ПОКУШЕНИЕ НА ДИСЦИПЛИНАРНЫЙ РЕЖИМ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 

Для того, чтобы глубже понять вышеописанный переход, требуется рас-

смотреть его решающий фактор, заключающийся в изменении субъектив-

ности рабочей силы. В период кризиса, в 1960-е и 1970-е гг., рост благосо-

стояния и универсализация дисциплины как в ведущих, так и в зависимых

странах создали новое измерение свободы трудящихся масс. Иными сло-

вами, рабочие воспользовались дисциплинарной эпохой, особенно момен-

тами ее слабости и политической дестабилизации (как, например, в период

Вьетнамского кризиса) с тем, чтобы расширить общественную власть тру-

да, увеличить стоимость рабочей силы и пересмотреть набор потребнос-

тей и стремлений, которым должны были соответствовать уровень зара-

ботной платы и общего благосостояния. Используя терминологию Маркса,

можно сказать, что стоимость необходимого труда необычайно возрос-

ла, и —безусловно, самое важное с точки зрения капитала, —в то вре-

мя как продолжительность необходимого рабочего времени увеличива-

лась, показатели прибавочного рабочего времени (следовательно, и при-

были) снижались. С точки зрения капиталиста, стоимость необходимого

труда является объективным экономическим параметром —ценой рабо-

чей силы, столь же объективной, как цена пшеницы, нефти и других това-

ров —но в действительности она определяется социально и является по-

казателем силы выступлений социального протеста на протяжении дли-

тельного времени. Определение совокупности социальных потребностей,

качество проведения досуга, организация семейных отношений, ожидания

от жизни —все это задействовано и существенным образом представле-

но в стоимости воспроизводства рабочей силы. Огромный рост социаль-

ных выплат (включая одновременно уровень заработной платы и посо-

бий) во время кризиса 1960-70-х гг. явился непосредственным результатом

аккумуляции выступлений социального протеста, связанных с проблема-

ми сфер воспроизводства, внерабочего времени, жизни вообще.

Социальные выступления не только увеличили стоимость воспроиз-

водства и уровень социальных выплат (уменьшая тем самым уровень при-

были), но также, что более важно, привели к изменению качества и сущнос-

ти самого труда. Особенно в ведущих капиталистических странах, где мера

свободы, предоставленной трудящимся и завоеванной ими, была наивыс-

шей, а отрицание дисциплинарного режима общества-фабрики сочеталось

с переоценкой общественной ценности всей производительной деятель-

ности. Дисциплинарный режим со всей очевидностью более не удовлетво-

рял потребностям и чаяниям молодежи. Перспектива получить работу, га-

рантирующую постоянную и стабильную занятость восемь часов в день,

пятьдесят недель в году на всю жизнь, перспектива подчиниться царяще-

му на обществе-фабрике режиму нормализации, что было мечтой для мно-

гих из их родителей, теперь казалась смерти подобной. Массовое отрица-

ние дисциплинарного режима, которое принимало самые различные фор-

мы, было не только выражением негативных эмоций, но и созидательным

моментом, который Ницше называл переоценкой ценностей.

Различные формы общественной полемики и экспериментов так или

иначе сводились к отказу принимать некую жесткую программу матери-

ального производства, характерную для дисциплинарного режима, его мо-

дель фабрики с большим количеством рабочих, его нуклеарную структу-

ру семьи22. Затем эти движения проповедовали более гибкую созидатель-

ную динамику и то, что можно было бы назвать более ^материальными

формами производства. С точки зрения традиционных ≪политических≫

групп, принимавших участие в американских общественных движениях

1960-х гг., разные формы социального экспериментирования, развившиеся

в большом количестве в тот период, представляли собой отход от ≪насто-

ящей≫ политической и экономической борьбы, но они не увидели, что экс-

перименты ≪всего лишь в сфере культуры≫ имели чрезвычайно глубокие по-

литические и экономические последствия.

Концепция ≪выпадения≫ является на самом деле очень слабым объясне-

нием того, что происходило в Хейт-Эшбери и повсюду в США в 1960-х гг.

Двумя важнейшими процессами были отказ от дисциплинарного режи-

ма и экспериментирование с новыми формами производительности. Этот

отказ ежедневно проявлялся в разных вариантах и в тысячах случаев.

Учащийся колледжа экспериментировал с ЛСД вместо того, чтобы искать

работу; девушка отказывалась выходить замуж и создавать семью; ≪про-

стодушный≫ афро-американский рабочий выступал против неравной сис-

темы оплаты труда, при помощи любых доступных средств отказываясь

работать23. Молодежь, отвергавшая удушающую повторяемость фабрики-

. общества, изобретала новые формы мобильности и гибкости, новый образ

жизни. Студенческие движения способствовали приданию высокой обще-

ственной значимости знанию и интеллектуальному труду. Феминистские

движения, прояснившие политическое содержание ≪личных≫ отношений

и отрицавшие патриархальную дисциплину, повысили общественную цен-

ность того, что традиционно считалось женской работой, включающей в

основном деятельность, связанную с эмоциональной поддержкой и ухо-

дом и направленную на оказание услуг, необходимых для общественно-

го воспроизводства24. Все многообразие этих движений и возникающая

контркультура выдвигали на первый план социальную значимость коо-

перации и коммуникации. Массовая переоценка ценностей общественно-

го производства и производства новых субъективностей открывали путь

для глубокого изменения рабочей силы. В следующем разделе мы подроб-

но рассмотрим, как показатели значения этих движений —мобильность,

гибкость, знания, коммуникация, кооперация, эмоции и аффекты —опре-

делили трансформацию капиталистического производства в последующие

десятилетия.

Различные попытки анализа ≪новых социальных движений≫ оказали

очень ценную услугу, настаивая на политической значимости культурных

движений в полемике с представителями узко экономического подхода,

преуменьшающего их значение25. Однако эти исследования сами по себе

являются чрезвычайно ограниченными, поскольку, как и те, против кого

они выступают, они сохраняют узкое понимание экономического и куль-

., | турного. Что еще более важно, они не признают мощной экономической си-

i ' пы движений в области культуры, иначе говоря, возрастающей неразде-

!' t льности явлений экономики и культуры. С одной стороны, капиталисти-

. I t ческие отношения развивались для того, чтобы подчинить себе все аспекты

| общественного производства и воспроизводства, все области жизни; но, с

I другой стороны, культурные связи переопределяли сущность производ-

j- ственных процессов и экономическую структуру стоимости. Благодаря ог-

| , ромным масштабам аккумуляции движений протеста, один способ произ-

водства, и прежде всего способ производства субъективности, уничтожал-

ся, и на его месте создавался новый.

i Эти новые циклы производства субъективности, сфокусированные на

{ ' драматических изменениях характера стоимости и труда, появились внут-

I ; ! ри дисциплинарной организации общества, а на последнем этапе были на-

fl правлены против нее. Социальные движения предвосхитили осознание

V капиталом необходимости смены парадигмы производства и определили

1 ' ее форму и содержание. Если бы не было войны во Вьетнаме, рабочих и

I студенческих выступлений в 1960-х гг., если бы не было 1968 года и вто-

] рой фазы активизации феминизма, если бы не было целой серии антиим-

\ периалистических выступлений, капитал был бы удовлетворен простым

; поддержанием принципов организации своей власти, счастлив тем, что из-

бавлен от хлопот, связанных с необходимостью изменять парадигму про-

изводства. Это удовлетворение имело бы несколько причин: поскольку ес-

1: тественные границы развития вполне его устраивали; поскольку ему уг-

рожало развитие аматериального труда; поскольку ему было известно, что

проникающая мобильность и процессы смешения мировой рабочей си-

лы содержали в себе потенциал для новых кризисов и классовых конф-

ликтов дотоле невиданного характера. Перестройке производства от фор-

дизма к постфордизму, от модернизации к постмодернизации предшест-

вовало появление новой формы субъективности26. Этот переход от фазы

совершенствования дисциплинарного строя к следующей фазе смены про-

изводственной парадигмы был инициирован снизу, пролетариатом, состав

которого к тому времени изменился. Капиталу не нужно было изобретать

новую парадигму (даже если бы он был способен сделать это), поскольку

подлинный момент творчества уже состоялся. Задача капитала состояла в

том, чтобы возглавить новую систему, которая уже была независимо от не-

го создана и определена в рамках нового отношения к природе и труду, от-

ношений самоуправляющегося производства.

В этот момент дисциплинарная система стала ненужной и должна бы-

ла быть отвергнута. Капитал должен был завершить процесс зеркального

отражения и перемены мест, вызванный новым качеством рабочей силы;

он должен был приспособиться к этой системе, чтобы снова быть в состо-

янии управлять. Мы полагаем, что именно поэтому промышленные и по-

литические круги, полагавшиеся в наибольшей степени и наиболее осоз-

нанно на предельно возможную модернизацию дисциплинарной моде-

ли производства (такие, как ведущие представители капитала в Японии и

Восточной Азии), более всех пострадали во время этого преобразования.

Только те формы существования капитала способны процветать в новом

мире, которые адаптируются к новой структуре рабочей силы —аматери-

альной, кооперативной, коммуникативной и аффективной, а также управ-

ляют ею.

ПРЕДСМЕРТНЫЕ МУКИ СОВЕТСКОЙ ДИСЦИПЛИНАРНОЙ СИСТЕМЫ

Описав в первом приближении условия и формы существования новой па-

радигмы, мы хотели бы кратко рассмотреть одно из огромных последствий

процесса ее смещения, проявившееся в сфере субъективности, —крах Со-

ветской системы. Наше основное положение, в котором мы едины со мно-

гими исследователями Советского мира27, заключается в том, что система

вступила в полосу кризиса и погибла из-за своей структурной неспособ-

ности выйти за рамки дисциплинарного управления, как в отношении спо-

соба производства, который являлся фордистским и тейлористским в сво-

ей основе, так ив отношении формы политической власти, которая пред-

ставляла собой социалистический вариант кейнсианства, будучи, таким

образом, просто системой, осуществлявшей модернизацию внутри стра-

ны и проводившей империалистическую политику в отношении внешне-

го мира. Это отсутствие гибкости в адаптации системы управления и про-

изводственного механизма к изменениям характера рабочей силы усилило

сложности трансформации системы. Неповоротливый бюрократический

аппарат Советского государства, унаследованный от длительного периода

ускоренной модернизации, поставил власть в СССР в нетерпимое положе-

ние, когда она должна была реагировать на новые требования и желания,

выражавшиеся возникавшими по всему миру субъективностями, сначала

в рамках процесса модернизации, а затем и вне его пределов.

Вызов постсовременности исходил прежде всего не от враждебных го-

сударств, а от новой субъективности рабочей силы и ее новой интеллек-

туальной и коммуникативной структуры. Режим, особенно в его либе-

ральных проявлениях, был не в состоянии дать адекватный ответ на эти

требования субъективности. Система могла бы продолжать, и в течение

некоторого времени продолжала, функционировать на базе модели дис-

циплинарной модернизации, но она не могла совмещать модернизацию с

новой мобильностью и созидательным потенциалом рабочей силы —важ-

нейшими условиями, вдохнувшими жизнь в новую парадигму и ее слож-

ные механизмы. В условиях принятия программы звездных войн, гонки

ядерных вооружений и освоения космоса СССР, возможно, еще был в со-

стоянии не отставать от своих противников в технологическом и военном

отношении, но система не смогла справиться с бросившим ей вызов кон-

фликтом, возникшим в субъективной области. Иными словами, она оказа-

лась неконкурентоспособной прежде всего там, где разворачивалась дейст-

вительная борьба за власть, не смогла ответить на вызов сравнительной

эффективности экономических систем, поскольку передовые коммуни-

кационные технологии и кибернетика эффективны лишь тогда, когда они

опираются на субъективность или, что еще лучше, когда они вызываются к

жизни субъективностями, участвующими в производственных процессах.

Для Советского режима проблема управления силой новых субъективнос-

тей была вопросом жизни и смерти.

Таким образом, в соответствии с нашим тезисом, после драматических

последних лет правления Сталина и бесплодных нововведений Хрущева

брежневский режим заморозил развитие сложившегося в сфере произ-

водства гражданского общества, достигшего высокой степени зрелости и

нуждавшегося, после чрезвычайной мобилизации для нужд ведения вой-

ны и роста производства, в социальном и политическом признании. В ка-

питалистическом мире широкая пропаганда в годы холодной войны и на-

личие необычайно сильной идеологической машины фальсификации и

дезинформации не позволили оценить реальные достижения Советского

общества и скрытую в нем политическую диалектику. Идеология холодной

войны именовала это общество тоталитарным, но на самом деле это было

общество, характеризовавшееся яркими образцами свободы и творчества,

такими же яркими, как циклы экономического развития и модернизация.

Советский Союз являлся не тоталитарным государством, а бюрократичес-

кой диктатурой28. Только отказавшись от искаженных представлений, мы

сможем проследить, как политический кризис возник в СССР и воспроиз-

водился до тех пор, пока режим не был уничтожен.

Сопротивление бюрократической диктатуре стало причиной кризиса.

Отказ советского пролетариата работать был на самом деле тем же мето-

дом борьбы, который использовал пролетариат капиталистических стран,

загоняя свои правительства в цикл кризиса, реформ и реструктуризации.

Такова наша общая идея: несмотря на задержки в развитии капитализма

в России, колоссальные потери во Второй мировой войне, относительную

культурную изоляцию, относительное исключение из мирового рынка,

жестокую политику лишения свободы, голод и убийство граждан, —не-

смотря на все это и на колоссальные отличия от ведущих капиталистичес-

ких государств, пролетариат в России и других странах Советского блока

смог к 1960-70-м гг. поставить те же самые проблемы, что и пролетариат в

капиталистических странах29. Даже в России и других странах, находив-

шихся под советским контролем, требование повышения заработной пла-

ты и большей свободы развивалось в соответствии с ритмом модерниза-

ции. И также как и в капиталистических странах, здесь определился новый

образ рабочей силы, которая теперь содержала в себе колоссальные сози-

дательные возможности, основанные на развитии интеллектуальной мощи

производства. Именно эту новую созидательную реальность, интеллекту-

ально развитые массы с их жизненной силой, советские лидеры пытались

запереть в рамках дисциплинарной военной экономики (угроза войны

постоянно вызывалась в воображении) и загнать в тиски социалистичес-

кой идеологии развития экономики и трудовых отношений, то есть в рам-

ки социалистического управления капиталом, что не имело более никако-

го смысла. Советская бюрократия была не в состоянии создать механизм,

необходимый для постсовременной мобилизации новой по своему качес-

тву рабочей силы. Она испытывала перед ней испуг: крах других дисцип-

линарных режимов, изменение субъекта труда, ранее составлявшего дви-

жущую силу систем тейлоризма и фордизма, вселяли в нее страх. Это была

точка, в которой кризис стал необратимым и, принимая во внимание оце-

пенение брежневского застоя, катастрофическим.

Нам представляется важным даже не отсутствие или нарушение инди-

видуальных и формальных прав и свобод трудящихся, а растрата произво-

дительной энергии масс, которые исчерпали возможности модернизации и

хотели теперь освободиться от социалистического управления капиталис-

тическим накоплением, чтобы перейти на более высокий уровень произво-

дительности. Это подавление и эта энергия были силами, которые, каждая

со своей стороны, привели к тому, что советская система рассыпалась, как

карточный домик. Гласность и перестройка, несомненно, представляли со-

бой самокритику советских властей и сделали необходимым переход к де-

мократии как условие достижения новой производительности системы, но

к ним прибегли слишком поздно и слишком нерешительно, чтобы остано-

вить кризис. Советская государственная машина остановилась, лишенная

горючего, которое могли производить только новые субъекты производ-

ства. Группы интеллектуального и аматериального труда отказали режи-

му в своей поддержке, и их исход обрек систему на смерть: смерть от по-

беды социалистической модернизации, от неспособности воспользоваться

ее результатами и приобретениями, от полного удушья, жертвой которого

стали субъекты, требовавшие перехода к постсовременности.