4.1. Переход от родо*племенной мифологии

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 

к политической: общественный выбор ориентиров

В современных отечественных политологических исследовани*

ях проблем российской государственности наблюдается тенден*

ция сводить все случаи и ситуации воздействия политических

мифов на эту линию политического процесса только к концу

имперской эпохи и советскому периоду. В лучшем случае из се*

редины имперского периода извлекается в качестве стандартно*

го примера мифологема «самодержавие, православие, народ*

ность». Но ее государственно*идеологический статус изначально

ориентирует исследователей на анализ логической структуры

идеологемы. Кроме того, идеологический статус информации сам

по себе подразумевает широкую общественную осведомленность

о ней подданных государства, и, следовательно, вопрос о ее со*

циальном статусе как бы снимается.

Не тестированным на присутствие мифологической компо*

ненты остается «просвещенный абсолютизм» второй половины

XVIII в. В изучении идейной стороны этого явления акцент де*

лается обычно на влиянии западноевропейских просветитель*

ских идей. Из «московского» периода русской истории чаще

всего вспоминают об идее «Москва—Третий Рим». Причем, как

уже было отмечено, безотносительно к политическим пробле*

мам общества той поры, в контексте анализа корней русской

имперскости и русского мессианизма как ее идейного обеспе*

чения.

Если политическая мифология есть постоянно действующий

фактор политического развития, то простая формальная логика

подсказывает возможность ее поиска и обнаружения во все пе*

риоды исторического развития российского общества и государ*

ства. Например, исследование политической мифологии «домон*

гольского» и «монгольского» времени могло бы внести дополни*

тельную определенность в давние споры философов и

политологов об «азиатских» корнях российской государственно*

сти и общественности. Современные специалисты нередко сме*

щают акцент в сторону влияния монгольской имперской мифо*

логии и идеологии на жизнь русского общества, тогда как, не*

сомненно, имело место и обратное воздействие. И сила, и на*

правленность этого обратного воздействия, то есть изживания в

мифологических стереотипах собственной «азиатчины» и прежи*

вания собственного «европеизма», изучена слабо.

Без серьезного внимания остаются иные, кроме «римского»,

образцы политического мифотворчества Московской Руси. То же

самое можно сказать и о ранней «имперской» мифологии конца

XVII—XVIII вв. Восстановление этих пробелов представляется не*

обходимым условием реконструкции целостной картины отече*

ственного политического процесса как результата взаимодействия

власти и общества.

Чаще всего проблема мифологической идентичности госу*

дарственных институтов освещается в научных трудах в русле

одностороннего воздействия идейной составляющей властвова*

ния на общество. Такой подход оправдывается ссылкой на ис*

ключительную значимость и влияние государственных ценно*

стей и институтов в российской истории. Вклад общества в

корректировку политического процесса (за исключением мо*

ментов восстаний, войн, революций) остается величиной не*

известной.

Причем, вопреки тому факту, что именно общество (в том

числе через своих представителей во власти, а порой и вопреки

усилиям политической элиты) поддерживает устойчивость и пре*

емственность национальной политической традиции на всем про*

тяжении политического процесса. Поддерживает даже тогда, ког*

да власть теряет контроль над обществом либо встает на путь ре*

форм.

В советской науке исследование истории общественного вос*

приятия политики осуществлялось по линии выявления, в пер*

вую очередь, социально*классовых антагонизмов в отношениях

социальных групп между собой и с государством. Из специали*

стов советской эпохи И. Я. Фроянов ближе других подошел к

пониманию общей значимости стереотипов для генезиса поли*

тического процесса1. Он принципиально изменил принятый в

отечественной медиевистике дискурс, подразумевавший непо*

1 Фроянов И. Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и по*

литической борьбы. М.; СПб., 1995.

средственную связь всплесков социальной активности с появ*

лением новых социальных противоречий, новых политических

понятий и принципов общественных отношений. По его мне*

нию, все это могло быть следствием переживания обществом

своего прошлого «общинного» опыта.

Преимущество концепции И. Я. Фроянова заключалось в том,

что она принимала во внимание очевидное неравенство возмож*

ностей воздействия на общественную и государственную жизнь

со стороны общины как хранителя и транслятора социально зна*

чимых ценностей и традиций, как проверенной опытом многих

поколений регулирующей системы, и со стороны малочисленной

феодализирующейся государственной элиты. Ценным был также

акцент на том обстоятельстве, что и «община», и политическая

элита выстраивали свои отношения в едином пространстве устой*

чивых смыслов и принципов, придавая им, по мере возможнос*

ти, политическое звучание. Это (так, заметим, происходит и в

современной политике) вводило политический процесс в неко*

торое единое русло.

Однако подобная методологическая посылка оставляла откры*

тым ряд вопросов. До какого времени можно считать влияние

общинных традиций на взаимоотношения общества и государства

преобладающим? Выходило ли оно за рамки «киевского» перио*

да? Если выходило, то где верхняя временная граница его доми*

нирования? Ослабевало или усиливалось влияние общинных тра*

диций на протяжении X—XII веков?

Полемический акцент на решающей роли общинных тради*

ций в социально политическом развитии древнерусского обще*

ства поднимал вопрос: имело ли вообще место такое развитие?

Прогрессировало ли «киевское» общество в политическом смыс*

ле, и в чем тогда реально выражался этот социально*политиче*

ский прогресс, если социально*классовые противоречия остава*

лись невыраженными? По существу, именно стремление выде*

лить момент социально*политического прогресса заставляло

отечественных медиевистов, возражавших И. Я. Фроянову, гово*

рить о быстрой «феодализации» древнерусского общества, о клас*

совой борьбе в его недрах, о многообразии форм феодальной

эксплуатации.

Найти точки соприкосновения этих различных оценок сущно*

сти социально*политических процессов, происходивших в рус*

ском обществе времен Киевской Руси, можно, если принять во

внимание, что массовое сознание не отражает политическую ре*

альность и прежний социальный опыт зеркально. То, что воздей*

ствовало на ход политического процесса, и что И. Я. Фроянов

обозначил общим понятием «общинная традиция», можно пред*

ставить в ином ракурсе. Не как статичный факт, а в динамике,

в виде продукта непрерывного реагирования общества на новые

политические реалии посредством непрерывного циклического

взаимопреобразования традиции как порядка действия и мифа

как обоснования этого порядка, практически закрепляющегося в

некоторой новой, усовершенствованной под потребности истори*

ческого момента, традиции.

Событийная линия политической жизни Киевского государ*

ства подключала архаическую мифологию к легитимации новых

жизненных ситуаций, и возникновение на этой почве удачного

решения, например, конфликта по поводу власти, создавало

предпосылку для повторения его вновь и вновь. На почве архаи*

ческого мифа развивалась политическая традиция. Но, посколь*

ку те же конфликты по поводу власти могли приобретать самые

разнообразные формы и содержания, возникала потребность в

обосновании возможности применения для их разрешения имен*

но такого порядка действий, который имел некогда место в дру*

гой сходной ситуации.

Иначе говоря, складывалась потребность в «теоретическом»

обосновании применимости традиции, которая побуждала соци*

ум и элиту к формированию из прежних элементов общинной

мифологии уже собственно политической мифологии более уз*

кого функционального предназначения, ориентированной непо*

средственно на обслуживание отношений властвования и подчи*

нения. Эти взаимопереходы традиции и мифологии как «деятель*

ностной» и «теоретической» ипостаси политического процесса

обеспечивали его поступательное движение от «киевских» времен

до наших дней.

В период формирования государственности шла непрерывная

трансформация сакральной архаической мифологии в поведен*

ческие стереотипы как основу общественной традиции (повсед*

невный быт общины). Общинная традиция, в свою очередь,

обеспечивала тот уровень достаточности информации о новом

политическом событии (подбором оценочных аналогов), кото*

рый позволял обществу увязывать новые реалии государствен*

ного быта со своим догосударственным опытом и тем избегать

отчуждения общества от нарождавшихся государственных ин*

ститутов.

Проходило время, и то, что прежде было общинной традици*

ей, требовало идейной легитимации у новых поколений в про*

цессе усвоения ими опыта предков. Приобретшие политическую

суть традиционные отношения придавали политичность и мифо*

логическому их осмыслению. В этой трансформации, собствен*

но, и заключен один из моментов прогрессивного развития древ*

нерусского общества, его сознания, его правовых, этических и

культурных ценностей.

По поводу такой схемы необходимо сделать одно принципи*

альное дополнение. В традиции всегда на первом плане находит*

ся ее форма, обрядовое действие. Часто оно может быть лишено

развернутой идейной аргументации («так следует делать, потому

что так делали всегда» либо с помощью ссылки на религиозно*

мистические потребности). Но, даже если подобная аргументация

присутствует, она подчинена формальной стороне действия в

силу изначальной устремленности традиции к воспроизводству

прошлых общественных состояний.

В этом, вероятно, причина безуспешности попыток совре*

менных участников политического процесса в России (обще*

ственных организаций, партий и отдельных представителей по*

литической элиты) смоделировать прогрессивную идеологиче*

скую программу на основе буквально понимаемого «возврата к

традициям», воспроизведения их формальной стороны. Полити*

ки, например, нередко выполняют специфические нацио*

нальные и религиозные обряды (вплоть до участия в шаманских

кампаниях) перед телекамерами далеко не в силу своей рели*

гиозной убежденности. Такие действия призваны продемонст*

рировать электорату приверженность «традиции» как стратеги*

ческой установке, детерминирующей их участие в политике.

И они приносят некоторый положительный результат. Однако,

в плане идеологического осмысления перспективы политиче*

ского процесса, — это тупик.

Более важным представляется формирование в обществе по*

нимания того, что традиция социально ценна не строгой букваль*

ностью обрядовой стороны, а именно своим информационным

наполнением. В какой бы сжатой форме это информационное

наполнение ни существовало. В этом качестве она становится

конструктивным материалом для нового витка развития социаль*

но*политической мифологии, из которой, в свою очередь, поли*

тические институты могут делать идеологические заимствования.

Даже предельно «свернутое» и примитивное, вытекающее из про*

стого наблюдения традиционного порядка действия стереотипное

суждение: «так надо делать, потому что так делали всегда», мо*

жет сыграть роль мифа (с осуществлением всех его базовых фун*

кций) и, в определенных условиях, при соответствующей фор*

мальной обработке, получить чисто политический смысл и стать

основой идеологической программы. Такую возможность демон*

стрирует современный организационный успех крайнего тради*

ционализма в политике. Особенно в исламском мире, менее обо*

стренно, чем Запад, пережившем в Новое время конфликт меж*

ду сакральным оправданием рациональности этого самого «так

делали всегда» и научной рациональностью оценок прошлого со*

циального опыта.

На современном этапе предпосылкой для доведения ин*

формационного наполнения исторической традиции до уров*

ня его самостоятельного бытования уже в качестве социаль*

ной мифологемы или идеологемы (к этому, в сущности, сво*

дятся все современные поиски перспективной «идеологии

демократической России») является изменение смысла, фак*

тически заложенного в отечественной стратегии «возрожде*

ния традиций». Точнее, целесообразным является смещение

акцента в семантике этой установки с идеи о некотором на*

дисторическом, вневременном, почти сакральном ее значении

для бытия социума (такой дискурс способен вдохновить толь*

ко наиболее интеллектуальную и склонную к рефлексии часть

социума — интеллигенцию) на обоснование ее практической

ценности.

Посредством системы образования, СМИ и другими доступ*

ными средствами вполне реально довести до уровня социаль*

ного мифа общественные представления о том, что подобный

образ социального мышления и поведения в прошлом всегда

приносил положительный результат в решении конкретных

ключевых задач политического развития. Здесь конструктив*

ным аналогом и аргументом в пользу реализуемости задачи

может служить этическая (имеющая «выход» на экономику и

политику) конфуцианская мифология Японии и Китая. Сле*

довательно, есть основания и сегодня мыслить и действовать

в том же духе.

Иначе говоря, обращение к традиции на уровне идеологиче*

ского прогнозирования подразумевает создание такого мифоло*

гического информационного обеспечения, которое позволило

бы обществу увидеть и переосмыслить свое нынешнее полити*

ческое состояние через призму и в образах своего прежнего по*

литического опыта. Именно этой возможности оказалось дос*

таточно искуственно лишено постсоветское общество в ходе

публицистической кампании по «демифологизации» отечествен*

ной истории.

Политологу, анализирующему подвижные поверхностные

пласты современной интеллектуальной жизни социума, много

проще построить ее непротиворечивую и целостную картину.

Ему достаточно представить, что думают его современники,

потому что как они это думают, ему понятно на примере своей

собственной рефлексии. При необходимости, в случае сомне*

ния, он может обратиться к наработкам теоретической психо*

логии.

Для анализа более глубоких и устойчивых пластов сознания,

социально*политической мифологии в частности, это «как»

приобретает принципиальное значение, поскольку обозначает

единство или специфику механизмов стереотипизации полити*

ческой информации и, следовательно, позволяет судить о дос*

товерности научных умозаключений. Нам сегодня не много из*

вестно о том, что думали наши далекие предки. Но, по лето*

писям и иным письменным и вещественным источникам,

известно, что они делали в результате осуществления той или

иной мыслительной процедуры. Косвенно это дает материал для

реконструкции и вероятных способов мышления, включая ми*

фологический способ.

Спектр активности первых участников политического процес*

са на Руси был достаточно широк, и различные формы этой ак*

тивности, несомненно, как это имеет место и в современной

жизни, были внутренне взаимосвязаны. А из этого следует, что

для политологического исследования социально*политической

мифологии целесообразно предположить ее связь с различными

видами социальной активности, нежели соотносить ее с какой*

то одной специфичной обрядовой формой деятельности, как это

практикуется (по традиции, идущей от ранее рассмотренной те*

ории мифогенеза Э. Кассирера) во многих современных исследо*

ваниях.

Такое изменение принципиального подхода открывает более

широкий простор для научной интерпретации фактора социаль*

ной мифологии и его последствий. Присутствие элемента мифо*

логической мотивации может быть прослежено на различных

уровнях политического процесса и в различных его проявлени*

ях, от стихийного всплеска групповой агрессии до вполне созна*

тельной классовой борьбы или традиционной модели бытового

поведения политика.

По древнерусским летописям выявляется достаточно сложная

система социально*политических стереотипов мифологического

уровня, которые более*менее устойчиво обслуживали различные

формы социально*политической активности населения и поли*

тической элиты Киевского государства. Политическая система

Киевской Руси базировалась на двух основаниях — на общине,

выступавшей хранителем и транслятором догосударственных об*

щинных ценностей и норм, воплощенных в традициях, и на

фигуре правителя*князя, олицетворявшей переход общества от

общинного к государственному политическому порядку. Традиция

сама по себе не могла связывать в единую систему эти два ос*

нования уже потому, что она обозначала и берегла неполитиче*

ское состояние общества, и во всех известных истории случаях

государственная власть утверждала себя посредством разрыва с

общинной традицией.

Оба основания связывала общность пространства социально*

политической мифологии, выраставшей на почве осмысления об*

ществом и политической элитой в привычных понятиях новой

политической реальности. Здесь новые моменты общественного

быта получали прежние символические значения, а не воспроиз*

водилась в прежнем, чистом виде догосударственная схема мыш*

ления и действия. Та, которую мы можем назвать традицией.

В этом, по*видимому, допустимо видеть одну из причин плав*

ности перехода древнерусского общества от догосударственного

к государственному состоянию. Той «ненасильственности» общей

линии государственного строительства на Руси, которую подчер*

кивали еще российские историки XIX века. Мифология выпол*

няла в этом случае свою естественную функцию. Она адаптиро*

вала прежние ценностные ориентации общества к новым поли*

тическим реалиям.

Летописание велось в столичных городах (Новгород и Киев)

и в патронируемых князьями монастырях. Поэтому на первом

плане, естественно, обнаруживаются мифологемы, связанные с

личностью князя, точнее — с ее переходным состоянием от роли

лидера общины (первого среди равных) к роли политического

(государственного) лидера.

От догосударственного периода Киевская Русь унаследовала

представление о сакральности общественного лидера и соответ*

ственно о его полной личной ответственности за судьбу возглав*

ляемого им сообщества. Как показал в своих исследованиях

Дж.*Дж. Фрэзер1, с такого представления начинало свое госу*

дарственное существование большинство европейских народов.

Их исторические предания прямо увязывают происхождение го*

сударственности с конкретными историческими или легендар*

ными персонажами. Но характер этой сакральности уже иной,

связанный не столько с включенностью лидера в общину,

сколько с противостоянием ей в качестве олицетворения ново*

го порядка общественных отношений.

Этот нюанс изменения в положении фигуры лидера в простран*

стве массового политического сознания в процессе его развития, в

концепции И. Я. Фроянова отмечен как факт, но не объяснен. В ре*

зультате, например, жертвенное убийство общиной своего вождя в

критической для нее ситуации, в интерпретации историка, предста*

ет явлением однопорядковым с явлением убийства, допустим, од*

ного из представителей соперничающих княжеских группировок в

ходе массового выступления посадского населения.

Формально общинное ритуальное действо имеет некоторое

структурное сходство с массовым политическим движением обще*

ственных «низов». Однако это — в принципе разноуровневые и

разнохарактерные процессы. Первый направлен вовнутрь обще*

ственного пространства, служит стабилизации последнего. Второй

имеет ориентацию вовне общества, служит упорядочению отноше*

ний между обществом и государством.

Тонкость в свойствах политических ситуаций отчетливо фик*

сируют русские летописи, сливая либо обособляя, и даже проти*

вопоставляя в том или ином случае, фигуру князя и «всех лю*

дей», то есть общину. Такая тенденция к выведению лидера за

пределы внутреннего пространства социума прослеживается уже

в сказании о легендарном князе Кие, отражающем мировоспри*

1 Фрэзер Д.0Д. Золотая ветвь: исследование магии и религии. 2*е изд. М., 1983.

ятие и специфику отношения к политической информации со*

временников становления Киевского государства. В летописи

повествование о личностных свойствах этого лидера стоит обо*

собленно от характеристики его «рода» и «полянской земли»1.

Своей кульминации упомянутая тенденция достигает в сказа*

нии о призвании новгородскими словенами к себе на княжение

варягов — политических лидеров не просто иного, а прямо враж*

дебного этноса (современных научных дискуссий историков о

преимущественно этнической либо преимущественно социальной

природе этой группы в данном случае мы не касаемся).

По*видимому, ситуация обособленности государственной эли*

ты (с ее ярко выраженным скандинавским компонентом) от про*

чей массы общинников выглядела уже некоторой нормой в гла*

зах современников и ближайших потомков, раз составитель ле*

тописи счел необходимым подробное разъяснение: «…а

Славянский язык и Русский — одно и то же. Поскольку от Ва*

ряг прозвалися Русью. А сначала были Славяне. Они хоть и По*

лянами звалися, но Славянская у них была речь»2. Летописца

можно понять так, что для него принципиально и очевидно раз*

личие двух вещей: политической зависимости славян от сканди*

навской правящей верхушки и вытекающих из нее особенностей

политической (государственной) самоидентификации и их соци*

окультурной самостоятельности.

Иначе говоря, в ситуациях, когда возникала проблема ответ*

ственности князя как лидера, проявлялась не столько общинная

традиция отношения к лидеру вообще, сколько политическая

мифология государственной власти.

Показательно для понимания русской раннесредневековой по*

литической мифологии лидерства то, как летопись преподносит

историю похода Олега в 882 г. из Новгорода по Волхово*Днеп*

ровскому пути, имевшего итогом образование ядра древнерусской

государственности3.

1 Полное собрание русских летописей. Т. 1: Лаврентьевская летопись. Вып. 1:

Повесть временных лет (ПВЛ). 2*е изд. Л., 1926 (1962). Л. 4. С. 9—10.

2 ПВЛ. Л. 14 Р. С. 28.

3 Участие общины киевлян в этом решающем их судьбу событии не отмечено пре*

данием по вполне объяснимой причине: приобретение власти посредством убийства

соперника было нормой, и такая власть в глазах общины была легитимна. Эта арха*

ичная общинная традиция успешно обеспечивала адаптацию нового государственного

порядка к обычному порядку общинной жизни, давала в руки новой государственной

элиты максимально эффективный инструмент институализации в общинной среде.

Летопись отмечает смешанный (надобщинный) характер сла*

вяно*балто*финского воинства, предводительствуемого Олегом.

Далее она выделяет такие ключевые для понимания именно по*

литической значимости этого события моменты, как убийство

Аскольда и Дира в Киеве, обложение данью различных племен.

Заметим, что все это моменты, не имеющие непосредственно*

го отношения к внутрисоциальным проблемам полянской (для

нее убитые Аскольд и Дир — такие же пришлые «политические»

лидеры, как и Олег1) или словенской общин. Но логическим за*

вершением всей истории является легендарное пророчество,

якобы произнесенное Олегом по поводу великой будущности

Киева — территориального и культового центра земли (общи*

ны) полян.

Тем самым судьба полянской общины связывается с деяния*

ми Олега, но уже не традиционной для прежнего времени родо*

племенной, внутрисоциальной связью. Олег для киевлян — при*

шелец и даже захватчик, хотя и «законный». Эта связь вынесена

вне общинной сферы, в область чисто политических, властно*го*

сударственных отношений. Прославление летописным предани*

ем Олега как «Вещего» правителя — это уже не столько дань

общинной традиции, сколько отражение в привычных категори*

ях новой реальности зарождающейся государственности, в кото*

рой внутреннее положение и благополучие полянской общины

стали непосредственно зависеть от внешних политических фак*

торов. Совокупность этих факторов отражена в фигуре Олега,

взявшего на себя ответственность пророчествовать будущее ки*

евской земли2.

Так, мифологически, в сознании потомков оказался зафикси*

рован факт политического возвышения общины полян в качестве

ядра складывающегося военно*политического союза славянских,

балтских и финно*угорских племен, и факту этому было дано

непротиворечивое, образное и эмоциональное объяснение: все

1 Участие общины киевлян в этом решающем их судьбу событии не отмечено

преданием по вполне объяснимой причине: приобретение власти посредством

убийства соперника было нормой, и такая власть в глазах общины была легитим*

на. Эта архаичная общинная традиция успешно обеспечивала адаптацию нового

государственного порядка к обычному порядку общинной жизни, давала в руки

новой государственной элиты максимально эффективный инструмент институа*

лизации в общинной среде.

2 ПВЛ. Л. 8. С. 23.

решило слово и дело лидера, его исключительные личностные

свойства1.

Тот же подход можно проследить и в рассказе о княжении

Игоря I. Отраженное в летописи устное предание в полной мере

возлагает на него, как на неразумного лидера, всю полноту от*

ветственности за то, что поляне чуть не утратили в конфликте с

древлянами свое положение лидера военно*политического союза

(«…и Древляне после смерти Олега перестали иметь дело с Иго*

рем»2).

Понадобились особые лидерские качества его супруги кня*

гини Ольги, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу.

Особость и противоположность ее качеств лидерским каче*

ствам Игоря подчеркнута летописным преданием о местном,

славянском (из Пскова) происхождении мудрой правитель*

ницы3.

А далее проблема ее лидерской ответственности вновь тракту*

ется далеко за рамками архаической общинной традиции. Цикл

преданий о княгине Ольге, составивший политическую мифо*

логию этого исторического персонажа, концентрирует внимание

на выходящих за рамки прежней общинной традиции действи*

ях правительницы. Каждый раз судьба киевской общины реша*

ется Ольгой во внешних, по отношению к повседневной жиз*

ни общины, сугубо политических сферах. Таких, например, как

упорядочение сбора дани с территорий союзных полянам пле*

мен4 (являвшегося орудием и олицетворением государственной

власти). Или же месть внешнему врагу — древлянам5 и обман

1 Характерно, что другой зафиксированный летописью случай проявления

Олегом своих сакральных качеств лидера также связан с внешнеполитической

акцией, с походом 907 г. на Царьград. Олег удачно избегает яда, поднесенного

ему греческими послами в еде и питье, то есть в момент ритуала, освящающего

волей богов итог политического действия (войны и переговоров). Смерть вож*

дя, по общинной традиции, аннулировала бы все возможные преимущества для

победителей. Фактически они становились побежденными. Олег смог предотв*

ратить такой поворот событий. Именно в связи с данным походом и появляет*

ся в летописи именование его Вещим, и через многие десятилетия до состави*

теля летописи дошел восторг современников князя по поводу его возвращения

в Киев с богатой добычей, что уже имело практическую пользу для общины

киевлян (см.: ПВЛ. Л. 16Р. С. 32).

2 ПВЛ. Л. 20 об. С. 42.

3 ПВЛ. Л. 14Р об. С. 29.

4 ПВЛ. Л. 17. С. 60.

5 ПВЛ. Л. 15—17. С. 55—60.

другого внешнего врага — византийцев (история путешествия

Ольги в Царьград)1. Или принятие христианства вразрез с об*

щинными традициями и мифами по соображениям внешне*

политической выгоды (статус христианского государя менял

и статус его земель в сообществе христианских государств Ев*

ропы).

Особо следует остановиться на летописной трактовке

личности сына Ольги, Святослава Игоревича. Его образ —

это образ не столько мудрого правителя, сколько професси*

онального воина, озабоченного внешнеполитическими инт*

ригами. О государственных способностях Святослава лето*

пись молчит2, хотя есть все основания подозревать их нали*

чие.

Для этого необходимо вспомнить, что VII—X вв. в Европе

были временем активного раздела пространств между импер*

скими государственными образованиями франков, арабов, ви*

зантийцев. Дань, а, следовательно, и размеры той завоеванной

территории, с которой она собиралась, являлись важным внут*

риполитическим ресурсом, гарантировавшим прочность импер*

ских образований. Понимание этого момента, как представля*

ется, и выразил Святослав в своем ответе на просьбу матери

вернуться из Переяславля на Дунае в Киев, в свою прежнюю

столицу. Князь отвечал, что его новая столица здесь, посколь*

ку сюда, а не в Киев стекаются всевозможные дани в виде ра*

бов, меда, вина, дорогих тканей и т. д.3

Святослав мыслил категориями государственной (имперской)

целесообразности. На это и обратил внимание летописец, со*

хранивший слова князя Святослава, но придавший им другой,

более узкий смысл — нежелание заниматься делами своей об*

щины, свойственный уровню восприятия геополитических про*

блем локальным сообществом. Как сообщает «Начальная лето*

пись», он помог киевлянам только в самый критический мо*

мент: отразил вторжение печенегов, но затем вновь покинул

1 ПВЛ. Л. 17об. С. 60.

2 За некоторый косвенный намек можно принять лишь несвойственное об*

щей структуре летописного рассказа отступление, в котором говорится о боль*

шой любви Ольги к своему сыну, что в контексте предшествующих рассужде*

ний о мудрости княгини подразумевает наличие положительных качеств и у Свя*

тослава.

3 ПВЛ. Л. 20—20 об. С. 67.

Киев на произвол судьбы, как это должно было выглядеть в

глазах его жителей.

Он поставил общегосударственный интерес выше интересов

главенствующей в русской земле общины полян, что и отрази*

лось специфически в заметном факте: социальная мифология,

складывавшаяся вокруг личности Святослава Игоревича, была

мифологией в большей степени воинской, чем политической.

По*видимому, главным препятствием для оформления мифоло*

гии личности Святослава Игоревича как правителя, ответствен*

ного за судьбу общины, было то, что его военные действия не

преследовали узкообщинной пользы, на которой настаивала ар*

хаическая общинная традиция и мифология.

В этом заключалось принципиальное отличие его поведения

от поведения Ольги. Княгиня в любых, даже внешних своих по*

литических действиях, не выходила за рамки лоббирования ин*

тересов киевской общины.

Характерно, что в летописном повествовании о попытке

Святослава Игоревича вернуться на Русь и его нелепой гибе*

ли на днепровских порогах акцент также смещен в область

собственно воинской, а не социально*политической мифоло*

гии1. Гибель князя*воина вообще, как то можно заметить из

сухого тона летописи, в других случаях не скупящейся на эмо*

циональные оценки, мало тронула киевлян. И, вероятно, не

случайно.

Роль реального лидера киевлян продолжает играть престаре*

лая княгиня Ольга. Вольно или невольно (сегодня об этом труд*

но судить), летописец включил в рассказ те моменты, которые

массовое сознание современников выделило из общей картины

драмы на Днепре: даже своей смертью князь обеспечил благо*

получие враждебной (печенежской) общины, а не своей киев*

ской, судьбой которой он упорно (по понятиям общинного по*

рядка) пренебрегал. Необходимо пояснить, что пиршественная

чаша, сделанная по приказу печенежского князя Кури из черепа

Святослава Игоревича, была достаточно распространенным атри*

бутом, символизировавшим в древних воинских культах преем*

ственность воинской и жизненной удачи от побежденного к по*

бедителю.

1 ПВЛ. Л. 23. С. 73—74.

Фактически этот сюжет как бы продолжает и информативно

дополняет (по аналогии с наказанием смертью, постигшей Оле*

га за пренебрежение такой общинной ценностью, как предска*

зание волхва) главную претензию «киян» к Святославу после на*

падения печенегов на Киев в 968 г.: «…и послали киевляне к

Святославу, говоря: „Князь, чужой земли ищешь и о ней забо*

тишься, а свою забросил“»1.

Таким образом, можно предположить, что уже на ранних эта*

пах становления государственности восприятие массовым созна*

нием фигуры политического лидера и всех, связанных с ней об*

щественно*политических отношений, выходит за границы про*

странства собственно родоплеменной традиции. На почве

переосмысления связи внутренних и внешних функций лидера в

социуме формируется его качественно новое политико*мифоло*

гическое восприятие: лидер по*прежнему обязан лоббировать

интересы собственной общины, но делать это ему позволяется

более гибкими, не укорененными во внутренней практике самой

общины, методами.

Отсюда, вероятно, проистекает и фрагментарность летописно*

го рассказа, построенного по принципу достаточности сообщае*

мой информации для определения качественной новизны явле*

ния политического лидерства. Лидер своими действиями прино*

сит больше или меньше пользы своей общине, но он всегда

приносит ее извне пространства самой общинной жизни, из сфе*

ры сугубо политических (государственных) расчетов и междуна*

родных (межплеменных) связей.

Он обслуживает «внешний фронт» бытия общины в интенсив*

но структурирующемся по политическому (прежде всего импер*

скому) принципу этническом пространстве Европы и предотвра*

щает (или же нет) исходящую отсюда угрозу внутреннему благо*

получию общины соплеменников.

Так, в общих чертах, можно представить себе исходный ру*

беж мифологической адаптации политического лидерства в мо*

мент его зарождения к доминированию архаической мифологии

и родоплеменных традиций на раннем этапе политического

процесса.

Далее начал складываться более*менее устойчиво действую*

щий механизм политико*мифологической поддержки (легитима*

1 ПВЛ. Л. 20. С. 67.

ции) новых политических реалий, о принципиальных структур*

ных свойствах которого уже шла речь выше.

Элементы формального сходства в традиционном поведении

общины и в политическом быте новой государственной эли*

ты позволяли обеим взаимодействующим сторонам переносить

на новые политические ситуации прежнее мифологическое оп*

равдание и, тем самым, закреплять их в практике. Это созда*

вало информационную ресурсную базу для осуществления эли*

той небольшого шага вперед в политизации общественных от*

ношений.

То немногое, что не подпадало под оправдание прежней

социальной мифологией, легитимировалось с применением

прямого насилия или законодательства. По факту своего ис*

торического существования в виде прецедента, уже через по*

коление новшество приобретало вид привычного традицион*

ного действия и подпадало под общественную политико*ми*

фологическую легитимацию. Прежний миф корректировался

так, чтобы в сферу его действия попадало и новообразование.

Особенно в тех случаях, когда избавиться от этого новшества

общество не могло или не желало. Таким образом, социаль*

но*мифологическая конструкция наращивалась новыми сте*

реотипными образами новых политических элементов обще*

ственного быта.

По*видимому, наиболее активно действующим источником

формирования социально*политической мифологии в рассмат*

риваемый период были даннические отношения. Повествова*

ние «Начальной летописи» позволяет заключить, что нередко

именно они активизировали складывание (на основе догосу*

дарственных традиционных представлений об ответственности

правителя за благополучие общины) новой политической ми*

фологии.

Этот момент очень важно отметить с точки зрения конкрети*

зации представления о российских особенностях генезиса мифо*

логии политического лидерства. Во всяком случае, он дает воз*

можность усомниться в постулате о вечности и внеисторичнос*

ти базовых политических мифологем типа мифа лидерства. Он

позволяет оценить их как продукт адаптации массового сознания

к конкретным политическим ситуациям.

Составление «Начальной летописи» продолжалось до XII в.

Данный факт говорит о том, насколько устойчиво, из поколе*

7 Шестов. Политический миф. Теперь и прежде

ния в поколение, транслировались в массовом сознании сю*

жеты (предания), связанные с данническими отношениями.

Они исторически воспроизводились в качестве эффективного

средства выявления особых государственно*политических ка*

честв лидера той общины (в данном случае общины полян),

которая лидировала в деле государственного строительства на

Руси.

Например, в перечне деяний Олега Вещего, свидетельству*

ющих о его государственной мудрости, фигурирует и решение

вопроса о присоединении к Киевскому военно*политическому

союзу племени радимичей. Племя это прежде платило дань ха*

зарам. Присоединение прошло мирно. По такому стилю пове*

дения этого довольно воинственного, как и все скандинавские

конунги той поры, киевского князя можно предположить (пред*

положение это подтверждается и археологическими исследова*

ниями довольно внушительной территории расселения этого

племени), что радимичи были довольно мощным племенным

образованием. Открыто конфликтовать с ними, вероятно, было

опасно. Выгоднее было иметь их союзниками, платящими сим*

волическую дань.

Для потомков, в свете последовавшего вскоре распада Хазар*

ского Каганата после военного столкновения с Русью, предание

об этих событиях наполнялось особым символическим смыслом

мифологического оправдания: князь продолжил исконную тради*

цию данничества, но, по потребностям ситуации, внес в нее

момент политичности и новизны и тем достиг нового уровня

пользы для своей общины. Упорядочение даннических отноше*

ний с древлянами, вслед за народным преданием, летописец ста*

вит в заслугу княгине Ольге1.

Дань, будучи инструментом обустройства внешнего про*

странства существования общины, становилась одновременно и

рычагом управления статусом различных образований внутри

древнерусского государства как некоторой суперобщины, под*

чиненной воле единого лидера. В этом обнаруживалась тенден*

ция к универсализации даннических отношений как способа

политического контроля изменений в политическом простран*

стве. В этом качестве даннические отношения киевского време*

ни уже выходят за рамки прежней общинной традиции данни*

1 ПВЛ. Л. 17. С. 60.

чества, бывшей преимущественно средством восполнения пле*

менем и его вождем собственных недостающих материальных

ресурсов (экзополитарный способ хозяйствования) и обескров*

ливания противника.

Теперь дань обозначает более сложную гамму политических

отношений: от союзничества до демонстративного унижения по*

бежденного. Это фиксируется летописными упоминаниями о

«легкой», или «малой», дани по отношению к одним племенам

в составе Руси, и «тяжкой» — по отношению к другим.

Попытка князя Игоря в 945 г. дважды собрать дань с племе*

ни древлян, сделать ее «тяжкой», то есть такой, какой она долж*

на быть по отношению к врагам, по*видимому, не случайно со*

хранилась в сознании потомков. Она была памятна как один из

первых (пусть и неудачных в силу негативных лидерских качеств

Игоря) случаев использования этого инструмента в политических

целях. В частности, для изменения характера связей и отноше*

ний внутри военно*политического союза, возглавляемого Кие*

вом. Ту же линию продолжила и вдова Игоря — Ольга. Только

она действовала иными, более гибкими средствами (установле*

нием «уроков» и организацией «погостов», назначением сборщи*

ков даней)1.

О восприятии современниками различных видов и форм да*

ней, как универсального и достаточно тонкого инструмента ре*

гулирования и оформления политических отношений, свидетель*

ствует летописное предание о походе в 985 г. Владимира Свято*

славича на Волжскую Булгарию. Якобы во время этого похода

воевода и дядя Владимира, Добрыня, обратил внимание киев*

ского князя на то, что все пленные булгары обуты в добротные

кожаные сапоги. По этому поводу Добрыня дал Владимиру доб*

рый совет: «… они все в сапогах. Эти нам дани не дадут. Пой*

дем искать лапотников»2.

1 Ситуация в земле древлян и далее продолжала оставаться первостепенной

проблемой для правителей Киева, о чем косвенно свидетельствует назначение

Святославом Игоревичем наместником в эту землю в 970 г. своего старшего сына

и потенциального наследника общегосударственной власти Олега (см.: ПВЛ. Л. 21.

С. 69).

2 ПВЛ. Л. 27. С. 84. В принципе возможно и другое истолкование ситуации.

Лапти на Руси вплоть до XX в. были преимущественно рабочей обувью, что по*

зволяет истолковать исходный смысл как рекомендацию брать дань с производи*

теля, а не торгового посредника, то есть сделать ее более стабильным и эффек*

тивным средством контроля за подданными.

Если вкладывать в отношения данничества лишь их исконный

(общинный) смысл, то логика совета Добрыни не вполне понят*

на: с богатого пленника и дани можно взять больше. В рассуж*

дении Добрыни, как представителя уже государственной элиты,

можно предположить и другой мотив. Ослабленных в военном

отношении, но еще достаточно богатых булгар полезней было

иметь союзниками и торговыми посредниками, платящими «ма*

лую» дань, нежели и далее тратить на нужды войны собственные

не очень большие материальные ресурсы. В летописи этот сю*

жет предшествует сообщению о заключении Владимиром мира с

прежними врагами своего отца. Дань структурирует формирую*

щееся политическое пространство, обозначает направление поли*

тического действия и статус авторов политического процесса.

Свой первоначальный, ресурсовосполняющий, смысл данни*

ческие отношения долее всего сохраняли во внешнеполитической

сфере1. Само создание древнерусского государства, и его разрас*

тание до масштабов «империи Святослава» было бы невозможно

без постоянного пополнения ресурсной базы за счет притока дани

извне. По мере того, как проблемы внешних завоеваний для древ*

нерусского государства все более сопрягались с проблемами внут*

реннего управления территориями, данничество становилось и

инструментом администрирования. Политический лидер общины

(публичный политик), организующий управление государственны*

ми территориями посредством обложения данью, становится го*

сударственным деятелем, в современном понимании. Лицом, со*

единяющим функцию публичного представительства интересов

социальных групп и функцию рационального администрирования.

Важный шаг в этом направлении был сделан в связи с установ*

лением в Киевском государстве традиции наместничества младших

представителей княжеской династии в землях, с которыми Киев

имел союзнические отношения посредством взимания дани. По*

казательна в этом отношении история конфликта Киева с Новго*

родом, развернувшаяся на фоне распри сыновей князя Владими*

ра Святославича. В частности, княжич Ярослав Владимирович,

еще при жизни своего отца назначенный наместником в Новго*

род, отказался в 1014 г. выплачивать Киеву установленную дань2.

1 Похлебкин В. В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в име*

нах, датах, фактах. Вып. 2. Кн. 1: Войны и мирные договоры. М., 1995. С. 27—28;

Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. С. 138.

2 ПВЛ. Л. 44об. С. 130.

В разгоревшемся конфликте новгородская община поддержа*

ла притязания Ярослава на киевский престол по причине, хоро*

шо проясненной отечественными историками1. Они сходились во

мнении, что мотивом поддержки Ярослава новгородцами было

стремление последних самим занять место общины, лидирующей

в структуре государства.

Наместничество, с некоторым смещением акцентов, воспро*

изводило догосударственную традицию племенных княжений.

Достаточно долго управлявший новгородской землей Ярослав, ве*

роятно, почитался новгородцами уже как свой, связанный с об*

щиной личным интересом, политический лидер. И. Я. Фроянов

в свое время справедливо увидел в этой ситуации традиционный

подтекст. В критический момент конфронтации братьев Яросла*

ва и Святополка новгородцы предотвратили попытку терпящего

неудачу Ярослава бежать в Скандинавию2, поскольку «отсутствие

князя само по себе представляло, согласно понятиям времени,

серьезную опасность, делая людей беззащитными перед внешним

миром»3.

Но сводить всю характеристику данной ситуации только к

традиционализму неправомерно. Генетически не связанный с об*

щинной средой (в этом принципиальное отличие статуса Яро*

слава, полускандинава по рождению, от статуса племенного вож*

дя), Ярослав олицетворял для новгородцев внешний чуждый мир

не меньше, чем его брат Святополк.

Он, тем не менее, был важной для Новгорода фигурой в той

политической игре, которая разворачивалась на просторах расту*

щего древнерусского государства. Игре, ставкой в которой был

контроль сбора дани со всех подвластных Киеву земель, то есть

приобретение обширного экономического и политического ре*

сурса.

Вопрос состоял в том, как между Киевом и Новгородом бу*

дут распределяться доли собранной дани. Есть свой сильный

правитель, способный отстаивать интересы общины перед цен*

тральной властью — значит, меньше ресурсов общины будет

уходить вовне. Если же князь есть только простой уполномо*

ченный Киева по сбору дани, то его фигура имеет совершен*

1 Соловьев С. М. Сочинения. М., 1988. Кн. 1. С. 199.; Насонов А. Н. «Русская

земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С. 78.

2 ПВЛ. Л. 49. С. 143.

3 Фроянов И. Я. Древняя Русь. С. 104.

но иное значение. Если вся дань уходит в Центр, то эта дань,

в независимости от ее фактического размера, приобретает зна*

чение реального, а не символического отчуждения общинных

ресурсов, то есть становится, по определению, «тяжкой». Со*

ответственно союзнические отношения между Киевом и Нов*

городом из состояния союзнического равноправия переходят в

иное, более жесткое, состояние зависимости Новгорода от

Киева.

Уплата дани собственному князю, кем бы он ни был по

роду и племени, избавляла новгородскую общину от прямой

даннической зависимости от Киева, влекущей за собой и бо*

лее жесткие политические обязательства в виде буквального

подчинения законодательным решениям киевских правителей

и их религиозной политике, от обязательного участия в во*

енных мероприятиях Киева на менее выгодных для нее усло*

виях.

Раз есть свой князь, то все вопросы община решает прежде

всего с ним, а что касается собственного положения князя*на*

местника в системе государственной власти, то пусть он и решает

личные проблемы на уровне отношений со своими родственни*

ками. Так условно можно представить мотивацию общественно*

го отношения. Фактически, речь в этот исторический момент

шла о выборе модели отношений государственного властвования

и гражданского подданства.

В данном случае понимание логики этого выбора требует

подчеркнуть один принципиальный момент. Привычное для

отечественной историографии и публицистики утверждение о

прогрессивной роли государственных институтов, в сравнении

с родоплеменными структурами, в деле цивилизационного раз*

вития безусловно справедливо. Однако оно затрагивает лишь

одну сторону проблемы и акцентирует внимание на значимости

тех вопросов, которые общество при помощи государственных

институтов смогло решать успешнее, чем прежде. Другая сторо*

на — вопрос обеспечения ресурсами общества этих услуг.

В сравнении с родоплеменными структурами, государство более

ресурсозатратно. Это постоянно, на протяжении всей полити*

ческой истории, провоцировало поиски обществом способов

удешевления политической власти. В конце концов, под лозун*

гами дешевой власти большинство европейских социумов при*

шло к современной демократии, хотя ее ресурсозатратность

оказалась ничуть не меньшей, чем у авторитарных политических

систем.

На начальном этапе становления государственности общество,

естественно, вело поиск вариантов смягчения прессинга государ*

ственности по линии возможного возвращения к более ресурсо*

сберегающим архаическим представлениям о власти и техноло*

гиям властвования.

Фигура князя становилась символическим выражением спо*

собности общины к административно*политической автономии

на основе готовности в достатке обеспечить ресурсами «свою»

власть. Характерно, что новгородцы не просто, по летописно*

му преданию, изрубили ладьи дружины Ярослава и тем лиши*

ли его возможности бегства. Они буквально силой принудили

его к продолжению борьбы со Святополком: «…и посадник

Коснятин, сын Добрыни, с Новгородцами рассекли лодьи Ярос*

лава, говоря: „Хотим еще биться с Болеславом и с Святопол*

ком…“»1.

Присутствие князя в качестве пассивного сакрального символа

общинной самостоятельности в этой ситуации оказывается уже

недостаточным. Более важен момент его реальной политической

активности2. Князь, как активный администратор, непосред*

ственно управляющий участием подвластного социума в полити*

ческой игре, становится центральной фигурой политического

процесса средневековья. Именно это обстоятельство и зафикси*

ровало сознание современников в предании о новгородских со*

бытиях.

Почему приоритет в общественных симпатиях оказался отдан

именно фигуре активного администратора, а, скажем, не лиде*

ру — сакральному символу, как это имело место в ранних вос*

точных и мезоамериканских цивилизациях? В древнерусской ис*

тории мы не встретим указаний на попытки общественного обо*

жествления действующего лидера. Вопрос далеко не праздный, с

учетом того обстоятельства, что и поныне администратор*поли*

тик является центральным звеном в динамичных политических

системах Запада, и в дискуссиях о цивилизационной принадлеж*

ности России к Западу или Востоку этот аргумент тоже целесо*

1 ПВЛ. Л. 49. С. 143.

2 Позднее этот момент политической активности станет слагаемым образа

идеального князя, проводящего свои дни в трудах и походах (см., напр.: «Поуче*

ние» Владимира Мономаха).

образно принимать во внимание. Следовательно, речь идет об

истоках важнейшего свойства современного политического про*

цесса.

Сакральное лидерство обладает высокой способностью консо*

лидировать интересы общин, составивших государственное про*

странство. Но для его реализации общество должно обладать та*

ким значительным избытком ресурсов, прежде всего материаль*

ных, чтобы содержать многочисленную государственную элиту,

которая, как, например, древнеегипетские жрецы и чиновники,

берет в свои руки всю полноту администрирования. На Руси

предпосылок к этому не было. Варварские государства Европы,

созданные на развалинах Римской империи, непосредственно

воспроизводили в системе государственных отношений провин*

циальные римские традиции администрирования. А у варягов,

составивших верхушку политической элиты Киевской Руси, сак*

рализованное восприятие действующего вождя*конунга не было

заложено в их воинской культуре. Двумя путями Русь и Европа

пришли к некоторому общему качеству государственного лидер*

ства.

Представляется, что к «надстройке» мифологии общинного

лидерства именно мифологией лидерства административно*поли*

тического сознания древнерусского социума было побуждено

очевидной тупиковостью некоторых ситуаций, возникавших по

причине несоответствия сложившихся ранее у славян архаиче*

ских норм общинного права, регулирующих отношения с влас*

тью, новым интересам той же самой общины. Интересам, выте*

кавшим из факта ее включенности в единое политическое про*

странство государства и конкуренции с другими общинами уже

в этом замкнутом пространстве. Выйти из которого — значило

не обретение свободного существования, а включение в другую,

подобную же, государственную систему из числа соседствующих

с Киевской Русью. Или же эта, покидавшая государственное про*

странство, община могла стать жертвой кочевых орд, накатывав*

шихся на Европу с Востока. Иначе говоря, в рассматриваемую

эпоху сложилась своеобразная комбинация внешних условий, по*

буждавших восточнославянские общины искать выход из внут*

1 Вроде той детали, что перед боем с древлянами малолетний Святослав пер*

вым метнул копье во врага, заявив тем самым о своем статусе зрелого вождя, а

не ребенка, предназначенного стать добычей убийц его отца.

ренних конфликтов на пути отбора лидеров, преимущественно,

по их административным качествам.

В качестве примера упомянутой тупиковой ситуации возьмем

повесть о гибели князя Игоря (почвой политического конфлик*

та здесь также выступает дань) и сватовстве древлянского князя

Мала к княгине Ольге. Сам мотив сватовства можно отнести на

счет влияния позднейших христианских представлений о моти*

вации поступков политических лидеров и роли династических

конфликтов в политике. Из того же ряда — вымышленная исто*

рия о сватовстве византийского императора Константина к на*

ходившейся в более чем преклонных летах, даже по понятиям

нашего времени, княгине Ольге1.

Согласно древней традиции, в качестве победителя (убий*

цы) Игоря древлянский князь безо всяких условностей сватов*

ства имел полное право завладеть не только женой и детьми,

а также имуществом убитого, но и всей его землей. В свое

время именно так, убив скандинавских правителей Аскольда и

Дира, приобрел власть в Киеве скандинавский конунг Олег

Вещий. В дальнейшем эта традиция продолжала свое самосто*

ятельное существование, но уже только в качестве воинской

традиции дружинно*княжеской среды. Следы ее поздней реми*

нисценции обнаруживаются в повествовании о победе князя

Мстислава Тмутороканского в единоборстве с касожским (ка*

соги — кочевники северокавказского региона) князем Редедей

в 1022 году2.

Своеобразие конфликта между полянами и древлянами в

X столетии заключалось в том, что эта, привычная для сознания

людей того времени, норма предъявления прав на власть столк*

нулась с новыми политическими обстоятельствами и интереса*

1 ПВЛ. Л. 17об. С. 60.

2 ПВЛ. Л. 50. С. 146—147 («…и рече Редедя к Мстиславу что ради губиве дру*

жину межи собою но сы идеве ся сама бороть да аще одолееши ты то возмеши

именье мое и жену мою и дети мое и землю мою аще ли аз одолею то возму твое

все и рече Мьстислав… и вынзе ножь и зареза Редедю и шедъ в землю его взя

все именье его и жену его и дети его и дань възложи на Касогы…»). Заметим, что

дань как бы завершает процесс реализации древней правовой нормы и придает

ей новый смысл возникающей политической зависимости. Победив Редедю,

Мстислав не остается в его земле на правах непосредственного владетеля, а воз*

вращается в Тмуторокань, в свой политический и административный центр. И уже

на следующий 1023 год с врагами, обращенными в союзников, Мстислав идет

войной на своего брата Ярослава Владимировича: «Поиде Мстиславъ на Яросла*

ва с Козары и съ Касогы».

ми. Традиция диктовала полянам необходимость расстаться с

Ольгой, тогда как интересы политической автономии и лидерства

в союзе племен, составивших Киевскую Русь, побуждали к об*

ратному. В летописном источнике содержится изложение подроб*

ностей изощренной мести княгини Ольги древлянам за мужа.

Мести совершенно необычной в контексте общей линии союз*

нических межплеменных отношений того периода и несоотноси*

мой, в силу своей многократности, с архаической правовой тра*

дицией «око за око».

Конфликт древлян и полян зашел в тупик, выходом из ко*

торого мог быть только выбор либо в пользу слепого копиро*

вания архаической традиции, либо в пользу политико*мифоло*

гической санкции общины полян на девиантное, по отношению

к традиционному порядку, поведение княгини. Девиантность в

данном случае должна была соответствовать доминирующему

интересу подвластного Ольге локального социума полян. Не

случайно, в осуществлении, по приказу княгини, не соответ*

ствующих традиции расправ над послами древлян активно уча*

ствуют княжеские «мужи». Но нет упоминания о какой*либо

реакции полянской общины, занявшей, вероятно, выжидатель*

ную позицию.

Как жена убитого правителя, Ольга, вместе с сыном и всем

имуществом, должна была перейти в собственность победителя.

Однако в качестве матери подрастающего наследника Киевско*

го княжения, в качестве «матерой вдовы», в соответствии с теми

же нормами обычного права, она имела до совершеннолетия

сына все права на осуществление княжеской власти в земле по*

лян.

Из двух, пришедших в противоречие, правовых норм Ольга

и полянская община выбрали ту, которая более соответство*

вала текущей политической потребности, условиям межоб*

щинной конкуренции в формирующемся государственном

пространстве и представлению о политической ответственно*

сти лидера за судьбу своих подданных. Острота ситуации по*

литического выбора, по*видимому, и обусловила несколько

необычную для практики кровной мести модель поведения

княгини.

Обладание «своим» правителем*администратором, «поверх» ус*

ловностей и предписаний архаической традиции, позволяло

родо*племенным группировкам избежать даннической зависимо*

сти от соседей, неизбежно перетекающей в рамках государствен*

ного организма в административную зависимость, и поддержи*

вать состояние равноправного союзничества. Позволяло сохра*

нить то, что впоследствии будет названо политическим сувере*

нитетом территории, и что служило в рассматриваемое время

условием свободного маневрирования участников в развернув*

шемся соперничестве племенных образований за лидерство во

вновь формирующемся в землях восточных славян военно*поли*

тическом союзе. О том, что со временем этот военно*политиче*

ский союз трансформируется в единое государство Киевская

Русь, современники княгини Ольги и князя Мала, скорее всего,

не подозревали.

В данном случае мы имеем наглядный пример того, как на

основании древней правовой нормы вырастал новый, подчи*

ненный соображениям политической целесообразности (пока

есть свой князь, во избежание внешней политической зависи*

мости, дань выгоднее платить ему и жертвовать ради этого

обычаями предков), стереотип отношения к политическому

лидеру общины как олицетворению административно*полити*

ческого суверенитета. Этому стереотипу, заметим, в аналогич*

ной, жесткой ситуации выбора между политической целесооб*

разностью и обычаем, последуют позднее и новгородцы, силой

предотвратившие бегство княжича Ярослава за море в родную

Скандинавию.

Изложенный материал позволяет конкретизировать представ*

ление о возможной иррациональности природы и функций по*

литического мифа. Если сформировавшиеся в раннем средневе*

ковье на Руси стереотипы восприятия обществом государствен*

ной власти в чем*то и были внешне иррациональны, так это в

плане эмоциональных переживаний современников от попыток

власти на свой лад, в дополнение к традиции, рационализиро*

вать пространство своих действий и усилить рычаги администри*

рования. Поэтому социальная память и сохранила предания о

первых князьях Руси до времени составления «Начальной лето*

писи».

Однако эмоциональный настрой древнерусского общества

слишком трудноуловим на таком временном расстоянии, чтобы

делать его главным основанием научного анализа факта. Рекон*

струкции на основании приведенных исторических свидетельств

поддаются, в первую очередь, структурные особенности и связи

политических стереотипов, объективные стороны самого меха*

низма стереотипизации политической информации, то есть ра*

циональная сторона мифогенеза.

Мы лишь косвенно можем судить, насколько мощным было

эмоциональное сопровождение других, разворачивавшихся в Ки*

евский период, политических процессов по тому, как цепко дер*

жала на протяжении последующих двух столетий общественная

память многие существенные, хотя внешне и незначительные,

детали политических событий1.

В ситуации внутреннего напряжения, которое вызывало в ро*

довом обществе становление государственных форм, политиче*

ский миф был рационален уже в силу своей компенсирующей

функции. Мировой истории известны случаи разрушительных

последствий для культуры столкновений общинного порядка и

традиций с государственным интересом при отсутствии соответ*

ствующей мифологической поддержки. Трагедией закончилось,

например, столкновение цивилизаций Старого и Нового Света.

В рассматриваемом случае возможные разрушительные для

социума последствия от новаций, инспирированных государ*

ственной властью, нейтрализовались способностью политическо*

го мифа представлять людям, находящимся в состоянии эмоци*

ональной активности, новое состояние социальных отношений в

Старом свете в контексте привычного и традиционного. Не как

прямое отрицание прошлого, а как допустимое, ввиду существу*

ющей у социума потребности (в этом заключен один из момен*

тов диалектики политического мифа), частное отклонение от за*

веденного порядка, лишь подтверждающее правомерность су*

ществования такого порядка всюду, где не проявляет себя

политический интерес.

Таким образом, тот, «ненасильственный», характер процесса

становления российской государственности (отсутствие ярко вы*

раженного конфликта между массой населения и пришлой по*

литической элитой), который был отмечен в трудах отечествен*

ных специалистов*историков еще в XIX в., может иметь разум*

ное объяснение. Не столько в мистике национального сознания,

на что и сегодня часто делают упор в политологической публи*

цистике, сколько в особенностях структуры и динамики полити*

ческой мифологии того времени.

Можно предположить, что политико*мифологические пред*

ставления о политической роли князя сыграли свою роль и в

последующем разрушении единства территории и политиче*

ской системы Киевской державы. Чем далее разрасталась скан*

динавская династия «Рюриковичей», и ослабевали внутрикла*

новые связи, тем более обязательства родового союзничества

и клановой зависимости князей — наместников (таковыми

первоначально выступали дети киевского князя) от главы кла*

на замещались в мотивации общественного мышления и по*

ведения политическим интересом территориальных общин

(стремление к максимальному равновесию сил в политическом

соперничестве с соседями, а, следовательно, и политическому

суверенитету).

Разделы киевских земель между сыновьями Святослава Иго*

ревича, Владимира Святославича, Ярослава Владимировича и, со*

провождавшие их, междоусобия князей с участием населения

подвластных им территорий, возможно, были порождены не

только запутанностью родовых счетов в киевском княжеском

доме и усилением экономической самостоятельности городских

центров. Сказывалось и давление стереотипного представления,

что суверенная земля не может быть без самостоятельного кня*

зя, собирающего с этой земли дань, что дань есть инструмент

урегулирования отношений суверенитета, что лидера общины

следует выбирать под текущий политический интерес и из лиц с

административными способностями. Последнее обстоятельство

дало возможность развиться, в «удельный период», практике ве*

чевых призваний князей на престолы русских княжеств, в обход

принципов старшинства и по соответствию текущим интересам

общины.

Данная практика свидетельствует о том, что все мифологиче*

ские представления, в которых осуществлялась общественная ле*

гитимация государственных институтов на начальном этапе по*

литического процесса, уже настолько прочно вошли в обществен*

ный обиход, что стали информационной базой развития новой

политической традиции «вечевой демократии» удельного време*

ни. Традиции, достаточно далекой от архаической традиции из*

гнания и ритуального убийства вождей, а потому правомерно

относимой историками к разряду собственно политических тра*

диций.

Появление на престоле городского центра той или иной фи*

гуры было прямо обусловлено представлением современников о

мере силы и политической ответственности лидера и о возмож*

ных практических преимуществах, которые община может ожи*

дать от такого лидерства при сложившейся политической конь*

юнктуре. Этот момент не принимал во внимание И. Я. Фроянов,

когда уравнивал в оценке (как влияние архаической традиции)

упомянутые в летописях многочисленные случаи изгнаний и при*

званий правителей.

Изложенные соображения дают основание предположить,

что на ранних стадиях политического процесса имеют место,

как минимум, два достаточно отличных ряда ситуаций: обуслов*

ленных прямым действием архаической традиции и обусловлен*

ных действием новой, формирующейся на почве этой традиции,

политической мифологии. Иначе говоря, мы имеем дело с си*

туациями, обозначающими известную атавистичность полити*

ческого быта древних русичей и с ситуациями, обозначающи*

ми переход этого быта в рамки государственного состояния.

Собственно это и дает ключ к пониманию «взрывного», по об*

щеисторическим меркам, развития древнерусского политическо*

го процесса, когда переход от догосударственного к государ*

ственному состоянию совершился на глазах всего двух*трех по*

колений.

Здесь уместно упомянуть об отношении рассматриваемых

исторических сюжетов к одной, актуальной для современной по*

литической науки, проблеме — осмыслению общественного вос*

приятия городской среды как «стержня», вокруг которого враща*

ется весь современный политический процесс. Фундаментальная

значимость этого структурообразующего начала побуждает иссле*

дователей к поиску причин его устойчивой укорененности в об*

щественном сознании. Действительно, обыденное восприятие по*

литики в обществе осуществляется через призму городской «сто*

личности». Крупные губернские и республиканские городские

центры выступают олицетворением определенной стратегии и

тактики политической власти. За контроль над ними нередко

разворачивается более жестокая борьба, чем за доступ к верхов*

ной государственной власти. Политическая наука имеет перед

собой в качестве объекта анализа мифологию «города», во мно*

гом предопределяющую общее качественное своеобразие отече*

ственной политической жизни.

В связи с этим заметим, что уже на самых ранних стадиях по*

литического процесса активность населения именно городских

центров (при относительной индифферентности сельской окру*

ги) в перераспределении властных полномочий в рядах элиты

могла быть непосредственно связана со стереотипными представ*

лениями об исключительной роли города (в тот период — адми*

нистративно*политического и военного центра родо*племенной

территории) в предоставлении политических и экономических

ресурсов для княжеской власти.

Город с функционирующим вечем и с размещенной в нем ад*

министрацией, изначально объективно структурировал полити*

ческое пространство, делал прежнюю родоплеменную террито*

рию суверенным княжеством. Княжества и именовались по сво*

им городским центрам (Киевское, Черниговское, Смоленское и

т. д.). Не случайно, овладевший городом князь овладевал конт*

ролем и над всей «тянущей» к городу округой.

Это обстоятельство переводило весь политический процесс

средневековой Руси в специфическое русло конкурентной борь*

бы за баланс военно*экономического и политико*мифологиче*

ского ресурсов власти. Как только конкретный князь приобре*

тал военную силу и запас экономических средств, он вступал в

борьбу за соответствующий, престижный в глазах его современ*

ников, городской центр княжества.

По маниакальной настойчивости, с которой отдельные

представители средневековой политической элиты Руси стре*

мились овладеть определенными городскими центрами в борь*

бе за повышение своего статуса в ряду княжеской «братьи», а

также по тому, какой заветной целью для них был Киев (к удель*

ному времени растерявший значительную часть своих экономи*

ческих и административных ресурсов, но остававшийся сим*

волом старшинства для обладателя его престола), можно

предположить, что в данном случае проявлялись симптомы

рождения той специфической политической мифологии «го*

рода», с которой постоянно сталкивается и современный по*

литический аналитик.

С эпохи Средневековья дальнейшее развитие мифологическо*

го обеспечения отечественного политического процесса осуще*

ствлялось, во многом, в русле отработки массовым сознанием

именно политической мифологии «города» (включая исторически

сложившуюся специфическую символику городской среды). Ми*

фология городской «столичности» и «провинциальности», свой*

ственная имперскому периоду и дожившая до наших дней, воз*

никла не на пустом месте и, в этом смысле, действительно яв*

ляется «исконной». Однако надо отметить, что в современных

исследованиях «метафизики города» историчность этого пласта

социально*политической мифологии нередко уходит на второй

план и замещается философской мистикой1. Такой подход, при

всей его внешней привлекательности, в научном плане малопро*

дуктивен. Он позволяет оценить ту или иную мифологему как

феномен, но упускает внутренние связи в комплексе социальной

мифологии «города».

Итак, политическое структурирование государственного

пространства посредством отношений данничества и намест*

ничества, определение ряда допустимых «девиантных» форм

лидерского поведения, соответствующих потребности в лобби*

ровании территориально*общинных интересов в рамках обще*

государственной структуры власти, а также поиск способов и

форм концентрированного символического выражения ресур*

сного обеспечения политической власти лидера как предпо*

сылки ее легитимности — все это были направления, по ко*

торым начиналось развитие мифологического обеспечения

российского политического процесса, которые и ныне сохра*

няют свое значение.