ВНЕШНЕГО БОЛЬШЕ НЕТ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 

Области, понимаемые как внутреннее и внешнее, и отношение между ними

по-разному определяются в различных дискурсах современности5. Однако

само пространственное разделение внутреннего и внешнего представляет-

ся нам общей и основополагающей чертой мышления эпохи современнос-

ти. В переходе от современности к постсовременности и от империализ-

ма к Империи различие между внутренним и внешним постепенно умень-

шается.

Эта трансформация особенно очевидна, если рассматривать ее в поня-

тиях концепции суверенитета. В эпоху современности суверенитет в це-

лом понимался в категориях (реальной или воображаемой) территории и

ее отношения к внешнему пространству. Например, представители соци-

альной теории раннего этапа современности, от Гоббса до Руссо, понима-

ли гражданский порядок как ограниченное внутреннее пространство, ко-

торое противостоит внешнему порядку природы. Выделенное границами

пространство гражданского порядка, его место, определяется его отделе-

нием от внешних пространств природы. Подобным же образом теорети-

ки современной психологии понимали побуждения, страсти, инстинкты и

бессознательное метафорически в пространственных терминах, как вне-

шнее внутри человеческого разума, продолжение природы глубоко внутри

нас. Здесь суверенитет Самости покоится на диалектическом отношении

между природным порядком желаний и гражданским порядком разума

или сознания. Наконец, различные дискурсы современной антропологии,

рассматривающие первобытные общества, выступают как внешнее, опре-

деляющее пределы цивилизованного мира. Процесс модернизации во всех

этих различных контекстах является интернализацией внешнего, то есть

цивилизацией природы.

В имперском мире эта диалектика суверенитета как взаимодействия

между порядком гражданским и природным, порядком природы и ци-

вилизации исчерпала себя. В этом смысле современный мир точно яв-

ляется постмодернистским. ≪Постмодернизм, —говорит нам Фредерик

Джеймисон, —есть то, что вы получаете, когда модернизационный про-

цесс завершен и природа ушла навсегда≫6. Конечно, в нашем мире все еще

есть леса, и сверчки, и грозы, и мы продолжаем понимать, что нашими ду-

шами движут природные инстинкты и страсти; но мы не имеем природы

в том смысле, что эти силы и феномены более не понимаются как внешнее,

то есть они не рассматриваются как изначально данные и независимые от

искусственности порядка цивилизации. В постсовременном мире все фе-

номены и силы являются искусственными или, можно сказать, частью ис-

тории. Присущая современности диалектика внутреннего и внешнего бы-

ла заменена игрой количественных различий, игрой гибридности и искус-

ственности.

Значимость внешнего также уменьшилась, если судить с точки зрения

несколько иной, также присущей современности диалектики, которая оп-

ределяла отношение между публичным и приватным в либеральной по-

литической теории. В постсовременном мире существует тенденция к ис-

чезновению публичных пространств, характерных для современного об-

щества и составляющих поле действия либеральной политики. Согласно

либеральной традиции, индивид эпохи современности, находясь в своем

доме, в своем приватном пространстве, рассматривает общество в качес-

тве внешнего мира. Внешнее является надлежащим пространством поли-

тики, где индивид благодаря присутствию других проявляет себя в своих

поступках и где он ищет признания7. В процессе постмодернизации, од-

нако, подобные публичные пространства во все большей степени прива-

тизируются. Центром городского пейзажа становятся не открытые площа-

ди и пространства, предназначенные для встреч множества прохожих, как

это было в период современности, а закрытые пространства аллей, скоро-

стных автотрасс и закрытых сообществ. Архитектура и городское плани-

рование мегаполисов, таких как Лос-Анджелес и Сан-Паулу, стала ориен-

тироваться на принципы ограничения доступа публики и взаимодействия

людей с тем, чтобы избежать случайных встреч представителей различных

слоев населения, создавая с этой целью ряд защищенных и изолированных

пространств*. Или же посмотрите, как пригород Парижа стал рядом амор-

фных и неопределенных пространств, которые способствуют изоляции

в большей мере, чем любой интеракции или коммуникации. Публичное

пространство было приватизировано до такой степени, что более не име-

ет смысла понимать социальную организацию в понятиях диалектики вза-

имодействия между приватными и публичными пространствами, между

внутренним и внешним. Место, где во времена современности осущест-

влялась либеральная политика, исчезло, и поэтому с данной точки зрения

наше постсовременное и имперское общество характеризуется дефицитом

политического. В результате локальность, место развертывания политики

было де-актуализировано.

В этом отношении анализ Ги Дебором общества спектакля, ныне, спус-

тя более чем тридцать лет после публикации его работы, кажется еще бо-

лее адекватным и настоятельным9. В имперском обществе спектакль яв-

ляется виртуальной локальностью или, точнее, а-локальностью политики.

Спектакль является одновременно унифицированным и расплывчатым,

так что невозможно отличить внутреннее от внешнего —природное от со-

циального, приватное от публичного. Либеральное понимание обществен-

ности как внешнего пространства, где мы действуем в присутствии других,

было и универсализировано (поскольку мы теперь всегда находимся под

пристальным взглядом других, отслеживаемые камерами безопасности),

и сублимировано или де-актуализировано в виртуальных пространствах

спектакля. Конец внешнего является концом либеральной политики.

Наконец, нет более внешнего также и в военном смысле. Когда Фрэнсис

Фукуяма утверждает, что нынешний исторический переход определяется

концом истории, он имеет в виду, что эра крупных конфликтов подошла к

концу: суверен более не будет противостоять своим Другим и встречаться

со своим внешним, но, скорее, станет постепенно расширять свои границы

для того, чтобы охватить весь мир как свое законное владение10. История

империалистических, межимпериалистических и антиимпериалистичес-

ких войн окончилась. Конец этой истории возвестил царство мира. Или,

в действительности, мы вошли в эру ограниченных и внутренних конф-

ликтов. Каждая имперская война является гражданской войной, поли-

цейской акцией —от Лос-Анджелеса и Гранады до Могадишо и Сараево.

Фактически разделение функций между силовыми структурами, предна-

значенными для решения внешнеполитических и внутриполитических за-

дач (между армией и полицией, ЦРУ и ФБР), становится все более туман-

ным и неопределенным.

В используемых нами понятиях конец истории, на который указывает

Фукуяма, является концом кризиса, составляющего средоточие современ-

ности, внутренне взаимосвязанного и определяющего конфликта, бывше-

го основанием и смыслом существования суверенитета в эпоху современ-

ности. История окончилась только в той мере, в какой она понимается в

гегельянских категориях —как движение диалектических противоречий,

игра абсолютных отрицаний и предпосылок. Бинарности, определявшие

конфликт во времена современности, стали расплывчатыми. Другой, спо-

собный обозначить границы суверенной Самости периода современности,

утратил целостность и четкость, и более не существует внешнего, призван-

ного задавать территориальные пределы распространения суверените-

та. Внешнее является тем, что придавало кризису его внутреннюю взаи-

мосвязанность. В наши дни американским идеологам все сложнее назвать

одного, главного врага; скорее, кажется, что многочисленные и неулови-

мые враги находятся повсюду11. Конец кризиса современности дал толчок

распространению не имеющих широкого охвата и определенной природы

кризисов, или, как нам представляется более предпочтительным говорить,

всеобщему кризису.

Здесь полезно вспомнить (и мы обратимся к этому положению более де-

тально в Разделе з-i), что капиталистический рынок является единым меха-

низмом, который всегда работал вопреки любому разделению на внутрен-

нее и внешнее. Работе этого механизма препятствуют границы и протекци-

онистские барьеры; и, напротив, ей способствует неуклонное расширение

сферы деятельности. Прибыль может быть получена лишь посредством

контакта, соединения, взаимообмена и торговли. Создание мирового рын-

ка было бы конечным моментом этой тенденции. В идеале у мирового рын-

ка не существует внешнего: весь мир является его владением12. Поэтому

мы можем использовать мировой рынок как модель для понимания при-

роды имперского суверенитета. Возможно, так же, как Фуко понимал па-

ноптикум x3dv в качестве диаграммы власти в эпоху современности, миро-

вой рынок может адекватно служить —хотя он не является структурой, а,

в действительности, анти-структурой —диаграммой имперской власти13.

Испещренное границами пространство современности создавало ло-

кальности, которые были вовлечены в постоянную диалектическую игру с

внешним пространством и основаны на ней. Пространство имперского су-

веренитета, напротив, выровнено, однородно. Оно может представляться

свободным от бинарных делений или чересполосицы границ, характерных

для периода современности, но в действительности его пересекают столь

многие линии разлома, что оно лишь кажется непрерывным и единообраз-

ным. В этом смысле четко определенный кризис современности уступает

путь всеобщему кризису в имперском мире. На этом выровненном про-

странстве Империи нет локальности власти —она везде и нигде. Империя

является ене-топией или, в действительности, а-локальностью.