3.2. Принцип «достаточности информации»

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 

В политическом мифе, как в любом стереотипе человеческо*

го сознания, роль организующего принципа построения мифо*

логического текста выполняет особое отношение к поступающей

в сознание информации. Это отношение можно назвать условно

«принципом достаточности» информации.

Смысл его в том, что, по различным причинам, человек

проявляет внутреннюю готовность в какой*то момент прекра*

тить критическую проверку поступающей к нему информации

и принять ее как доказанную «истину». Причиной может быть

индивидуальный и групповой политический опыт, политиче*

ская ориентированность индивида на определенное восприя*

тие жизненных реалий, религиозный опыт и, кроме того, осо*

бое доверие к источнику информации. Это может быть рассказ

близкого родственника, сообщение официальных средств мас*

совой информации, или, напротив, неофициальных, но внуша*

ющих полное доверие. Доверие может вызвать и формально

научный статус источника: мнение авторитетного исследовате*

ля, публикация в научном издании или с грифом научных уч*

реждений.

Механизмы воспроизводства и трансляции социально ценной

информации внутри социальных групп и между ними могут при*

дать стереотипу индивидуального сознания общественно значи*

мый статус, и тогда заключенная в них информация также избе*

жит критической проверки.

Принцип достаточности информации хорошо известен в на*

уке. Обосновывая научный тезис, исследователь каждый раз вы*

нужден определять оптимальную меру приводимых им доказа*

тельств, подбирать факты и источники, потенциально способные

вызвать доверие у потребителя научной продукции. Научные дис*

куссии как фундаментальная форма развития научного знания

часто возникают на почве различных субъективных представле*

ний ученых о необходимой и достаточной мере подкрепления

обсуждаемой проблемы.

В идеологической сфере принцип достаточности информа*

ции реализуется еще более последовательно и явственно в фор*

ме политических лозунгов, партийных программ. От того, на*

сколько достаточен для участников политической жизни уро*

вень содержащейся информации, во многом зависит достижение

политических целей тех или иных партий и движений. Это то

звено, посредством которого социально*политический миф по*

стоянно сопряжен с политическим процессом в качестве его

фактора.

Возьмем уже использованный прежде пример мифологемы

коммунистического строительства. В современной отечественной

публицистике и научной литературе критически оценивается

выдвинутая руководством КПСС в 1950*е гг. идея построения

коммунизма в нашей стране. Парадокс большинства оценок в

том, что идея коммунистического строительства идентифициру*

ется как мифологема (идеологема), но при этом подвергается

критике на предмет научности.

Не учитывается изначальная социально*мифологическая пред*

назначенность этой идеи для нормализации политического про*

цесса в СССР. В период революции 1917 г. и Гражданской вой*

ны мифологема коммунистического строительства существовала

в тесной связи с мифологемой мировой пролетарской революции

и вместе с ней была заменена в 1920—30*е гг. мифологемой по*

строения социализма в одной стране. Эта новая мифологема на

протяжении более тридцати лет имела статус ключевой идеоло*

гемы. Критика сталинского политического режима, прозвучавшая

из рядов высшего политического руководства страны, потенци*

ально могла иметь следствием рождение мифологемы о невоз*

можности построения социализма в одной отдельно взятой стра*

не по принципу оборачиваемости мифологем. Антисоциалисти*

ческие выступления в восточноевропейских странах на волне

критики «сталинизма» наглядно демонстрировали всю опасность

такой инверсии. Политические институты СССР могли потерять

контроль над массовым сознанием и управлением политическим

процессом.

В этой ситуации обществу был возвращен более значимый,

чем идея социалистического строительства, ориентир коммуни*

стического строительства, соответствующий в принципиальных

характеристиках уже сложившейся системе общественных поли*

тических и культурно*нравственных ценностей, но поднимающий

их на новую ступень.

Иначе говоря, ориентир, информационно достаточный по

обстоятельствам исторического момента для советского обще*

ства. Весь предшествующий период социалистического строи*

тельства коммунистическая идея присутствовала в массовом

сознании и пропагандистской деятельности политических ин*

ститутов в качестве неоформленного, но привычного идеала.

Теперь он был поднят до уровня идеологемы и оформлен в по*

нятиях и лозунгах, ранее использовавшихся в официальной про*

паганде, но теперь взаимно увязанных вокруг единой и значи*

мой социальной цели.

В то время, когда народы Восточной Европы еще только ре*

шали, лучше или хуже социализм капитализма, и для оконча*

тельного «выбора» потребовалось военное вмешательство СССР,

лозунг коммунистического строительства настраивал советское

общество на то, что для него этап выбора уже необратимо прой*

ден. В этом смысле мифологема коммунистического строитель*

ства как фактор политического процесса внутренне сродни со*

временной мифологеме необратимости демократических пере*

мен. Мифологема коммунистического строительства оказалась

информационно достаточной для того, чтобы ликвидировать на*

зревавший момент альтернативности в отечественном полити*

ческом процессе.

Нечто подобное можно наблюдать и в современном производ*

стве лозунгов и партийных программ в России. По принципу до*

статочности информации был сконструирован один из главных

лозунгов восходящего этапа «перестройки» — требование «социа*

лизма с человеческим лицом». С научной точки зрения, этот ло*

зунг был предельно бессодержательным. Понятие «человечность»

способно варьироваться не только в индивидуальном порядке, но

и в восприятии социальных групп, в приложении его к различ*

ным сферам социальной деятельности в различные исторические

эпохи. В России на понимание сути этого лозунга наслаивалось

противоборство религиозной и атеистической традиций. По*

скольку построенное в СССР общество было подвергнуто всесто*

ронней критике на предмет расточительного отношения к «чело*

веческому фактору», потенциально человечным становилось все,

что в максимальной или минимальной степени отрицало пре*

жний государственный и общественный порядок.

Такое отношение вылилось в своеобразную правовую форму*

лу: «разрешено все, что не запрещено». Неопределенность лозун*

га предотвратила открытое столкновение групповых политиче*

ских интересов на почве отстаивания или отказа от ортодоксаль*

ных идеологических ценностей и позволяла некоторое время

сохранять видимость внутреннего единства советского общества.

Каждая политическая группировка имела возможность вклады*

вать в понятие «социализм с человеческим лицом» свой смысл

и вести политическую борьбу в рамках единого политического

пространства. Альтернативные КПСС политические организации

(народные фронты) не ставили под принципиальное сомнение

идею социализма до тех пор, пока она была информационно до*

статочна по обстоятельствам политического момента, пока сохра*

нялось единое советское государство и единый контроль обще*

ственной жизни со стороны КПСС.

Ослабление центральной партийной и государственной вла*

сти к началу 1990*х гг. изменило допустимую и необходимую

меру политической информации, потребную обществу для нор*

мальной ориентации в политическом процессе. Сложились

предпосылки для конкретизации тезиса о «человеческом лице»

желаемого устройства общественной и государственной жизни.

«Лицо» оказалось в большинстве случаев либерально*западни*

ческим с сильной националистической пигментацией. Практи*

чески полная неосведомленность многих новых демократиче*

ских лидеров и, тем более, рядовых граждан, о фактической

стороне существования западных моделей либеральной демо*

кратии допускала информационную достаточность любых, даже

самых фантастических суждений о достоинствах западной «де*

мократии вообще».

Действие принципа достаточности информации отчетливо

прослеживается в сложившейся в современной России традиции

идентификации политических сил. Так же, как в начале века

граждане Российского государства часто, вне зависимости от со*

словно*классовой принадлежности, делились на «трудящихся» и

«буржуев», сегодня произошло разделение на «демократов» и

«красно*коричневых».

Деление это лишено объективного основания (не учитывает*

ся разнородность демократических и патриотических сил и эво*

люция их стратегии и тактики) и является в значительной мере

знаковым: в демократы зачисляются принципиальные привер*

женцы нынешней модели политического процесса, которых не

смущают его негативные стороны, а в другую группу — их про*

тивники. Но подобное деление политически рационально. Недо*

статок ярко выраженной специфики партийных программ воспол*

няется наиболее важным для общества параметром — принципи*

альным видением перспективы политического и экономического

развития России.

В такой ситуации не удивителен стремительный рост ко*

личества политических организаций и движений. Они необ*

ходимы обществу в настоящий момент исключительно в ка*

честве тактического инструмента в политической борьбе. От*

ношение к текущим политическим событиям, выраженное в

позиции партийного лидера, значит больше для завоевания

симпатий электората, нежели детальная разработка партийных

программ.

Аналогию можно видеть в положении партий и движений

в России в 1917 г., когда предложение большевиков радикаль*

но переориентировать политический процесс в условиях воен*

ного кризиса оказалось для общества более интересным, чем

научно выверенные расчеты в партийных программах их оппо*

нентов.

Признание того, что в основании техники политического ми*

фотворчества лежит не раз и навсегда определенный набор при*

емов, а организующий принцип достаточности информации,

позволяет сформулировать отношение к современным попыткам

создания новой идеологии для всей России или для отдельных

регионов. То в одном, то в другом политологическом сочинении

6 Шестов. Политический миф. Теперь и прежде

объявляется, что найдена та идея, которая послужит фундамен*

том новой идеологии. Такие оптимистические прогнозы не учи*

тывают двух обстоятельств.

Идеологию создает не общество. Хотя предпринимаются по*

пытки переложить ответственность за нынешнюю российскую

безыдейность на него1. Ее создает власть в соответствии со сво*

ими текущими и долгосрочными интересами, частично исполь*

зуя при этом и элементы общественно*политической мифологии,

но лишь те, которые ей интересны. Что современному россий*

скому обществу интересны идеи имперскости, национализма,

евразийства, христианской соборности и т. д., не вызывает со*

мнения. Но интересны ли они существующей в России власти?

Об этом авторы новопроизведенных идеологических доктрин

обычно умалчивают.

И второе: на роль идеологем часто выдвигаются идеи, пони*

мание смысла которых требует такого уровня достаточности ин*

формации, какой свойствен науке, а не массовому политиче*

скому сознанию. В таком случае неизбежно упрощение смысла

идеи, подобное «шариковскому» (по М. Булгакову) пониманию

коммунистической идеологии, как тотального дележа. Авторам

политологических моделей новой идеологии потенциально не*

обходима готовность к тому, что на практике возвышенно и

научно трактуемые ими идеи, например, того же национализ*

ма, трансформируются в нечто более простое и понятное мас*

совому сознанию по образцу черносотенных лозунгов периода

Первой русской революции, а гуманистические идеи, скажем,

евразийства будут поняты как призыв поделиться всем с «азиа*

тами».

Пример евразийства, в данном случае, не менее показателен,

чем судьба коммунистической идеологии. Идея евразийства ро*

дилась не вчера и уже неоднократно претендовала на роль идео*

логемы, но в итоге не стала даже общественно значимой мифо*

логемой. В 1920*е гг. она оставалась несомненной ценностью

лишь для узкого круга русской эмигрантской интеллигенции, в

1960—80*е гг. — для еще более узкого круга отечественных спе*

циалистов*этнографов (научная школа Л. Н. Гумилева).

1 Усачева В. В. Политическая социализация личности в условиях современной

России // Формирование и функции политических мифов в постсоветских обще*

ствах. М., 1997. С. 85—101.

В период существования СССР она в принципе не могла

иметь широкого общественного звучания, ввиду своей «белоэмиг*

рантской» родословной. И современное возрождение интереса к

ней обусловлено только стремлением части патриотически на*

строенной интеллигенции осмыслить новые цивилизационные

характеристики постсоветского пространства и найти утешающее

историко*культурное обоснование совершившемуся распаду со*

ветской империи.

Для большинства политических институтов современной Рос*

сии главное мерило экономического, социального и культурно*

го прогресса — это Запад. Следовательно, не предвидится прак*

тической потребности превращения евразийской идеи в орудие

управления развитием российского общества, которую могли бы

взять на вооружение упомянутые институты. В лучшем случае,

она способна занять место в ряду научно*философских доктрин

типа современных моделей социально ориентированных рыноч*

ных реформ, идеи «Северного пояса» академика Н. Н. Моисеева

(политико*экономическо*экологический союз государств Север*

ной Европы и России), различных вариаций «цивилизационно*

го подхода», обслуживающих в качестве групповых мифологем

идентификацию различных группировок внутри интеллектуаль*

ной элиты России.

В современных кризисных условиях наиболее высоким уров*

нем достаточности информации для массового сознания обла*

дает мифологема «сильной государственности». Это происходит,

во*первых, потому, что, как и во всем мире, политический про*

цесс в России развивается в рамках, заданных исторической

традицией, а государство традиционно было сильнее общества.

Во*вторых — благодаря многолетним усилиям советской пропа*

ганды и самой советской реальности, приучившей общество

возлагать все надежды на сильное государство. Третья причина

в том, что управление выводом российского общества из кри*

зиса могут взять на себя лишь две силы: государство и крими*

нальные структуры.

Эту задачу не способна выполнить даже искусственно выра*

щенная бизнес*элита, и она открыто признает это. Ее предста*

витель Л. Черной в программном экономико*политологическом

очерке пишет: «Главная основа капитализма… — доверие… И со*

вершенно справедливо очень многие утверждают, что нынешний

российский кризис — это прежде всего кризис доверия… И если

роль доверительного арбитра окончательно упустит государство,

ее придется взять на себя кому*то другому. Претендент на эту

роль, вместо государства, единственный — криминалитет. Он уже

готов на эту роль и частично ее присвоил: появившийся уже не*

сколько лет назад термин «параллельная криминальная юстиция»

не случаен»1.

Союз власти и капитала, государственной бюрократии и

бизнес*элиты — таков, по мнению автора, необходимый

идейный и практический сценарий преодоления кризиса.

Понятие «сильная государственность» каждая из действующих

в современной России политических сил может наполнить

своим смыслом, не ставя под сомнение его высокого обще*

ственного статуса. Внимание к этому понятию проявляют и

низы общества (в силу традиции видеть в государстве выс*

шую инстанцию для решения всех проблем), и его верхи

(в силу стечения кризисных обстоятельств и ограниченности

собственных ресурсов, недотягивающих до соответствия мас*

штабам решаемых задач).

Симптоматично, что в последнее время политические силы

самой разной ориентации берут на вооружение лозунг сильной

государственности для достижения политического компромисса.

Яркий пример — образование движения «Отечество», возглавля*

емого Ю. М. Лужковым. На российской почве лозунг «Отечество

в опасности!» обладает гораздо большими шансами достучаться

до сознания рядового гражданина, чем лозунг «Рыночная демо*

кратия в опасности!».

В интерпретации, которую дают технике политического ми*

фотворчества последователи Э. Кассирера, внимание акценти*

ровано на ее публичном, рожденном из массового политиче*

ского действа, характере. Даже при характеристике такого ее

элемента, как превращение слова логического в слово магичес*

кое, внимание исследователей обычно сосредоточивается на

публичной пропагандистской деятельности политических ин*

ститутов.

Признание принципа достаточности информации мифооб*

разующим началом дает возможность распространить исследо*

вание техники политического мифотворчества и на те сферы

1 Черной Л. На раскачку времени нет // Комсомольская правда. 1998. 19 нояб.

С. 3—4.

человеческой активности, где господствует индивидуальное на*

чало, например на науку и публицистику. Давно известно, что

они способны влиять на политический процесс. Среди фран*

цузских консерваторов начала прошлого века даже имел хож*

дение афоризм, что французскую революцию породили лите*

раторы. Средством влияния в данном случае выступают поли*

тические мифы, более совершенные, чем те, которые спонтанно

рождает политическая практика, более сходные с научными

суждениями.

Следовательно, правомерно поставить вопрос о наличии

«техники» политического мифотворчества в научной и публи*

цистической литературе. Политическая публицистика популя*

ризирует научные идеи и играет роль посредника в информа*

ционном обмене между обществом и властью. В этом смыс*

ле, включенные в ткань публицистического рассуждения

мифологемы оказываются наиболее действенным фактором

политического процесса. Нужно учесть еще момент чисто

российской специфики — доверительное отношение к печат*

ному слову.

Изучение литературного мифотворчества позволяет более точ*

но уловить динамику взаимосвязи мифотворческого процесса и

политического процесса. Массовое сознание обычно более инер*

тно в своих реакциях, чем мысль ученого*политолога или пуб*

лициста. Для этой категории людей политический процесс — это

среда их интеллектуального обитания.

Что представляет собой принцип достаточности информации

как мифообразующее начало конструирования научных и публи*

цистических суждений, удобнее всего рассмотреть на примере

конкретных исследований, различных по времени появления, по

задачам и по политической ориентации авторов.

Н. Я. Данилевского можно считать одним из наиболее яр*

ких представителей «консервативного» направления в поли*

тическом мифотворчестве. Его книга «Россия и Европа», ныне

переизданная, в момент выхода в свет в 1869 г. была прохлад*

но принята читающей публикой, возможно, потому, что, со*

держательно, Н. Я. Данилевский остался в рамках традицион*

ных славянофильских суждений о политических и культурных

перспективах России и Запада. Но методологически его под*

ход к важной философской и политико*культорологической

проблеме был нов.

Н. Я. Данилевскому удалось соединить в рамках довольно

стройной политико*философской системы три важных полити*

ческих мифологемы общественно*политического сознания

XIX века.

Одна из этих мифологем утверждала, что историческое разви*

тие России есть движение к некоторому идеальному состоянию,

которое условно можно назвать состоянием духовно*политиче*

ского равновесия. В различные эпохи, от которых до нас дошли

достаточно полные документальные материалы, эта мифологема

воплощалась в идеологии «Третьего Рима», имперской, либераль*

ных и социалистических доктринах.

Другая мифологема превращала русский народ в носителя это*

го движения. Это также нашло историческое отражение в различ*

ных идеологических и научно*философских конструкциях в фор*

ме пророчеств о мессианской роли народных масс. Третья мифо*

логема находила источник движения в особом состоянии духа

народа.

Эти три традиционные политические мифологемы автор кни*

ги свел воедино, опираясь на принцип достаточности информа*

ции, для чего им было введено обобщающее понятие «культур*

но*исторический тип».

Общий смысл теоретической конструкции, возведенной Н. Я. Да*

нилевским, заключается в следующем. Соотнеся тот или иной соци*

ум с одним из выведенных в книге «Россия и Европа» культурно*

исторических типов, можно сразу дать ответ на вопросы о том, раз*

вивается ли общество, и куда идет его развитие, в каких формах и

под действием каких сил. Из авторских рассуждений следовало, что

принадлежность славянских и романо*германских народов к различ*

ным культурно*историческим типам априорно исключает возмож*

ность какой*либо общности в их развитии в прошлом, настоящем и

будущем.

Считать систему объяснения историко*политического про*

цесса, предложенную Н. Я. Данилевским, в строгом смысле, на*

учной нельзя, потому что исходным основанием для ее созда*

ния служили не исторические или политические факты (они

присутствуют, но подобраны так, чтобы лишь подтверждать

мысль автора и не подразумевают возможных альтернативных

истолкований), а существовавший в сознании его современни*

ков, людей второй половины XIX в., определенный стереотип

восприятия этих фактов.

Он был сформирован системой передачи исторических и по*

литических знаний, от приходской школы и гимназии до уни*

верситета. Идейной доминантой всего образования и граждан*

ского воспитания было представление, что вся евроазиатская

история есть процесс противостояния православной России

(«Святой Руси») и католической Западной Европы. Этот стерео*

тип устойчиво держался в массовом сознании благодаря дискус*

сиям «западников» и «славянофилов», а также благодаря офи*

циальной идеологии самодержавия, православия и народности,

акцентировавшей внимание на моменте особости историческо*

го пути России.

Данный факт массового политического сознания становит*

ся в теоретической системе Н. Я. Данилевского фактом исто*

рии и вырастает до масштабов поистине провиденциальных.

Он становится фактом несомненным, не подлежащим самосто*

ятельной научной критике и аргументации в силу достаточно*

сти и приемлемости информационного и эмоционального со*

держания данного суждения для людей второй половины

XIX века.

В данном случае принцип достаточности информации у

Н. Я. Данилевского воплотился в своеобразный «славяно*

фильский зороастризм», когда вся история предстает в виде

перманентной борьбы мирового «зла», олицетворяемого рома*

но*германскими народами, с мировым «добром» в лице сла*

вянского мира. Сходные по смыслу суждения можно обнару*

жить у К. Н. Леонтьева, Л. А. Тихомирова и многих других

славянофильски ориентированных публицистов той поры. Из

этого можно заключить, что данный стереотип был достаточ*

но типичен для определенного круга русских образованных

людей.

Итоговый вывод, сделанный Н. Я. Данилевским относитель*

но исторического предназначения России, по сути, не имеет

отношения к научному анализу и прогнозированию. Он не

фактически, а логически предопределен исходным стереоти*

пом: Россия неизбежно движется к своему грядущему вели*

чию. Иначе и не может быть, поскольку для сознания нор*

мального человека информационно и эмоционально достаточ*

но (не требует специальных доказательств) утверждение, что

добро должно одерживать верх над злом, немыслимо, чтобы

зло победило добро.

Немыслимо, а не есть на самом деле. Уже одно это указыва*

ет на то, что мы имеем дело со стереотипом сознания, воспро*

изведенным Н. Я. Данилевским в рамках его историософской

доктрины, а не с научным, опирающимся на совокупность фак*

тов выводом.

Для преодоления фактических нестыковок Н. Я. Данилев*

скому приходится вводить в ткань объяснения российской по*

литической истории характерные для мифотворческих проце*

дур морализаторские сентенции. «Итак, состав Русского госу*

дарства, — пишет он, — войны, которые оно вело, цели,

которые преследовало, а еще более благоприятные обстоятель*

ства, столько раз повторявшиеся, которыми оно не думало

воспользоваться, — все показывает, что Россия не честолюби*

вая, не завоевательная держава, что в новейший период своей

истории она большей частью жертвовала своими очевидней*

шими выгодами, самыми справедливыми и законными, евро*

пейским интересам; что даже считала своей обязанностью дей*

ствовать не как самобытный организм (имеющий свое само*

стоятельное назначение, находящий в себе самом достаточное

оправдание всем своим стремлениям и действиям), а как слу*

жебная сила»1.

По части жертв, принесенных Российским государством на

алтарь европейской политики, Н. Я. Данилевский прав. Но на то,

что он полагает проявлением филантропических наклонностей

русской имперской политики, можно взглянуть и иначе — как

на попытку найти свои, альтернативные западноевропейским, и

потому способные как*то выделить Россию в общем политиче*

ском пространстве Европы, приемы и основания политического

доминирования.

Можно представить дело и таким образом, что в европейской

политике исконно доминировал узкий прагматизм, в противовес

которому Россия пыталась основать свое влияние в мировой по*

литике на идее. Для этого имелись свои предпосылки: расклад

материальных возможностей обычно выходил не в пользу России.

В первой половине XIX в. Россия успешно вмешивалась в ход ев*

ропейских дел, опираясь на идею легитимности. Во второй по*

ловине того же века идея всеславянского единения и ослабления

турецкого влияния на Балканах и Черном море открывала зна*

1 Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 44.

чительно больше возможностей, если не для контроля за евро*

пейскими делами (после Крымской кампании это стало затруд*

нительным для России), то для поддержания статуса «великой

державы». Иногда такая «идейная позиция» в политике позволяла

брать верх над соперниками на международной арене, иногда за

нее приходилось расплачиваться. Во всяком случае, такое осно*

вание политической линии имело практический смысл, далекий

от филантропии.

Если славянский мир, по Н. Я. Данилевскому, является но*

сителем вселенского доброго начала, то должно же быть нечто,

посредством чего, при различии истории и культурных тради*

ций славянских народов, практически выражалось это доброе

начало.

Таким «нечто» в концепции Н. Я. Данилевского выступает

славянская народная душа. Рассуждениями об особенностях

славянской души наполнена вся русская философская публи*

цистика XIX — начала XX вв., убеждавшая читающую публи*

ку, что не материальное укрепление, а сохранение особых черт

духовного склада обусловливает особую историческую миссию

русского народа и делает его собственно «историческим ли*

цом».

В данном случае Н. Я. Данилевский также остался в рамках

общественно признанного интеллектуального стереотипа. Шаг

вперед в теоретическом осмыслении проблемы заключался в том,

что «славянская душа» переставала быть автономным сюжетом

философствования и занимала место связующего звена в моде*

ли культурно*исторического типа. Поскольку высшей христиан*

ской добродетелью в те времена общественное мнение почитало

смирение и непротивление злу, Н. Я. Данилевский вводит этот

стереотип христианского менталитета в свою историко*полити*

ческую доктрину.

Исконной и специфической чертой русской души, выражени*

ем «русского духа» у автора становится склонность к ненасилию.

В противовес этому, склонность к насилию составляет непремен*

ную черту «романо*германского характера». У многих отечествен*

ных историков XIX в. идея противопоставления насильственных

и ненасильственных начал в европейской и российской истории

служило объяснению специфики ранних этапов становления фе*

одальных отношений на Руси. Н. Я. Данилевский же, опираясь на

достаточность для сознания русского человека христианской за*

поведи как аргумента, возводит эту идею в ранг общеисториче*

ского закона.

Он пишет: «Терпимость составляла отличительный характер

России в самые грубые времена. Скажут, что таков характер ис*

поведуемого ею православия. Конечно. Но ведь то же правосла*

вие было первоначально и религией Запада, однако же, оно ис*

казилось под влиянием насильственности романо*германского

характера. Если оно не претерпело подобного же искажения у

русского и вообще у славянских народов, то значит в самих их

природных свойствах не было задатков для такого искажения…»1.

В известном смысле, Н. Я. Данилевский усовершенствовал тради*

ционную для славянофильской мысли мифологему, прямо выво*

дившую особенности социально*политического поведения рус*

ского народа из его православного менталитета. По Данилевско*

му, источник этих особенностей исконнее и глубже самого

православия. Он в природе, или, точнее, в движущей природу бо*

жественной воле.

При таком подходе всякое научное исследование процесса

формирования русского национального менталитета и всякая ар*

гументация средствами исторической и политической науки этой

проблемы принципиально теряют всякий смысл. Следуя схеме

Н. Я. Данилевского, его суждение о свойствах «русского (славян*

ского) духа» можно только принять в качестве априорной исти*

ны, не нуждающейся в фактических доказательствах.

Феноменальным свойствам русского характера было дано ра*

циональное объяснение уже в трудах современных Н. Я. Данилев*

скому ученых. В частности, в трудах В. О. Ключевского. Смысл

этого объяснения сводился к тому, что политическая и экономи*

ческая деятельность индивидов была бы попросту невозможна в

такой разноукладной и разнокультурной социальной среде, како*

вой всегда была Россия, без известной религиозной, политиче*

ской, культурной и этнической терпимости.

Уместно вспомнить, при научном подходе к вопросу, о ре*

лигиозно*культурной и даже политической терпимости монгол

в период их великих завоеваний в Азии и Европе. У монгол,

в отличие от поставленных Н. Я. Данилевским в исключитель*

ное положение славян, статус терпимости, как одной из выс*

ших социальных и политических ценностей, был закреплен за*

1 Данилевский Н. Я. Россия и Европа. С. 187.

конодательно. Священный для каждого средневекового монго*

ла сборник законов Чингиз*хана требовал карать смертью вся*

кого, без различия возраста и звания, кто осмелится просто

дурно отозваться о чужой культурной или религиозной тради*

ции. Терпимость была условием имперского существования

народа.

Если бы остатки римской провинциальной цивилизации не

снивелировали исторически сложившееся разнообразие гер*

манских, кельтских и, заметим, славянских племен Западной

Европы, позже исчезнувших, как, например, славяне*лугии, то

в Западной Европе в Средние века и в Новое время царила бы

не меньшая терпимость и ненасильственность, чем на землях

Русского государства, или же не было бы ни прочных госу*

дарств, ни рынков, ни повсеместного распространения хрис*

тианства.

Терпимость и ненасильственность как социокультурный фено*

мен тоже имела место в отечественной истории лишь до тех пор,

пока не шла вразрез с интересами государства (фискальные пре*

следования старообрядцев и сектантов) или отдельных обще*

ственных групп (погромная деятельность черносотенцев в 1906—

1907 гг.). Что касается так называемого «инородческого» населе*

ния в Русском государстве, терпимость или нетерпимость в

отношении него была обусловлена объективными причинами.

Главной причиной было наличие или отсутствие в хозяйственном

комплексе автохтонного населения свободных ниш, в которые

мог встроиться русский поселенец. Различия в истории русской

колонизации Сибири, Кавказа и Средней Азии — тому свиде*

тельство.

Из тезиса о склонности славянских народов к ненасилию

Н. Я. Данилевский делает важный политический прогноз — фи*

налом исторического движения, совершаемого Россией, будет

то, что она не переживет, подобно Западной Европе, револю*

ционных потрясений и избавится от наносного бремени запад*

ной цивилизации. Прогноз осуществлен логически, на основа*

нии прямой экстраполяции свойств национального менталите*

та на свойства политического процесса и без учета тех реальных

фактов политической жизни России в 1860—70*х гг., которые го*

ворили о приближении революционного кризиса. Противопо*

ложный, по существу, прогноз дал не менее славянофильски на*

строенный М. А. Бакунин. Он пророчил России народный бунт.

У Н. Я. Данилевского данный прогноз предопределен его по*

литико*мифологической схемой. Он придает ей логическую за*

вершенность и самодостаточность. Прогноз как бы замыкает це*

почку авторских умозаключений и возвращает читателя к той

точке, с которой начинались рассуждения: в историческом и по*

литическом развитии России и Европы нет ничего общего. При*

нимать такую детерминированную традиционной российской

социально*политической мифологией схему в качестве ориенти*

ра для исследования российского политического процесса мож*

но лишь в том случае, если речь идет о публицистическом, а не

научном исследовании.

Книга А. В. Оболонского, в сравнении с книгой «Россия и Ев*

ропа», имеет совершенно иную целевую исследовательскую уста*

новку1. Она посвящена доказательству противоположного поли*

тико*мифологического суждения: российское общество никогда

не могло и, в перспективе, не сможет занять достойное место в

ряду цивилизованных народов. И если в чем исторически лиди*

рует, так это в продуцировании социально*политических колли*

зий. Российский политический процесс, с точки зрения учено*

го, — это цепь хронических ошибок, а квинтэссенция всех

исторических ошибок — советский период. Если в главах,

посвященных истории русского средневековья, автор еще

временами упоминает об объективных экономических и поли*

тических обстоятельствах, в которых протекал политический про*

цесс, то в главах, отведенных советскому периоду, ссылки на

объективные обстоятельства отсутствуют.

В начальных главах книги «драма» российской политичес*

кой истории есть результат объективно неизбежного диктата

системоцентризма, несмотря на довольно тесные контакты

России с очагом персоноцентризма — Западной Европой. Весь

советский период проходит под знаком уже совершенно иной

«драмы»: общество вдруг оказывается внутренне свободным от

оков системоцентризма, но реальному и окончательному его

освобождению препятствует злонамеренная политика больше*

виков.

Эта политическая сила, по версии А. В. Оболонского, созна*

тельно, и вопреки объективным возможностям общества, души*

1 Оболонский А. В. Драма российской политической истории. Система против

личности. М., 1994.

ла любые ростки персоноцентризма, сворачивала общество с

пути «мировой цивилизации». Десятилетиями внедрявшийся

официальной пропагандой в массовое сознание стереотипный

тезис о всесилии власти большевиков получает у А. В. Оболон*

ского зеркально обращенную оценку; само же содержание сте*

реотипа принципиально не меняется. Мифологема приспосаб*

ливается к современному политическому процессу как орудие

его легитимации: большевизм — плохо, демократия — хорошо.

Такое зеркальное обращение стереотипа, свойственное мифоло*

геме как мыслительной модели, дает автору возможность судить

большевиков по намерениям, не вдаваясь в вопрос о детерми*

нированности этих намерений объективными историческими

обстоятельствами.

Следует заметить, что когда А. В. Оболонский пишет о духов*

но близких ему либералах, он их непоследовательность в мыслях

и политическом поведении, откровенные политические просче*

ты оправдывает не особыми свойствами либеральной политиче*

ской доктрины, а именно стечением объективных и субъектив*

ных обстоятельств. Слабые ростки персоноцентризма, полагает

А. В. Оболонский, в сознании интеллигенции столкнулись с ре*

акционными намерениями власти (царской, а затем, большеви*

стской) и идейной глухотой народа. В отношении большевиков

автор не выясняет причин их пагубного влияния на историю, а,

как он сам заявляет, ограничивается исследованием «структуры

зла», приемов насилия власти над обществом, соответственно

компонуя документы советских и партийных государственно*по*

литических институтов.

Формальная сторона явления в данном случае предстает в ка*

честве стороны сущностной. Для массового сознания такая под*

мена не создает проблем в силу его ориентированности на вос*

приятие именно формальной, внешней стороны событий и яв*

лений, но именно это обстоятельство и дает основание утверждать,

что в книге имеет место мифологическая, а не собственно науч*

ная процедура аргументации. В результате такой исследователь*

ской процедуры у читателя должно возникнуть убеждение, что

все российские революционеры, включая большевиков, были

злодеями по природе.

Эта идея сегодня активно внедряется в массовое сознание

публицистикой и средствами массовой информации в качестве

средства стабилизации политической ситуации. Советское «пусть

чего*то не хватает, только бы не было войны» успешно замене*

но сегодня более современным соображением «пусть все плохо,

только бы не было революции».

Предложенная А. В. Оболонским характеристика массового

политического сознания на рубеже веков служит предпосылкой

к введению в рассуждения автора еще одного современного по*

литического мифа о том, что большевистская революция «свела»

Россию с дороги мировой цивилизации. Провозгласив готовность

российского общества к восприятию ценностей «персоноцентриз*

ма», А. В. Оболонский пишет о революционных событиях Октяб*

ря 1917 г.: «Победила задрапированная в радикальные одежды ан*

тиреформаторская линия»1.

С точки зрения задач построения политико*мифологиче*

ской схемы, такая оценка вполне логична: западнически на*

строенная интеллигенция пошатнула «пирамиду системоцент*

ризма», вследствие этого в «пирамиде» возникли реформатор*

ские настроения, которые и потерпели окончательный крах в

Октябре 1917 года.

Данная оценка опирается на общеизвестные факты поли*

тической деятельности П. А. Столыпина, С. Ю. Витте, за кото*

рыми, усилиями современных публицистов в перестроечные

и постперестроечные годы, закрепился имидж реформаторов

и непонятых политических гениев. Образ П. А. Столыпина,

например, как «забытого исполина российского реформатор*

ства», приобрел своеобразный статус идеологического клише.

Вероятно, автор имел в виду и ту часть либеральной интел*

лигенции, которая участвовала в правительственных рефор*

мах, и сама активно разрабатывала всевозможные проекты

земского и конституционного реформирования. В любом слу*

чае, приведенный текст подразумевает, что в правящих вер*

хах (ведь именно против них и направлялось в первую оче*

редь революционное действие) и в образованной части обще*

ства (которая по законам политической мифологии предстает

как общество в целом) был накоплен мощный реформатор*

ский потенциал.

Для научного анализа проблемы потребовалось бы дифферен*

цировать потенциальную и реализуемую в крайне ограниченных

пределах готовность общества к реформам и реальные реформа*

1 Оболонский А. В. Драма российской политической истории… С. 23.

торские возможности власти. Причем в отношении последней

также важно учитывать, что реформаторский заряд отсутствовал

у наиболее действенных фигур в политической системе Россий*

ской империи — императоров Александра III, Николая II. Исто*

рические источники единогласно отказывают последним россий*

ским самодержцам в склонности к социально*политическому ре*

форматорству1.

Таким зарядом обладала часть высшего чиновничества, к ко*

торой принадлежали и С. Ю. Витте, и П. А. Столыпин, и усилия

которой были направлены не на облагодетельствование общества,

а на укрепление имперской системы. К тому же в научной ли*

тературе до настоящего времени не прекращаются споры о том,

насколько реализация правительственной альтернативы социаль*

но*политических реформ была приемлема для российского обще*

ства начала XX века2.

Во введении к своей книге А. В. Оболонский пишет, что

ему удалось сделать то, что не по силам оказалось многим

другим исследователям — преодолеть мифологизированный

взгляд на прошлое и настоящее России, который, как счита*

ет автор, всегда служил и служит «грязным делам»3. Преодо*

ление это, как видно из вышеизложенного концептуального

подхода, заключено в последовательном введении в действие

принципа достаточности информации в его мифообразующем

значении.

Суммируем сказанное. То представление о технике поли*

тического мифотворчества, которое укоренилось в отечествен*

ных политико*философских сочинениях, искуственно ограни*

чивает поле зрения исследователя. Он видит факт существова*

ния социально*политического мифа, но не в состоянии увязать

его с динамикой политического процесса, понять его и как

производное от политического развития, и как фактор этого

развития.

В последнем заключена специфика политологического подхо*

да к политико*мифологической проблематике. Чтобы понять по*

1 Чулков Г. Императоры: Психологические портреты. М., 1993. С. 326—360;

Кони А. Ф. // Избранное. М., 1989. С. 104—114.

2 См., напр.: Клейн Б. С. Россия между реформой и диктатурой (1861—1920) //

Вопр. истории. 1991. № 9—10. С. 3—13; Фурман Д. Революционные циклы России:

Полемические заметки // Свободная мысль. 1994. № 1. С. 5—20.

3 Оболонский А. В. Драма российской политической истории… С. 7.

явление мифа в качестве фактора политического процесса, недо*

статочно перечислить некоторые приемы мифотворчества и ап*

риорно признать их неизменными. Как видим, нет ни логиче*

ских, ни фактических оснований считать миф исторически не*

изменным. За неизменность часто принимают повторяемость

мифотворческих приемов, являющуюся производным от повто*

ряемости ситуаций в политическом процессе.

Механизм мифотворчества есть один из механизмов управ*

ления и самоуправления (посредством принципа достаточнос*

ти информации) политического процесса. Даже если допустить

неизменность задач управления политическим развитием обще*

ства и массовым сознанием со стороны власти, собственные ха*

рактеристики политического процесса не могут оставаться не*

изменными.

Значит, техника политического мифотворчества подвержена

изменениям хотя бы в той ее части, которая имеет отношение к

участию общества в политическом процессе. Активное участие

науки и публицистики в мифотворческом общественном процес*

се вносит разнообразие и в порядок применения тех мифотвор*

ческих приемов, которые были выделены Э. Кассирером, и в на*

бор мифотворческих приемов вообще. Исторический и современ*

ный российский общественно*политический опыт позволяет

выделить, например, такой достаточно распространенный прием,

как апелляция к исторической традиции: в отечественном вари*

анте — к «России, которую мы потеряли», — то есть к досовет*

ской либо советской исторической традиции, в зависимости от

политических пристрастий мифотворца.

Другой, не менее распространенный прием, — популяриза*

ция научной информации, то есть ее приспособление к нуждам

массового сознания, созданным обстоятельствами политическо*

го процесса. Типичный образец такого варианта — это партий*

ное программное мифотворчество. Каждая партия стремится

убедить общество, что только ее программа научно обоснована

и объективно имеет шансы на успех. Особенно возрастает роль

данного мифотворческого приема в ситуациях, подобных совре*

менной российской, когда содержательное различие партийных

программ трудноуловимо. Хотя и в идеологической практике

КПСС он применялся достаточно широко для обоснования

преимуществ «программы коммунистического строительства»

перед опытом западных демократий.

Следует отметить и такой распространенный прием мифотвор*

чества, как персонификация идеи, превращение ее в имидж по*

литического лидера или политической организации. Этот прием

постоянно применяется при идентификации и самоидентифика*

ции политических сил. При этом вовсе необязательно, чтобы сама

идея мистифицировалась, превращалась в «слово магическое».

Например, в призывах сохранить остатки российской государ*

ственности, с которыми обращаются к гражданам патриотически

настроенные современные политики, достаточно сложно отде*

лить безусловно присутствующий элемент мистики от элемента

рациональности, понимание которого вполне доступно рядово*

му гражданину, знакомому с советской практикой единой денеж*

ной системы, единых законов, отсутствия границ между регио*

нами и т. д. В политологическом анализе сведение всей пробле*

мы формирования политического имиджа исключительно к

мистике было бы неправомерным упрощением ситуации.

Все названные приемы мифотворчества можно представить как

различные способы дозирования социально важной информации в про_

цессе ее производства и трансляции. Такое дозирование могут осу*

ществлять общество и власть, в зависимости от обстоятельств по*

литического процесса и в соответствии с его потребностями. В этом

смысл факторности мифотворчества в политическом процессе.