации и тем более

идентичность народа должна казаться изначальной и естественной.

Мы же, напротив, должны денатурализовать эти понятия, спросив, что

такое нация и как ее создали, но, кроме того, что такое народ, и как был со-

здан он? Хотя ≪народ≫ принимается в качестве изначально существовав-

щей основы нации, характерное для современности понятие народа на са-

мом деле создано национальным государством и может существовать лишь

внутри его особого идеологического контекста. Многие сегодняшние ис-

следования наций и национализма, выполненные с различных теорети-

ческих позиций, идут неверным путем именно потому, что они безуслов-

но полагаются на естественность понятия и идентичности народа. Следует

отметить, что понятие народа весьма отличается от понятия масс17. Уже в

XVII веке Гоббс был чрезвычайно внимателен к этому различию и его.важ-

ности для построения суверенного порядка: ≪И наконец, опасным для вся-

кого государственного правления, а особенно монархического, является

недостаточно четкое отличие народа (populus) от толпы (multitudo). Народ

есть нечто единое, обладающее единой волей и способное на единое дейст-

вие. Ничего подобного нельзя сказать о толпе. Народ правит во всяком го-

сударстве, ибо и в монархическом государстве повелевает народ, потому

что там воля народа выражается в воле одного человека... как это ни пара-

доксально, царь есть народ≫18. Массы —это гетерогенное множество, план

сингулярностей, свободный ряд отношений, неоднородных и нетождест-

венных самим себе, открытых тому, что находится извне. Народ, напротив,

внутренне стремится к тождественности и однородности, одновременно

устанавливая свое отличие и исключительность по отношению ко всему

внешнему. Если массы представляют собой неопределенное конститутив-

ное отношение, то народ является конституированным синтезом, готовым

для суверенитета. Народ обеспечивает единство воли и действия, незави-

симое от множества воль и действий масс и часто находящееся с ними в

конфликте. Всякая нация должна превратить массы в народ.

В XVIII и XIX веках создание присущего современности понятия наро-

да, связанного с понятием нации, обеспечивается двумя важнейшими на-

правлениями действий. Основным из них является механизм колониаль-

ного расизма, формирующий идентичность европейских народов в диалек-

тический игре противостояний с их туземными Другими. Понятия нации,

народа и расы никогда не были друг от друга далеки19. Конструирование

абсолютного расового различия служит сущностной основой концепции

однородной национальной идентичности. Сегодня, когда давление иммиг-

рации и мультикультурализма создает в Европе постоянный конфликт,

появляется множество замечательных исследований, показывающих, что,

несмотря на неотступную ностальгию некоторых, европейские общества

и народы никогда на самом деле не были ни ≪чистокровными≫, ни одно-

родными20. Идентичность народа создавалась лишь в воображаемом пла-

не, который скрывал и/или игнорировал различия, в практическом плане

она означала расовую субординацию и очищение от нежелательных эле-

ментов общества.

Вторым основным направлением действий по созданию народа, кото-

рому способствовало и первое, является стирание внутренних различий

посредством репрезентации всего населения господствующей группой, ра-

сой или классом. Репрезентирующая группа является активной силой, сто-

ящей за действенностью понятия нации. В ходе самой Французской ре-

волюции в период между Термидором и приходом к власти Наполеона

понятие нации раскрыло свое сущностное содержание и послужило про-

тивоядием идее и силам революции. Даже в ранних трудах Сиейеса мы яс-

но видим, как нация служит обузданию кризиса и как суверенитет будет

обретен вновь при помощи представительства буржуазии. Сиейес утверж-

дает, что у нации может быть только один общий интерес: порядок был бы

невозможен, если допустить, что у нации может быть несколько различ-

ных интересов. Общественный порядок с необходимостью предполагает

единство целей и согласованность средств21. Понятие нации в первые годы

Французской революции было первым вариантом идеи установления ге-

гемонии народа и первым сознательным манифестом социального класса,

кроме того, оно засвидетельствовало завершение процесса секуляризации,

увенчав его и поставив в нем последнюю точку. Понятие нации никогда не

было столь реакционным, как тогда, когда оно представляло себя револю-

ционным". Парадоксально, но оно не могло не стать завершением револю-

ции, концом истории. Переход от революционной деятельности к духов-

ному строительству нации и народа неизбежен и предполагается самими

этими понятиями23.

Таким образом, суверенитет нации и суверенитет народа были созданы

в процессе духовного строительства, то есть стали результатом констру-

ирования идентичности. Когда Эдмунд Берк возражал Сиейесу, его точ-

ка зрения отличалась от мнения оппонента гораздо меньше, чем мы мог-

ли бы предположить, учитывая жаркий полемический климат той эпохи.

Фактически даже для Берка национальный суверенитет является резуль-

татом духовного конструирования идентичности. Этот факт еще более

очевиден в работах тех авторов, кто нес знамя контрреволюционного про-

екта на европейском континенте. Континентальные концепции этого ду-

ховного строительства возродили как историческую, так и волюнтарист-

скую традиции нации и добавили к концепции исторического развития

трансцендентальный синтез национального суверенитета. Этот синтез

уже присутствует в завершенной форме, если мы принимаем тождество

нации и народа. Иоганн Готлиб Фихте, например, языком, в той или иной

мере близким мифологии, утверждает, что родина и народ есть предста-

вители и мера земной вечности; они —то бессмертное, что есть на этой

земле". Контрреволюция романтизма на самом деле была более реалис-

тичной, чем революция Просвещения. Она оформила и закрепила то, что

уже свершилось, прославляя это в бессмертном ореоле гегемонии. Третье

его прочное и естественное основание; национальный суверенитет —ось

истории. Тем самым любая историческая альтернатива буржуазной геге-

монии окончательно вытеснялась собственной революционной историей

буржуазии25.

Эта буржуазная формулировка понятия национального суверенитета

далеко превзошла все предшествующие формулировки понятия сувере-

нитета, данные современностью. Она закрепила особый господствующий

образ суверенитета эпохи современности, образ победы буржуазии, кото-

рой был придан характер исторического события всеобщей значимости.

Национальная особенность —это потенциальная всеобщность. Все нити

длительного развития сплетаются здесь воедино. В понятие идентичнос-

ти, то есть духовной сущности народа и нации, входят понятия террито-

рии, насыщенной культурными значениями, общей истории и языковой

общности; но, кроме того, здесь присутствуют и идеи консолидации по-

беды класса, устойчивого рынка, возможности экономической экспансии

и новых пространств для инвестиций и распространения цивилизации.

Короче говоря, конструирование национальной идентичности гарантиру-

ет непрерывное укрепление легитимации, а также права и власти единства

как священной и высшей ценности. Это решающий сдвиг в представлении

о суверенитете. В содружестве с понятиями нации и народа представление

. о суверенитете, характерное для современности, смещает свой эпицентр

от опосредования конфликтов и кризиса к единому опыту нации-субъекта

и его воображаемого сообщества.

НАЦИОНАЛИЗМ УГНЕТЕННОЙ НАЦИИ

До этого момента наше внимание было сосредоточено на развитии поня-

тия нации в Европе в то время, когда та шла к мировому господству. Од-

нако за пределами Европы понятие нации часто выполняло совсем иную

функцию. Фактически в некотором смысле можно даже утверждать, что в

угнетенных, а не господствующих группах оно выполняло противополож-

ную роль. Говоря более определенно, представляется, что, оказавшись в ру-

ках доминирующих групп, понятие нации поддерживает застой и рестав-

рацию, а в руках угнетенных групп —это оружие перемен и революции.

Прогрессивная природа национализма угнетенных наций определяется

двумя основными функциями, каждая из которых весьма неоднозначна.

Важнее всего то, что идея нации служит прогрессу настолько, насколько

она выступает линией обороны против господства более могущественных

наций и внешних экономических, политических и идеологических сил.

Право на самоопределение угнетенных наций на самом деле оказывается

правом на отделение, на выход из-под контроля господствующих держав26.

В ходе антиколониальной борьбы, таким образом, понятие нации исполь-

зовалось как оружие для разгрома и изгнания врагов-оккупантов, подоб-

ным же образом и антиимпериалистическая политика воздвигала стены

нации в противостоянии превосходящим силам иностранного капитала.

Понятие нации также служило идеологическим оружием против господс-

твующего дискурса, считавшего население и культуру зависимых стран

сущностями низшего порядка; притязание на национальную принадлеж-

ность утверждало чувство собственного достоинства народа, легитимиро-

вало требования независимости и равенства. В каждом из этих случаев

нация является прогрессивной силой только потому, что выступает как

укрепленная линия обороны против более могущественных внешних сил.

Однако настолько, насколько эти стены служат прогрессу, являясь защи-

той от внешнего господства, настолько же легко они могут сыграть проти-

воположную роль в отношении того внутреннего пространства, которое

они защищают. Оборотная сторона структуры, противостоящей внешним

силам, сама является господствующей силой, которая в своем внутреннем

пространстве осуществляет такое же принуждение, подавляя различия и

противоположности во имя национальной идентичности, единства и бе-

зопасности. Бывает трудно отличить друг от друга защиту и принужде-

ние. Эта стратегия ≪национальной защиты≫ является обоюдоострым ме-

чом, который временами необходим, несмотря на всю его разрушитель-

ность.

Во-вторых, идея нации служит прогрессу в той степени, в какой она

способствует единству потенциального сообщества. Частью ≪модерни-

зирующего≫ воздействия идеи нации в зависимых странах было сплоче-

ние различных групп населения, разрушающее религиозные, этнические и

языковые барьеры. Объединение таких стран, как, например, Индонезия,

Бразилия или Китай, —продолжающийся процесс, который предполага-

ет преодоления разного рода многочисленных барьеров, —но во многих

случаях национальное объединение было подготовлено европейским ко-

лониальным господством. В случаях с диаспорами нация порою оказыва-

ется единственной имеющейся в их распоряжении идеей, способной обес-

печить воображаемое единство дискриминируемых групп; так, например,

Ацтлану рисуется в воображении в качестве расположенной в Северной

Америке географической родины la Raza, латиноамериканской нации как

духовного сообщества. Вероятно, Бенедикт Андерсон прав, говоря, что на-

цию нужно понимать как воображаемое сообщество, но тут же мы долж-

ны будем признать, что это утверждение имеет и противоположное значе-

ние: нация становится единственным способом воображения сообщества\

Воображая сообщество, мы сразу представляем себе нацию, что серьезно

обедняет наше представление о сообществе. Точно так же, как и в господ-

ствующих странах, здесь множественный и сингулярный характер масс

упраздняется в смирительной рубашке идентичности и гомогенности на-

рода. И вновь отметим: объединяющая сила идеи нации для угнетенных

наций выступает как обоюдоострый меч, служащий прогрессу и реакции

одновременно.

Оба эти одновременно прогрессивных и регрессивных аспекта нацио-

нализма угнетенных наций представлены во всей своей неоднозначности

в традиции черного национализма в Соединенных Штатах. Лишенный как

таковой какой-либо привязки к территории (и потому, несомненно, отли-

чающийся от большинства прочих видов национализма угнетенных на-

ций), он также выполняет две основные способствующие прогрессу функ-

ции, порою борясь за то, чтобы представить себя таким же идейным тече-

нием, как идеология настоящих, территориально определенных наций. Так,

в начале бо-х гг. XX века, после мощного толчка, данного Бандунгской кон-

ференцией и вспыхнувшим национально-освободительным движением в

Африке и Латинской Америке, Малкольм Икс попытался переориентиро-

вать основные требования движения афроамериканцев с борьбы за ≪граж-

данские права≫ на борьбу за ≪права человека≫, риторически обращаясь, та-

ким образом, не к американскому Конгрессу, а к Генеральной Ассамблее

ООН27. Малкольм Икс, подобно многим афроамериканским лидерам начи-

ная по крайней мере с Маркуса Гарвея, ясно представлял себе преимущес-

тво выступать от имени нации и народа. Понятие нации формирует здесь

оборонительную позицию отделения от господствующей ≪внешней≫ влас-

ти, и в то же время представляет самостоятельную, автономную власть

единого сообщества, власть народа.

Однако важнее подобных теоретических и риторических утверждений

реальные практики черного национализма, то есть богатое разнообра-

зие видов деятельности и явлений, рассматриваемых самими участника-

ми движения как выражение черного национализма: от групп по военно-

спортивной подготовке и шествий представителей сообщества до продо-

вольственных программ, собственных школ и проектов экономического

развития и самообеспечения сообщества. Как пишет Ванеемо Любиано,

≪черный национализм значим в силу своего повсеместного присутствия

в'жизни черных американцев≫28. Во всех разнообразных видах деятель-

ности и сферах жизни черный национализм означает самостоятельно ус-

тановленные сферы компетенции, создающие сообщество и допускающие

его относительное самоопределение и самообустройство. Несмотря на не-

однородность явлений, называемых черным национализмом, мы все еще

можем распознать в них две основные прогрессивные функции национа-

лизма угнетенных наций —защиту и объединение сообщества. Черным

национализмом может называться любое выражение обособленности и

автономной власти афроамериканцев.

Однако и прогрессивные составляющие черного национализма неиз-

бежно отбрасывают реакционные тени. Репрессивные силы нации и наро-