5.1. Общественное насилие над властью: мифология политического самоопределения социума

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 

В предшествующих разделах был рассмотрен с различных по*

зиций вопрос о том, как, вероятно, в сознании наших предков

возникли устойчивые представления о качествах государственной

власти, позволившие этой власти стать одним из главных дей*

ствующих лиц отечественной истории.

Чтобы состоялось историческое подчинение народа в качестве

«общества» государственной власти и это подчинение было закреп*

лено на уровне политической мифологии, необходимо, чтобы и

само общество мифологически определило свой статус и свои воз*

можности обратного воздействия на государственные институты.

Периодически, со времени «проявления» либерализма в

спектре политической мысли в России в XIX в. и до наших

дней, в дискуссиях интеллектуалов всплывает принципиальный

вопрос: есть ли в России «общество» и «общественность» как

таковые (в качестве императива социально*политического про*

гресса и в качестве определенного состояния массы подданных

государства)?1

В политологических разработках существование в обществе

некоторой устойчивой самооценки априорно воспринимается как

факт и раскрывается в целом ряде качеств, которыми исследо*

ватель, согласно его индивидуальным предпочтениям, наделяет

социум, и которые, по его мнению, помогают или мешают раз*

виваться политическим отношениям1.

В определении параметров политической самоидентификации

общества разумней идти не от субъективной оценки (научного

мифа об обществе), а от источников. Источники же, чаще все*

го, представляют общественную самооценку достаточно специфи*

чески, то есть через призму сообщений о массовых проявлениях

общественной активности. Однако именно повторяемость форм

и результатов такой активности заставляет подозревать существо*

вание некоторых устойчивых общественных самооценок своих за*

дач и возможностей, то есть своего места в политическом про*

цессе.

Для целостного представления о том, как эта собственная об*

щественная мифология сказывалась на развитии политических

отношений, уместно синхронизировать ее анализ с прежде про*

веденным анализом мифологии государственности, то есть про*

следить ее развитие, начиная с момента становления ранних го*

сударственных форм. В сущности, это будет некоторое теорети*

ческое приближение к ответу на вопрос о том, откуда и как на

месте родоплеменных структур рядом с государством появился

второй участник политического процесса — «общество».

Соединение политического мифа с политической практикой

социума исконно осуществляется посредством обряда, как не*

которого предельно формализованного образа и порядка обще*

признанных действий. На раннем этапе развития отечественно*

го политического процесса наиболее ярко эту логику взаимодей*

1 Например, А. С. Ахиезер полагает перманентным показателем участия соци*

ума в политическом процессе то, что: «На недовольство властью люди отвечали

не стремлением ее изменить, усовершенствовать, взять на себя ответственность за

нее, но массовым перемещением как способом сохранения, активизации догосу*

дарственных, архаичных ценностей во всех сферах человеческой деятельности»

(см.: Ахиезер А. С. Диалектика урбанизации и миграции в России // Обществен*

ные науки и современность. 2000. № 1. С. 80). Приверженность автора идее аб*

солютной цивилизационной ценности норм либерального жизнеустройства побуж*

дает его исключать активизированную архаику из ряда возможных социальных

инструментов давления на власть, постановки вопроса ее ответственности и воз*

можных путях усовершенствования. Ввиду такого подхода, все, исторически из*

вестные отечественные массовые протестные движения, оказываются лишенны*

ми всякой логики (см. также: Лапин Н. И. Кризисный социум в контексте социо*

культурных трансформаций // Мир России. 2000. Т. IX. Социология, этнология.

№ 3. С. 14).

ствия мифа и обряда, а также последующего изменения каче*

ства обоих элементов, представляет практика общественно сан*

кционированных покушений на собственность. По обществен*

ным (вечевым) приговорам, разграблению подвергалось имуще*

ство лидеров и членов общины, так или иначе связанных с

властью и с теми ее действиями, в которых существовала, или

только виделась, угроза общинному благополучию.

Общественные грабления имущества представителей родо*пле*

менной и государственной власти в «киевский» период отече*

ственной истории, действительно, как считал И. Я. Фроянов,

можно непосредственно увязать с реминисценцией архаической

традиции отношения к собственности как общему достоянию

всех членов социума и рассматривать их в социально*экономи*

ческом и сакральном ракурсах.

К «удельному» времени отношения собственности на Руси

существенно изменились. Это зафиксировали ранние правовые

акты, в первую очередь — редакции «Правды Русской». Изме*

нились, в связи с укреплением позиций христианства на Руси,

и характеристики сакрального пространства социума. Затем на*

чалось создание единой национальной и имперской государ*

ственности. А практика расправ по общественному приговору с

неугодными представителями политической элиты и их соб*

ственностью (при некотором изменении способов принятия

общественного решения и выбора формы и конкретного объек*

та действия) тем не менее продолжалась.

Следовательно, понимание обществом своей возможности са*

мостоятельно решать судьбу отношений с властью становилось и

эволюционировало, будучи подчинено, каким*то, собственно по*

литическим, самостоятельно вырабатываемым политической

практикой социума стереотипам оценки ситуации и допустимо*

го действия.

В варианте архаической традиции «грабление» (воспользуем*

ся этим этнографическим термином) было направлено на восста*

новление равновесия в сакральной связи между общиной и «выс*

шими» силами, управляющими ее судьбой. Поскольку функцию

такой связи выполнял общинный лидер (вождь или старейшина),

постольку он, в первую очередь, и становился жертвой обще*

ственного наказания.

Причем наказания в смысле, не обязательно соответствующем

современному пониманию такого акта. Архаическое наказание не

имело подоплекой негативное отношение к личности лидера, как

таковой. Неудовольствие относилось лишь к функции лидера,

которую тот по каким*то причинам не исполнил. Из этнографии,

например, финно*угорских народов, соседственных славянам, из*

вестно, что, в случае стихийных бедствий или других, затрагива*

ющих всю общину, несчастий, наиболее уважаемые и почитаемые

представители рода посредством ритуальной казни направлялись

«посланниками» к «высшим» силам.

И. Я. Фроянов усматривал отечественные аналоги такой мо*

дели мифологической реабилитации общины, в частности, в

расправах над так называемой «старой чадью», имевших мес*

то в известном по летописям «восстании волхвов» в Белоозер*

ской и Суздальской земле. Имущественное расслоение в общи*

не и устойчивая связь лидерства с материальными привилеги*

ями превратили имущество родовой знати, а затем и князей с

их дружинниками, как уже было сказано в предшествующих

разделах, в один из общественно значимых атрибутов лидер*

ства.

Соответственно на этом элементе фокусировалось обществен*

ное внимание в момент выбора лидера и в момент определения

процедуры сакрального наказания за неисполнение лидерских

функций.

При этом эволюционировал смысл процедуры наказания.

В дополнение к сакральному содержанию она приобретала и

сугубо политическое качество. Прежде всего, в том плане, что

теперь речь шла о разрушении материальной ресурсной базы

властвования конкретного лидера*князя или княжеского се*

мейства (к собственности лидера, в равной мере, имела отно*

шение и его родня) и, в частности, об уничтожении матери*

альных символов властвования (разорение подворья1, избиение

слуг).

По мере преобразования власти родо*племенного вождя во

власть княжескую, то есть власть государственную, она, эта

власть, все более приобретала возможность опираться не только

на традиционный авторитет и сакральную династическую (родо*

1 Процедура «введения» князя во власть была как бы зеркальным отражени*

ем, что типично для мифологически мотивированного обряда, порядка наказания

и включала обязательным элементом «прославление» нового правителя среди кня*

жеского двора.

вую) легитимность, но и, особенно в обстановке усобиц «удель*

ного» времени, непосредственно на вооруженную силу в лице

дружины.

Собственно, соучастие дружины в ходе пиров, походов и «по*

людий» в формировании материального достатка князя и превра*

щало этот достаток в политический ресурс. Дружина всегда была

готова выступить на защиту собственности своей и своего вождя,

в обход всех общинных традиций. Ради усиления этого ее надоб*

щественного статуса она нередко (подобный же момент прослежи*

вается и в европейской средневековой политической практике)

набиралась из иноземцев. На Руси это были, в основном, этни*

чески близкие княжеской династии «рюриковичей» скандинавы.

Поэтому формально структура наказания власти включала в

себя, как и прежде, обнаружение свидетельства нарушения сак*

рального порядка, затем приговор общего схода (веча) относи*

тельно определения причин и виновника бедствия и, наконец,

осуществление самой расправы.

Однако постепенно в указанной процедуре происходило сме*

щение баланса на ее последний компонент. Консолидированное

социальное насилие само по себе превращалось в наиболее эф*

фективный комплексный способ разрешения конфликта, делаю*

щий все прочие компоненты процедуры лишь необходимыми для

самооправдания общества условностями.

Это смещение заметно в самой структуре летописных пове*

ствований, которые обычно очень смутно характеризуют сово*

купность обстоятельств, предшествовавших массовому мятежу.

При этом они довольно обстоятельно излагают самый ход погро*

мов и грабежей.

Насилие в форме общественно санкционированного разруше*

ния ресурсной базы власти приобретало для средневекового со*

циума характер самостоятельной мифологемы, определяющей

специфику положения общества по отношению к государствен*

ной власти. Мифология власти как санкционированного полити*

ческой традицией и законом насилия, направленного на попол*

нение ресурсной базы общины, оборотной стороной имела, в

случае разрушения общественного ресурса, включение идеи от*

ветного общественного насилия в ряд значимых общесоциальных

мифологем.

Такая объяснительная схема (при более широком политоло*

гическом приложении ее к анализу социально*политических

конфликтов) позволяет избежать мистификации вопроса об ис*

точниках заметной склонности массового и группового полити*

ческого сознания к радикально*силовым методам их преодо*

ления.

Готовность социума, посредством разрушения ресурсной базы

власти, мифологически обозначить свое присутствие и свою

значимость в политическом процессе сквозным порядком про*

ходит через всю историю России до настоящего времени. Кон*

кретные причины, устойчиво поддерживавшие ее на различных

исторических этапах, требуют отдельного рассмотрения. В дан*

ном же случае речь пойдет об истоках и некоторых общих за*

кономерностях функционирования мифологии ответного обще*

ственного насилия над властью в разных фазах политического

процесса.

Необходимо специально подчеркнуть, что предметом исследо*

вания будет «грабление» и «мятеж» не в ракурсе общественной

практики, требующем от исследователя подробного описания

процедурных элементов, а в ракурсе идейной мифологической

мотивации такой практики (идейная готовность к политическо*

му насилию). Эти явления будут проанализированы как самосто*

ятельный и целостный, активно и постоянно функционирующий

политический миф, периодически, в особо значимые для соци*

ума моменты, встраиваемый в схемы объяснения и оценки по*

литической ситуации.

О том, что уже на раннегосударственном этапе феномен рас*

хищения имущества по общественному приговору стал существо*

вать в двух ипостасях — как практика и как социальный миф —

свидетельствует готовность, с которой откликалась на опасную

актуальность этого мифа сама правящая элита. В кризисной си*

туации наиболее решительные ее представители, чтобы перехва*

тить инициативу у социума и сохранить контроль над развитием

политического конфликта в своих руках, нередко инициировали

«самоограбления», то есть превентивные добровольные раздачи

своего имущества. Это позволяло избежать разрастания конфлик*

та и перехода его в фазу силового противостояния. Дружина со*

храняла формальный нейтралитет, и у самого, пожертвовавшего

имуществом, князя или его наследников оставалась возможность

легитимировать последующие притязания на власть без приме*

нения прямого насилия простой демонстрацией приверженнос*

ти обычаям «старого доброго времени».

В принципе, истоки этой традиции добровольной раздачи

имущества правителем в пользу общины уходят в архаическую

скандинаво*германскую практику дружинных пиров. Подобный

механизм установления внутридружинных отношений был широ*

ко известен в «киевский» период и на Руси. Он был настолько

значимым для массового сознания, что его устойчиво фиксиро*

вал былинный эпос.

Однако она касалась именно отношений в дружинной среде.

И именно былины зафиксировали качественный сдвиг в приме*

нении этой практики, на этапе зарождения государственности, в

направлении расширения сферы ее применения. Точнее было бы

сказать, что расширительное применение этой корпоративной

практики и, соответствующей ей, идейной мотивации привело к

смыканию поля ее активности с полем активности аналогичных

практик, укорененных в архаике общинного быта. Практика сак*

ральных расправ над имуществом и личностью соседа по общи*

не и практика раздела военной добычи синтезировались в нечто

третье, более универсальное в функциональном отношении. Граб*

ление или самоограбление решали уже не собственные внутрен*

ние проблемы дружинно*княжеской либо общинной среды, а те

проблемы, которые возникали в результате их взаимодействия в

политическом процессе.

Самостоятельным атрибутом государственного лидерства ста*

ла аномальная щедрость по отношению к избранному кругу

лиц, выходящая за рамки обыденной процедуры уравнительно*

го раздела военной добычи среди дружинников, но, одновре*

менно, и не вполне соотнесенная с устоявшимися обществен*

ными представлениями о возможности поделить все до после*

днего наличное имущество провинившегося сакрального лидера.

Распределение княжеского имущества должно было превышать

мыслимые по традиции уравнительные нормы и правила, под*

черкивать особый статус и особые возможности государствен*

ного лидерства в обращении с накопленным материальным ре*

сурсом, но не допускать при этом полного разрушения ресурс*

ной базы данной конкретной властной структуры.

Иначе теряло смысл все предпринятое действие по возвраще*

нию ей таким специфическим образом утраченной легитимнос*

ти: вновь признанный социумом, но утративший все имущество

государственный лидер не мог бы реально осуществить необхо*

димых властных функций.

Размах знаменитых пиров первых властителей Киевской Руси

создавал в умах современников подобный образ аномально щед*

рой власти, содействовавший преклонению общества перед ней,

как не отрицающей, а еще более развивающей прежние нормы

военной и общинной демократии.

Но заметим, что уже не всем участникам этой символической

процедуры пира княжеская милость раздавалась одинаково (дру*

жина пировала в гриднице, а простонародье — на княжеском

дворе). И не все уже из княжеского добра пускалось на пиру в

раздел между соратниками князя. Смог же, например, Ярослав

Мудрый изыскать золото и серебро из своих запасов на изготов*

ление дорогих ложек, взамен деревянных, своим пировавшим

дружинникам.

В ситуации более масштабного и глубокого кризиса, угрожав*

шего благополучию всей общины, и нарастания массового недо*

вольства и агрессивности поведения подданных, самосохранение

власти князя могла гарантировать только щедрость, граничащая

(по крайней мере, внешне) с полным «самоограблением» лидера

в пользу подвластной общины.

Для самой общины это был как бы обратный сигнал не до*

водить разрушение имущественной базы власти до конца, по*

скольку он активизировал в массовом сознании архаическое

представление, что нельзя же общине совсем остаться без дее*

способного вождя. Князь, как и в процедуре «вечевого призва*

ния», о которой упоминалось ранее, должен был продемонстри*

ровать формальную готовность отдать практически всю собствен*

ность в оплату сохранности властных полномочий. Это

подразумевало ответную готовность социума не лишать власть

всего материального ресурса, и даже предоставить ей свои ответ*

ные услуги.

Например, князь Ярослав Мудрый, после катастрофиче*

ского для Киева поражения своей дружины от половцев на

р. Альте, сохранил в этот критический момент властный кон*

троль над киевской общиной только благодаря тому, что за

свой счет устроил многодневный пир для всех киевлян, от*

крыл для всех горожан свои кладовые и погреба. Взамен он

получил санкцию городского веча на то, чтобы и далее лич*

но возглавлять борьбу с половцами. Получил князь также и

согласие веча на использование в этом деле сил киевского

ополчения.

Можно привести и другой пример. Сын умершего в 1159 г.

полоцкого князя Бориса Юрьевича, Рогволод Борисович, обде*

ленный братьями в наследстве, вознамерился «искать себе воло*

сти». Началась обычная для той поры усобица, в ходе которой

общины двух главных центров полоцкой земли — Полоцка и

Дручска — разделились на сторонников и противников Рогволода

и князя Ростислава Глебовича, правившего в тот момент в По*

лоцке.

С помощью своих сторонников в городе Рогволоду удалось

захватить Дручск. Летописец живо рисует процедуру символиче*

ской легитимации новой власти и ее отмежевания от «грехов»

старой. При въезде в город, князя*конкистадора встретила депу*

тация горожан от Полоцка и Дручска, после чего Рогволод «во*

шел в город с честью великою и рады были ему люди, а Глеба

Ростиславича (сына полоцкого князя, бывшего наместником в

Дручске. — Н. Ш.) выгнали и двор его разграбили горожане, и

дружину его»1.

С этого момента отношения с полоцкой общиной стали у

князя Ростислава Глебовича разворачиваться по самому небла*

гоприятному для него сценарию. Прибытие его изгнанного

сына в Полоцк вызвало в городе мятеж, который князь Рос*

тислав едва погасил, предусмотрительно расставшись со зна*

чительной частью своего имущества2, фактически совершив

акт самоограбления. Ему удалось даже на время восстановить

свое влияние на городскую общину и выгнать Рогволода из

Дручска.

Однако, судя по всему, какими*то своими лидерскими ка*

чествами Ростислав Глебович продолжал не устраивать подвла*

стную общину. Поэтому осуществленное преобразование мате*

риального ресурса в ресурс политический дало лишь времен*

ный результат. Созрел заговор: «совет зол составили на князя

своего Полочане, на Ростислава, на Глебовича …и послали

тайно к Рогволоду Борисовичу в Дручск, говоря ему: „Князь

наш, согрешили мы перед Богом и тобою тем, что поднялись

на тебя без вины и имущество твое все разграбили и твоей

дружины, а самого тебя, схватив, выдали Глебовичам на вели*

1 ПСРЛ. Т. II. Ипат. лет. М., 1962. Л. 177—177об. С. 493—495. 2 «…одва же оустанови людье Ростиславъ и одаривъ многыми дарми и води я

къ хресту…» (ПСРЛ. Т. 2. С. 493—495).

кую муку. Не поминай ныне всего того, что сотворили своим

безумием“»1.

В этом покаянном вечевом «приговоре» содержится интерес*

ный материал для характеристики понимания общинниками сво*

его положения в княжеской усобице. Вече, бывшее «голосом всей

общины», само собой разумеющимися считает возможность про*

изнесения суда над властью, свое право на сочувствие «справед*

ливому» лидеру и свою возможность наказания «неправедной»

власти. Последний акт совершенного насилия над властью при*

знается ошибочным, но сама правомерность его, как способа вы*

ражения общественного отношения к власти, сомнения ни у кого

не вызывает.

Эта принципиальная схема самоопределения социума по от*

ношению к новым правителям будет прослеживаться далее во

всех массовых народных движениях. Особенно в тех, в кото*

рых присутствовал элемент политического самозванчества и

самозванная власть нуждалась в непосредственной поддержке

«снизу». Разинские «прелестные письма» и пугачевские «мани*

фесты» всей своей внутренней логикой были ориентированы

на тот же устойчивый стереотип в сознании современников:

лучший способ обозначить свободу общества от обязательств

по отношению к прежней власти и выразить его лояльность к

власти новой — это пограбить имущество бояр, дворян, чинов*

ников.

Готовность самих власть имущих признать право общества на

отстаивание своего места в политике демонстрирует другой эпи*

зод с самоограблением. Признание политической самодостаточ*

ности общества в нем выступает уже как некоторый общий

принцип, соотносимый с принципом существования княжеской

династии.

В 1154 г. умер киевский князь Изяслав Мстиславич, чье совме*

стное правление с дядей — Вячеславом Владимировичем — и по*

стоянные усобицы с другим дядей — Юрием Долгоруким — при*

несло общине Киева много бедствий. Брат Изяслава — Ростис*

лав, вероятно, понимал, что это не скоро забудется, и община,

при случае, не приминет напомнить ему о родственных связях с

предшественниками. Поэтому он радикально и превентивно дает

1 ПСРЛ. Т. II. Ипат. лет. М., 1962. Л. 177—177об. С. 493—495.

ответ на вопрос о разрыве с прежним стилем правления, кото*

рый община еще не поставила (и не могла поставить в тот мо*

мент, поскольку Ростислав только собирался занять престол), но

который неизбежно вытекал из всего предшествующего опыта

политического самоопределения этого социума.

Общество создает политический ресурс власти в обмен на

долю ее экономического ресурса. Ростислав, подчиняясь этой

логике социального мифа, предварил свое вступление на пре*

стол тем, что раздал все, доступное стороннему взгляду, имуще*

ство своих предшественников на престоле нищим, монастырям,

дружине. А себе символически оставил лишь драгоценный крест

как знак благословения свыше своей власти и, вероятно, сим*

вол преодоления сакрального раскола между лидером и общи*

ной1.

Заметим, что все эти примеры самоограбления политиче*

ских лидеров исключают очень важный элемент стандартной

архаической процедуры грабления: летописи ничего не упоми*

нают о вечевых приговорах, которые могли бы быть формаль*

ным основанием к принуждению власти следовать древнему

обычаю.

Внешне все выглядит добровольной акцией власти, уже не

связанной жестко прежними родовыми традициями и нормами,

но сознающей возможности общества изменить ход политических

событий. Соперничество князей вокруг киевского престола не

прекращалось и, по обстоятельствам момента (по причине пре*

имущественно тупикового характера разногласий в среде «кня*

жеской братьи»), включение в политическую игру политической

мифологии общества было естественным козырем, который Ро*

стислав, как и любой другой правитель, мог противопоставить

своим соперникам.

Социуму в каждом из приведенных случаев напоминали,

что власть признает его исконные самооценки, его понимание

своих возможностей направить политический процесс в то или

иное русло и готова предложить компромиссные условия по*

литической игры. Аргументом в пользу такого толкования си*

туации служит зафиксированный летописью совет «мужей»

(старших дружинников) новоявленному князю Ростиславу по

поводу его сборов в поход против черниговского князя Изя*

1 ПСРЛ. Т. II. Ипат. лет. М., 1962. Л. 170. С. 472—473.

слава Давидовича: «мужи же отговаривали его идти на Черни*

гов, говоря ему: «Вот Бог взял дядю твоего, Вячеслава, а ты

себя еще с людьми в Киеве не утвердил. А поезжай лучше в

Киев, заключи договор с людьми. И когда дядя твой, Юрий

(Долгорукий. — Н. Ш.), придет на тебя, то ты уже с людьми

договор заключил и сможешь решать, мириться ли тебе с ним

или начинать войну»1.

Окружение князя разъяснило ему, что только в случае обще*

ственной санкции на власть, он может получить пространство

для маневра в политической игре в качестве полноценного ли*

дера.

Так в политическом процессе вызревало представление о рас*

пределении ролей в процедуре легитимации политической вла*

сти в современном истолковании этого понятия2. Власть сама

проявляет инициативу в доказательстве своей легитимности,

исходя из исторически утвердившихся в обществе стереотипных

представлений о потенциальной возможности выбрать себе в

критический момент более «справедливую» политическую

власть.

Каким образом, используя свой ресурс собственности, власть

осуществляет такое доказательство, ориентируется ли она при

этом на весь социум или отдельную его часть (низы или элиту) —

это уже вопрос специфического воздействия других факторов по*

литического развития, особенности исторического момента.

В другой ситуации это может быть раздача денег из казны,

«волостей» и «вотчин», государственных крестьян в частные

руки или же введение налоговых льгот, в ущерб интересам каз*

ны, и выдача казенных ссуд на общественные нужды. В совре*

менном, предельно рационализированном и окончательно ли*

шенном налета сакральности, варианте это может быть про*

стой подкуп электората из избирательных фондов или казны.

Мифологическая мотивация таких разнообразных по внешне*

му виду актов самоограбления политических институтов име*

ет одну основу.

Исходная мифологическая мотивация остается единой и

поддерживается в силу своей практической эффективности.

1 ПСРЛ. Т. II. Ипат. лет. Л. 170—170об. С. 473—474.

2 Матвеев Р. Ф. Политологический и юридический словарь — справочник. М.,

1999. С. 86—89.

Максимально непосредственное и быстрое превращение эко*

номического ресурса в политический ресурс — это «азы» вла*

ствования любого государственного института. Это то, с чего

начинает свое существование любая власть, сознающая, что

«кнут» будет эффективен и не вызовет ответной волны наси*

лия со стороны общества лишь в случае дополнения его «пря*

ником».

Поэтому любая власть, сменяющая предшествующую, подо*

рвавшую свою легитимность, например, чрезмерным исполь*

зованием прямого насилия («ресурсозатратная» технология

властвования в крайнем варианте), вынуждена демонстриро*

вать свою готовность считаться с общественной самооценкой.

И компенсировать обществу его ресурсные потери в предше*

ствующее время делегированием прав на свою долю собствен*

ности.

В этой связи феноменальное спокойствие, проявленное совре*

менным российским социумом при проведении элитой перерас*

пределения государственной собственности и при отдаче значи*

тельной части этой собственности в частные руки, может иметь

другое объяснение, нежели то, которое нередко предлагает оте*

чественная публицистика. Причину заметной общественной пас*

сивности, усугубившей кризис во всех сферах общественного

бытия, некоторые аналитики склонны видеть в наследственной

подавленности российского социума «тоталитаризмом», в его по*

датливости обману по причине низкой политической культуры и

неразвитости гражданских отношений1.

Возможно, что готовность общества согласиться с «самоограб*

лением» современного государства обусловлена теми же стерео*

типами, о которых говорилось выше и которые, по соображени*

ям, требующим особого анализа, поддерживались в массовом со*

1 Например, В. С. Нерсесянц так характеризовал наличные качества россий*

ской политической культуры советского времени: «Стойкий правовой нигилизм

тесно сочетался с нигилизмом государственным, с недооценкой роли и значения

государственно*правовых начал, институтов, норм, процедур и гарантий в обще*

ственной и политической жизни. Такой государственно*правовой нигилизм под*

креплялся и распространялся на почве ненависти масс к старой государственно*

сти и праву, отсутствия глубоких традиций демократически организованной госу*

дарственной и правовой жизни, невысокого уровня политического и правового

сознания и культуры населения…» (Нерсесянц В. С. Пути развития советского го*

сударства и права: история и перспективы // Пульс реформ (Юристы и полито*

логи размышляют). М., 1989. С. 32.

10 Шестов. Политический миф. Теперь и прежде

знании весь советский период истории. Средствами СМИ и на*

уки в людях насаждалась несомненная убежденность в «ведущем»

характере государственной собственности в процессе социалис*

тического строительства1.

Идеологически и правовым образом были в это время под*

креплены представления о «народовластии», то есть о наличии

в обществе возможностей посредством собственных институ*

тов (советов и общественных организаций) контролировать

поведение власти. В Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съез*

ду компартии была, например, озвучена такая тактическая ус*

тановка: «Успех любого дела в решающей мере определяется

тем, насколько активно и сознательно участвуют в нем массы.

Убедить широкие слои трудящихся в правильности избранно*

го пути, заинтересовать их морально и материально, перестро*

ить психологию кадров — важнейшие условия ускорения на*

шего роста»2. Конституция 1977 г. утверждала, что именно го*

сударство и руководящая всей его жизнью КПСС («ядро

политической системы») руководит всем процессом движения

общества к созданию материального базиса социализма и ком*

мунизма.

Иначе говоря, в советский период в массовом сознании

была поддержана устойчивость смысловой связки «власть го*

сударства» и «собственность государства». Не требовалось до*

полнительных аргументов для того, чтобы, в изменившихся

политических и экономических обстоятельствах, убедить обще*

ство в правомерности «наказания» власти за невыполнение

своих обязательств по строительству социализма и «перестрой*

ке» путем общественного (точнее — выглядевшего, как обще*

ственное благодаря процедуре «ваучеризации», заменившей

архаическую санкцию веча или мирского схода) разграбления

ее собственности.

Главный аргумент был сформулирован демократической

публицистикой начала 90*х гг.: все беды общества в XX в. шли

от власти и могут быть изменены только изменением харак*

тера отношений собственности и власти. «С глубоким сожа*

лением приходится признать, — писал один из идеологов

1 Краткий словарь по научному коммунизму. М., 1989. С. 341—342.

2 Ускорение социально*экономического развития страны — задача всей

партии, всего народа. М., 1986. С. 12.

начального этапа демократических реформ Г. А. Арбатов —

что мы будем, как и любая другая страна, прошедшая в сво*

ей недавней истории через подобные трагедии (имеется в

виду слабое и неразумное административное и политическое

управление. — Н. Ш.), обречены на такое положение вещей,

пока не создадим новые политические механизмы, новый

политический режим. Механизмы и режим, которые, во*пер*

вых, обеспечат приток в руководство сильных людей… А кро*

ме того.., развитие демократических институтов откроет воз*

можность поправлять и даже предотвращать неправильные

решения, а в случае необходимости — их менять. Или даже

менять самих лидеров»1.

Это был научно*мифологический сигнал, запустивший в мас*

совом сознании целую цепочку стереотипных, конструктивных и

деструктивных, поведенческих и интеллектуальных реакций. От

обнаружения элементов «тоталитарности» во всем прошлом и на*

стоящем и стремления немедленно их искоренить любой ценой,

до идеи построения «гражданского общества» в отдельно взятой

местности путем насаждения институтов местного самоуправле*

ния.

Идея самодостаточности общества, готовности новой де*

мократической власти признать эту самодостаточность и на

этой почве перезаключить политический договор с обществом

нашла свое воплощение в известном призыве Б. Н. Ельцина

(в самом начале его президентства) к региональным социу*

мам и политическим элитам брать суверенитета кто сколько

может. Суверенитет «взяли» региональные политические эли*

ты, а не местные сообщества граждан. Но мифологическая

поддержка такого поворота политического процесса, о кото*

рой речь шла выше, обеспечила молчаливое согласие боль*

шинства населения с разрушением советской экономики и

политической системы.

Между этими двумя отмеченными крайними точками — пре*

вращением традиции родоплеменной и дружинной демократии в

политический миф самодостаточности общества, его способнос*

ти насилием «поправлять» власть и современным проявлением

этой недифференцированной (то есть свойственной всем соци*

1 Арбатов Г. А. Затянувшееся выздоровление (1953—1985). Свидетельство совре*

менника. М., 1991. С. 124.

альным группам) социальной мифологемы в электоральных про*

цессах — располагается тысячелетняя история отношений влас*

ти и общества в России. История, в которой немало примеров,

показывающих, насколько решительно этот мифологический

мотив воздействовал на ход политических событий.

На этот аспект отечественной политической истории важно

обратить внимание, ввиду большой популярности в современном

российском научном сообществе концепции перманентного «со*

циокультурного раскола». Такой «раскол» заставляет общество

при выстраивании своих отношений с властью периодически со*

глашаться на «хромающие решения»1. Под воздействием совре*

менной политической коньюнктуры практически ушли из поля

зрения историков и политологов сюжеты, связанные с массовы*

ми народными движениями Средневековья, Нового и Новейше*

го времени и, вообще, с проявлениями общественной активнос*

ти на почве собственных традиций2.

Сформировавшийся в последнее десятилетие целый пласт

исследований, посвященных российским традициям парла*

ментаризма и гражданственности, единодушно декларирует

неспособность российского социума действовать вне задан*

ных государственной властью границ и условий, и даже про*

сто повторить удачные зарубежные образцы гражданского са*

моопределения.

Такая оценка отношения общества и государственных инсти*

тутов, до некоторой степени, справедлива для последних двух

столетий отечественной истории. Для эпохи, когда острое циви*

лизационное противостояние Запада и Востока втянуло в свою

орбиту и Россию. Эти геополитические факторы, действительно,

обусловили существенное усиление авторитарных начал в отно*

шении власти к различным социальным группам, обнаруживших*

ся веком ранее. Заметим, что речь идет об отдельных социальных

1 Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта: В 3 т. М., 1991.; Его же.

Хозяйственно*экономические реформы в России: как приблизиться к пониманию

их природы? // Pro et Contra. Т. 4. № 3. Три века отечественных реформ. М., 1999.

Лето. С. 41—46.

2 Симптоматично появление исследований, посвященных индивидуальным

формам скрытых или пассивных протестов в среде, например, крестьян и интел*

лигенции в XIX и XX вв. (см., напр.: Кузнецов В. Н. Побег крепостных от поме*

щика как социально психологический феномен // Вопросы истории 2001. № 2.

С. 148—152; Трансформация социальной структуры и стратификация российско*

го общества. 3*е изд. М., 2000).

группах, то есть крестьянах, дворянах, предпринимателях, духо*

венстве, интеллигенции, авторитарность отношения к которым

власти менялась на разных этапах этой двухсотлетней истории.

Это был процесс, исторически «растянутый» во времени и про*

странстве и имевший очень сложную и допускающую различные

научные толкования конфигурацию. Качественно менялась и ав*

торитарная составляющая в поведении самой власти. Поэтому

вряд ли правомерно выводить оценку сущности отечественного

политического процесса из абстрактного манипулирования кате*

гориями «авторитарная власть вообще» и «порабощенное обще*

ство вообще».

В противном случае не объяснить простого противоречия. По*

чему при действительно заметном усилении авторитарности, го*

сударственная власть именно в этот исторический период дела*

ла наиболее активные шаги навстречу потребностям общества в

целом, порой даже (как это имело место при ликвидации в Рос*

сии крепостного права или же при проведении революционных

преобразований в XX в.) в ущерб одной социальной группе (на*

пример, дворянству) или нескольким социальным группам («эк*

сплуататорским классам»)?

То есть, она сама поддерживала в социуме мифологию са*

модостаточности и сознание права на политическое насилие

по отношению к себе. В конце концов, такая тенденция на*

шла логическое завершение в упоминавшейся идеологеме «об*

щенародное государство», мифологически снимавшей актуаль*

ность реальных противоречий между обществом и государ*

ством в тот период. Этот мифологический нюанс в отношениях

общества и государства уловила «разночинская» (по самому

своему положению выполняющая роль связующего звена го*

сударственного и общественного начала), а затем и «совет*

ская» интеллигенция. И зафиксировала его в широком спек*

тре радикальных политических доктрин, провозглашающих

возможность полностью безгосударственного существования

социума.

Вне допущения существования мифологии самодостаточнос*

ти социума как определенной идейной основы сохранения рав*

новесия во взаимодействии общества и государства, не объяс*

нить, в частности, феномена «земских соборов» на рубеже рус*

ского средневековья и Нового времени и феномена земств

XIX—XX вв., в которых, нередко, публицисты усматривают загуб*

ленные авторитарной российской государственностью ростки об*

щественной самодеятельности1.

Исследователи фактической стороны функционирования этих

общественно*политических институтов отмечают, что в их ста*

новлении и развитии преобладала не общественная инициатива,

а инициатива той самой авторитарной государственной власти,

которая, по логике публицистического рассуждения, должна была

выступать в роли душителя общественных начал2.

Эти исторические парадоксы остаются неразрешимыми в рам*

ках традиционного для политической науки представления, что

только формальный закон или прямое насилие со стороны об*

щества способны ограничить авторитарную тенденцию полити*

ческой власти. Реально же, некоторые моменты политического

взаимодействия власти и социума постоянно «проигрываются» в

сознании элиты и в сознании социальных групп и получают обя*

зательный прямой выход в сферы законотворчества или админи*

стративной практики. Признание, на уровне мифа, обществом за

властью и властью за обществом возможности применения ответ*

ного насилия создает естественный ограничитель стратегии и

тактики политической активности обоих субъектов политической

игры, порой даже более эффективный, чем правовые нормы.

Возьмем один достаточно известный пример из истории. Ог*

раничения свободы крестьянских переходов от одного помещи*

ка к другому в установленный Судебниками «московского» вре*

мени «Юрьев день»3, введенные при царе Федоре Иоанновиче,

царем Борисом Федоровичем Годуновым были ликвидированы

указом от 28 ноября 1601 года.

В правление Федора Иоанновича ограничение таких перехо*

дов было вызвано фискальным интересом государства, его по*

требностью стабилизировать материальное положение служило*

го дворянства. Поэтому «заповедные лета», формально считавши*

еся временной мерой, регулировавшей процесс возвращения

крестьянами своим владельцам*дворянам «пожилого» (компенса*

ция за утрату в поместье рабочих рук), реально превратились в

постоянную практику «закрепощения» землепашцев.

1 Рыбкин И. П. Государственная дума: пятая попытка: Очерк новейшей исто*

рии представительной власти в России. 3*е изд. М., 1996.

2 Торке Х.0И. Так называемые земские соборы в России // Вопр. истории. 1991.

№ 1. С. 21—38.

3 Судебники XV—XVI веков. М.; Л., 1952. С. 27, 172.

Восстановление переходов царем Борисом (хотя, формаль*

но, сроком лишь на год) шло вразрез с интересами этого са*

мого служилого дворянства, поскольку касалось, прежде все*

го, земель провинциального дворянства и мелких приказных

чинов. Крестьяне, обитавшие на боярских землях и землях

духовенства, а также черносошные крестьяне под действие

указа не попадали1.

Один из крупнейших специалистов по истории того време*

ни, Р. Г. Скрынников, попытался найти некоторую среднюю

линию в толковании этой инициативы царя Бориса отече*

ственными историками (представлявшими его политику в от*

ношении крестьян то выражением интересов служилого дво*

рянства, то интересов боярской элиты, то альтруистической

реакцией на надвигающийся на Русь голод). И предложил соб*

ственное, достаточно непротиворечивое, объяснение царской

милости.

Оно базируется на признании того факта, что Борис Году*

нов, будучи дальновидным лидером и умелым администрато*

ром, прогнозировал возможные реакции простонародья на по*

явление на московском престоле не легитимного государя («не

природного», как тогда говорили), то есть не соответствующего

устоявшимся веками мифологическим представлениям об «от*

чинности» власти монарха, и стремился их мифологически же

нейтрализовать. При этом Годунов воспользовался наиболее

совершенным инструментом властвования и наиболее широ*

ким для того времени информационным каналом — законода*

тельством. «Списки» — копии с государевых указов в обяза*

тельном порядке рассылались по самым глухим уголкам Мос*

ковского государства.

«Не следует думать, — пишет Р. Г. Скрынников об обстоя*

тельствах столь важного для истории становления крепостниче*

ства шага государственной власти, — что голод сам по себе мог

привести к столь крутому социальному повороту. К осени 1601 г.

последствия первого неурожая не обнаружили себя в полной

мере. Население еще не исчерпало старых запасов. Трехлетний

голод был впереди, и никто не мог предвидеть его масштабов.

Годунов боялся не голода, а социальных потрясений… Кресть*

янство оставалось немым свидетелем смены династии. Никто не

1 Скрынников Р. Г. Борис Годунов. М., 1983. С. 150—151.

думал спрашивать его мнения в деле царского избрания. Каким

бы ничтожным ни выглядел царь Федор, народ верил ему. Ад*

министрация всех рангов, сверху донизу, правила его именем.

Все ее распоряжения исходили от законного государя. …Име*

нем Федора у крестьян отняли волю. Теперь Борис восстановил

«Юрьев день» и взял на себя роль освободителя. Его указ по*

нятными словами объяснял крестьянам, сколь милостив к ним

«великий государь», который «пожаловал во всем (!) своем го*

сударстве от налога и от продажи, велел крестьяном давати

выход»1.

Р. Г. Скрынников точно определил свойство ситуации. У боль*

шинства населения государства никто не спрашивал его мнения

о будущем власти. В тот момент, как и позже, при неоднократ*

ных переменах во власти, вплоть до современных политических

реформ, в этом не было реальной нужды. Политическая элита

потому и чувствует себя уверенно в моменты стабильной эволю*

ции политического процесса, что полностью уверена в правиль*

ности своих представлений о том, что «народу нужно». Потому

что представляет, в общих чертах (в этом одна из прикладных

функций исторической информации в политике), вероятные по*

следствия своих политических интриг и всегда стремится обезо*

пасить себя. Тем, например, что повторяет те действия, которые

оживляют в массовом сознании мифологический образ «справед*

ливой власти»2.

То есть царь Борис Федорович, если говорить о том давнем

времени, и его боярское окружение обычным мифологическим

порядком, фактически путем самоограбления (речь шла о су*

щественных материальных потерях для казны и части полити*

ческой элиты), пытались трансформировать материальный ре*

сурс в ресурс политический. В этом же русле следовали, ве*

роятно, и не менее известные попытки царя Бориса

предотвратить массовые волнения на почве голода демонстра*

тивными карательными санкциями («торговыми казнями»)

1 Скрынников Р. Г. Борис Годунов. С. 150—151.

2 Невиданное разрастание в современной России всевозможных социальных

льгот и очевидная привязка их введения и уничтожения к электоральным акци*

ям имеет ту же логику: новая власть не просто задабривает «народ», за счет ко*

торого фактически и реализуются все групповые льготы, а исходит из некоторо*

го прогнозируемого образа социальных реакций на политические интриги в «вер*

хах».

против спекулянтов хлебом, от которых страдали городские и

сельские общины, а также бесплатными «хлебными раздачами»

из казенных запасов.

Закономерно, что неудача этих акций подорвала легитим*

ность властвования Бориса Годунова более, чем тайные и явные

интриги его врагов в Боярской Думе. Он активизировал в мас*

совом сознании с помощью обряда раздачи имущества, принад*

лежащего государственной власти, мифологические ассоциации,

но, по стечению обстоятельств (наплыв голодающих в Москву

обернулся ухудшением криминальной обстановки), не смог до*

вести до конца эту линию мифологического «перезаключения

договора» с обществом. И тем дал обществу «добро» на приме*

нение ответного общественного насилия к власти, не выполнив*

шей своих сакральных и административно*распорядительных

функций. Общественный ответ не замедлил последовать в виде

череды крестьянских, казачьих и дворянских восстаний Смут*

ного времени.

В ходе «Смуты», в рамках дворянско*посадского ополче*

ния, появился «Совет всей земли» как властный орган, аль*

тернативный фактически бездействовавшей Боярской Думе в

Москве. Затем институировался «Земский собор» 1613 г., как

постоянно действующая общественная опора государственной

власти. Все это было необходимым и зримым подкреплени*

ем в массовом сознании и сознании власть имущих мифоло*

гии самодостаточности социума и его права на насилие над

властью.

Создание в рамках Второго ополчения периода «Смуты» вла*

стных институтов, альтернативных официальным столичным, со*

провождалось той же мифологически оправданной процедурой

легитимации новой власти посредством ее самоограбления. Толь*

ко, по условиям момента, поскольку источником власти себя

мыслили представители самого общества (посадские люди,

стрельцы и мелкие служилые дворяне) и новые властные струк*

туры мыслились как органы «земли», вставшей на защиту инте*

ресов государства, то самоограблению в пользу государства под*

вергло себя само общество. Прежде чем предьявлять претензии

на ресурс власти, этот ресурс нужно было создать. Причем очень

организованно и целенаправленно, в соответствии с понимани*

ем современниками того, как должна определять свое положение

в политическом пространстве новая политическая сила.

 «Повесть о победах Московского государства», составленная

по свежим следам событий Смутного времени их очевидцем,

представляет интересные подробности известной инициативы

Козьмы Минича Сухорука по сбору средств на нужды освобож*

дения Московского государства от польских интервентов и рус*

ских «изменников». Очевидно, что оставление одной трети иму*

щества «на потребу» богатого торговца и едва сводившего кон*

цы с концами посадского человека, объективно должно было

иметь принципиально различные последствия для элементарно*

го физического выживания их семей и для их будущих хозяй*

ственных возможностей.

Попытка повторить этот исторический прецедент, ставший

благодаря усилиям отечественных историков патриотическим ми*

фом, на почве решения сугубо хозяйственных вопросов снабже*

ния армии в 1812 г., дала именно тот результат, который вытекал

из жизненных реальностей. При всей своей патриотичности, по*

местное дворянство, обремененное расходами по поддержанию

своего статуса, собрало пожертвований на нужды Отечества мень*

ше, чем, например, более прочное в экономическом отношении

купечество1.

Нельзя было связывать с коммерческим расчетом и насили*

ем «святое дело» освобождения Отечества. Любопытна деталь,

отмеченная автором «Повести»: нарушителей «устава» староста

Козьма, как лицо, связанное в действиях мифологическими ус*

ловностями, передает для приведения наказания в исполнение

в руки князя Дмитрия Михайловича Пожарского, профессио*

нального воина, присоединившегося к движению уже после

инициации в Нижнем Новгороде упомянутой патриотической

акции.

Иначе говоря, для Минина важно было соблюсти чистоту ми*

фологического образа легитимного лидера «земли». Ему нельзя

было допустить, чтобы и «земля» выходила в своем поведении за

рамки установленного обрядом сбора пожертвований мифологи*

ческого пространства.

В сущности, все описанные исторические случаи примене*

ния политических мифов для демонстрации властью ее готов*

ности признать общество равным участником политического

1 Соколов А. Р. Материальная помощь населения России армии в 1812 году //

Вопр. истории. 1998. № 9. С. 181.

процесса имеют одинаковую природу с прослеживаемым да*

лее, вплоть до современности, стремлением властных поли*

тических структур в кризисные моменты осуществлять мас*

штабные реформы, затрагивающие характер собственности.

То есть перераспределять собственность в рамках социума,

чем и изменять его отношение к себе. Такой подход всегда

обеспечивает преемственность властных функций при пери*

одически возникающем общественном недовольстве властью,

и в этом смысле мы имеем дело с некоторой укорененной в

мифологическом пространстве социума закономерностью по*

литического процесса.

В ней можно найти рациональное объяснение, например,

готовности революционной власти во Франции XVIII в. или

в России первой четверти XX в. санкционировать, вопреки

всей логике оптимального правового обеспечения перехода

власти из рук в руки, так называемые «революционные экс*

цессы».

Апеллируя к стереотипу восприятия массовым сознанием

причинно*следственного основания политического кризиса, по*

литические институты действуют по единой логической схеме —

избавление от собственности обеспечивает освобождение от об*

щественной ответственности и скорейшую легитимацию власт*

ной функции. Но заметим, что, на современном этапе, эта фор*

мула есть уже продукт достаточно длительного опыта урегули*

рования властью отношений с обществом. В имперский период

формирование сословной структуры и развитие бюро*

кратического аппарата канализировали общественную непри*

язнь к власти по линии отношений с отдельными ее институ*

тами (например, полицией, земскими начальниками либо груп*

пой дворянства как «опорой трона», либо с буржуазией как

инициатором и соучастником империалистических амбиций

власти). Проблема персональной ответственности лидера при*

обрела на этом этапе несколько иные черты, до некоторой сте*

пени оказалась совмещена с проблемой ответственности конк*

ретных институтов власти и связанных с ними социальных

групп.

В тех редких случаях, когда государственная власть в лице

того или иного лидера или его окружения пыталась действо*

вать вне поля социально*политической мифологии, руковод*

ствуясь только сиюминутным соображением политической или

материальной выгоды, общество активно напоминало ей о сво*

ем статусе участника политического процесса. Например, пу*

тем того же перераспределения собственности политической

элиты, но уже инициированного «снизу», по общинным при*

говорам. В таких случаях государственную власть могли выру*

чить или же, напротив, погубить личные качества политиче*

ских лидеров, их понимание нюансов политической мифоло*

гии1.

Это мифологическое переосмысление назначения и воз*

можных вариантов реализации общественной агрессии против

власти, а также допустимых для власти ответных реакций, по*

видимому, было источником нового универсального момента

в политическом быте — превентивных шагов политических

институтов навстречу обществу (налоговые льготы, улучшение

материального положения наиболее склонных к политичес*

кой агрессии групп населения и т. д.) и общества навстречу

власти2.

Условно этот новый момент можно определить как «прин*

цип превентивности» в обозначении своих намерений участ*

никами политического процесса. На протяжении всех после*

дующих столетий, вплоть до современности, он останется

одним из базовых принципов организации политического

процесса, исторически укорененных в особенностях станов*

ления мифологии отношений государства и общества и поддержи*

ваемых ею.

В новом качестве инструмента превентивного давления на

власть, общественные грабления органично вписались в условия

«удельного» периода отечественной истории с их постоянно ус*

ложнявшейся мотивацией индивидуального поведения потенци*

альных политических лидеров.

1 Эта связь итогов и характера общественного насилия над политической вла*

стью с личными качествами государственного лидера и сегодня, как показал бли*

жайший опыт демократических реформ в России, продолжает действовать и оп*

ределять масштабы разрушения социумом своей социально*экономической базы

и своей государственности.

2 Сама политическая наука как общественное явление, как попытка обо*

значить вероятные модели поведения общества и власти в политическом про*

цессе, есть продукт исторического действия этого некогда установившегося

принципа превентивности обозначения намерений в политических отноше*

ниях.

 «Удельный» период, в принципе, правомерно рассматри*

вать как постепенную апробацию, на уровне мифологии и ле*

гитимированных ею практических действий, различных путей

превентивного определения властью и обществом своего от*

ношения к ресурсам политического процесса. Вероятно, не

случайно со временем в исторических письменных источни*

ках заметно реже начинают фигурировать случаи применения

массированного насилия со стороны общества по отношению

к власти. Несомненно, до некоторой степени, это связано с

объективным усилением авторитарных, «вотчинных начал» в

поведении удельных политических элит, с достигнутым к

«московской» эпохе усовершенствованием административно*

го управления.

Однако возникают другие вопросы. Почему в период, пред*

шествующий монгольскому вторжению на Русь, территориаль*

ные сообщества очень активно использовали неурядицы во вла*

сти для защиты своих общинных интересов и выгод, а по мере

распространения на Русь «ига», стали обнаруживать заметный

конформизм к совершенно, порой, непатриотичному, по совре*

менным меркам, поведению правителей Русской земли? Толь*

ко ли в том было дело, что развились административные спо*

собности политической элиты? Какие факторы внутреннего

плана ослабили общественный интерес к политическим интри*

гам в «верхах»?

Ответ на эти вопросы имеет более широкое значение для по*

нимания логики отечественного политического процесса, чем

может показаться. C этого времени в отечественном политиче*

ском процессе набирает силу новый фактор — общественная по*

литическая пассивность. Зримым выражением его действия было

угасание вечевых традиций в большинстве политических центров

Руси и их предельная формализация там (Новгородская и Псков*

ская республики), где они продолжали существовать, обслуживая

уже потребности клановой конкуренции в среде самой полити*

ческой элиты.

Исход, например, упоминавшегося противоборства москов*

ского князя Василия II с князем Юрием Дмитриевичем Галицким

и его сыновьями в 1425—1462 гг. во многом был предопределен

именно этим фактором общественной пассивности. Попытки

галицкого клана князей вести политику по «старине», продолжать

патриотические традиции их общего с московским княжеским

домом предка — Дмитрия Ивановича Донского — наталкивались

на равнодушие основной массы населения1.

Ответ на поставленные выше вопросы, возможно, состоит

в том, что обществом и властью на начальном этапе государ*

ственного строительства, в «удельное» время, был удачно

найден способ превентивного мифологического определения

вероятных и допустимых форм поведения в политической

игре. Со временем он позволял исключать из нее все боль*

ше «промежуточных» процедур, унаследованных от догосудар*

ственного и раннегосударственного периода, когда собствен*

ные традиции политической элиты еще только начинали вы*

ходить за рамки, очерченные родо*племенной мифологией и

собственно политическая мифология находилась в процессе

становления.

Исключение из практики мифологически отрефлексирован*

ных обществом и властью процедур таких ответных действий,

в неизбежности которых, в случае нарушения условий игры,

участники политического процесса не сомневались, позволяло

по максимально короткому пути приходить от формулирования

условия политической задачи к ее практическому решению. Это

постепенно делало политический процесс все более динамич*

ным, а социальные мифологические комплексы все более раз*

нообразными. Общество и, особенно, государство экономили

ресурсы. Уже на закате средневековья на Руси, как и в Европе,

политическая реформа, осуществляемая «сверху» более*менее

централизованной властью, становится в арсенале способов уп*

равления политикой в один ряд с усобицей и народными мя*

тежами.

Можно предположить, что само нарастание авторитаризма

власти на Руси и в Европе, было, если рассматривать эту про*

блему в ракурсе политической мифологии, стимулировано пере*

ходом социума к иной, преимущественно пассивной (ресурсо*

сберегающей), модели политического поведения, к ограниченно*

му применению прямого насилия по отношению к власти.

Отличие отечественного политического процесса заключалось в

объективно более жестком характере конкуренции политических

и общественных институтов. Государство постоянно множило на

1 Зимин А. А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991.

С. 191—211.

протяжении XVI—XVII вв. число выборных должностей в мест*

ном административном аппарате. Однако, вместо европейского

типа самоуправления, разрасталось русское общественное «тяг*

ло». Исполнение выборных должностных функций оплачивалось

из личного имущества, и личное же имущество шло в казну, в

случае неисполнения выборным лицом возложенных на него

центральной властью обязанностей. В некоторых случаях за пло*

хое исполнение выборной должности можно было подвергнуть*

ся «правежу» или даже казни1. Чем сильнее, на фоне растущей

общественной пассивности, становилась авторитарная власть

политических институтов, тем охотнее они, ради экономии ре*

сурсов казны, заставляли общество за его счет, в дополнение к

бремени прямых и косвенных налогов, защищать и реализовы*

вать государственный интерес.

То, что, формально, должно было развивать общественное са*

моуправление и создавать оптимальный баланс прав и обязанно*

стей общественнных и государственных институтов в политиче*

ской системе, реально было для общества обузой. Потому и спра*

ведливо приравнивалось в общественном сознании к «тяглу». Тем

более несправедливо, с научной точки зрения, видеть во всех

этих реформаторских усилиях государства по переложению на об*

щество расходов на политическую жизнь «истоки современной

демократизации».

Следует заметить, что и современный всплеск реформ «ме*

стного самоуправления», и последующий их спад, в сущнос*

ти, были подчинены той же логике игры достаточно сильных

политических институтов постсоветской России на обществен*

ной пассивности. В этом смысле неудачи с демократизацией

регионального уровня власти были исторически прогнозируе*

мыми.

С другой, внешнеполитической стороны, «иго» также содей*

ствовало определенному смещению акцентов в политической ми*

фологии отношений общества и власти. Причем можно говорить

именно о смещении, а не сломе прежней системы мифологиче*

ской мотивации политики. Изменился состав участников поли*

тической игры, но не ее принципиальные условия. Теперь бла*

1 Писарькова Л. Ф. Развитие местного самоуправления в России до Великих

реформ: обычай, повинность, право // Отечественная история. 2001. № 2.

С. 14—18.

гополучие общины зависело от того, насколько успешно ее ли*

дер (удельный князь) выполняет свою главную властную функ*

цию — своевременно платит ордынский «выход». Любое вмеша*

тельство самой общины в политическую игру, которую вели рус*

ские князья с Ордой (имели место многочисленные попытки

массовых восстаний на почве недовольства изменчивыми раз*

мерами «выхода» и попытками переписей населения), имели

следствием карательные экспедиции ордынцев1. Они обычно за*

канчивались новым соглашением о дани между самим князем

и Ордой. Мнение общин в Орде во внимание в принципе не

принимали.

Пример возвышения и богатения московского княжества

показывает, что чем более конформизма по отношению к по*

ведению своего лидера проявляла община, тем исправнее уп*

лачивался «выход» и тем спокойнее могли себя чувствовать ря*

довые члены социума. Действовала та же мифологическая ас*

социативная схема: за нерадение в охране благополучия

общины политическая элита удела расплачивалась собственно*

стью (например, московские князья усиленно скупали владе*

ния нерадивых плательщиков «выхода»), а князь мог попла*

титься и головой, и имущество их (собранные с населения

налоги фактически становились экономическим ресурсом вла*

сти, как засвидетельствовало прозвание московского князя

Ивана «Калитой») шло в обеспечение благополучия общины.

Но не непосредственно, как прежде, а, в силу появления но*

вого участника политического процесса в лице Орды, в пре*

вращенной форме, в качестве «откупа».

Такое смещение акцентов в мифологической интерпретации

социумом и властью нормы политических отношений не оз*

начало, что общество исторически развивалось в направлении

некоторой абсолютной пассивности. На этом настаивают пос*

ледователи концепций «авторитаризма» и «тоталитаризма».

Когда жизненные обстоятельства структурно повторяли ранее

имевшие место ситуации и никаких превентивных обозначе*

ний властью перед обществом своих позиций не следовало,

общество, обычно, возвращалось к прежней структуре мифо*

логической мотивации своих возможностей воздействия на

1 Греков Б. Д. Якубовский А.. Ю. Золотая Орда и ее падение. М., 1998.

С. 170—171.

власть и к прежним формам декларирования своего статуса.

В этом проявлялось одно из начал нелинейности развития по*

литического процесса.

Специфика российского политического процесса с рубежа

Средневековья и Нового времени заключалась в том, что на по*

литической сцене длительное время существовала особая обще*

ственно*политическая сила, игравшая роль питательной среды

для поддержания во всем обществе целого ряда мифологических

мотиваций политического поведения и, в частности, мотиваций

и форм ответного общественного насилия над властью — каза*

чество.

Можно предположить, что, находившиеся в более экстремаль*

ных экономических и политических условиях1, казачьи сообще*

ства более устойчиво поддерживали в своем быту унаследованную

от архаических времен, и потому представлявшуюся высшим вы*

ражением «правды», политико*мифологическую мотивацию и об*

рядность.

Невозможность для государственных институтов силой пе*

реломить эту тенденцию (а со временем в ней обнаружилась

и большая выгода для геополитических интересов России) в

итоге привела к тому, что именно принцип опоры на тради*

цию и, связанную с нею, мифологию был положен в основу

имперской внутренней политики в отношении казачества2. Ин*

теграция, в определенные моменты, казачества в среду город*

ских сообществ служила катализатором для оживления у по*

следних социальной памяти и соответствующего образа дей*

ствий.

Мифологический ракурс, таким образом, дает возможность

представить, какие свойства еще, кроме очевидных военных

преимуществ, мобильности и агрессивности, делали казачество

Средневековья и Нового времени лидером в массовых проте*

1 Соловьев В. М. Анатомия русского бунта. Степан Разин: мифы и реальность.

М., 1994.

2 «Отсутствие прямого вмешательства правительственной власти — пишет

А. И. Изюмов — придало внутренней жизни яицких казаков консервативный ха*

рактер. Они подчинялись не внешним, кем*то писанным законам, а правилам и

обычаям, освященным печатью старины, хотя официально ими распоряжались с

1782 г. царские генерал*губернаторы. Согласно «Временному положению» 1868 г.,

в гражданских делах ими руководили местные органы, в военных — наказной

атаман Уральской области» (см.: Изюмов А. И. Уральская казачья община // Вопр.

истории. 1998. № 3. С. 129—134).

стных движениях и почему непременной второй фазой каза*

чьих восстаний, как правило, становились еще более массовые

крестьянские выступления. Последнее совсем необъяснимо без

учета мифологического фактора. Вопреки, казалось бы, всякой

логике крестьянство и городские «низы» втягивались в проте*

стные движения обычно уже после того, как активность соб*

ственно казачьих элементов (если шире — то различных ини*

циировавших начальное движение элементов) пошла на спад.

Агрессия казачества против государственной власти заставля*

ла основную массу российского социума (в первую очередь

низы города и крестьянство) с некоторой задержкой вспом*

нить о своих «исконных» правах и возможностях обратного

насилия над властью.

Эта закономерность проясняет некоторые моменты общей ли*

нии развития политического процесса в его революционной фазе.

В частности, тот же эффект «запаздывания» крестьянских про*

тестных выступлений относительно антиправительственных вы*

ступлений в рабочей (не вписавшейся органично, как в свое вре*

мя это было с казачеством, в сословную структуру и систему по*

литических ценностей) среде можно наблюдать в истории Первой

русской революции и массовых политических движений 1917—

1920 годов.

По мере укрепления государственной централизации, на*

силие по отношению к власти закономерно становилось по*

чти единственным способом общественного волеизъявления

в тех случаях, когда поведение политических институтов от*

клонялось от мифологически выверенной нормы. Но, по ес*

тественным условиям дифференциации форм и уровней вла*

сти в политической системе централизованного государства,

усложнения стратификации всей политической элиты, наси*

лие само становилось более дифференцированным. Протест*

ные акции, захватывавшие широкие круги населения, стано*

вились более редким явлением, но их размах (как это было

в период Смуты, «разинского» и «пугачевского» движений)

перерастал рамки локальных сообществ, возбуждал полити*

ческую активность более отзывчивых на традиционные сте*

реотипы «инородческих» областей государства. Соответствен*

но, их мифологическое обеспечение (например, мифология

самозванчества) активно развивалось в направлении идеологи*

ческой институализации.

С другой стороны, заметно учащались более мелкие и ло*

кальные выступления того же, например, крестьянства, но на*

правленные уже не на коррекцию отношений с верховной го*

сударственной властью, а на сведение счетов с теми лидерами

(помещиками, например, или местными чиновниками), которые

в глазах общества несправедливо узурпировали лидерские обще*

ственные функции верховной власти. Соответственно, и мифо*

логия этих локальных протестных акций качественно сохраня*

ла большую близость к архаическим, раннесредневековым ана*

логам.

В имперский период верховная государственная власть ста*

новится уже совершенно недоступной (это особенно ярко по*

казали протестные движения по следам «пугачевского» восста*

ния) для воздействия со стороны локальных сообществ. Не слу*

чайно в это время в крестьянских восстаниях насилие (его

оборотная сторона — жалобы на «плохую» местную власть «хо*

рошей» центральной, посылки «ходоков» в Центр) как часть

политической процедуры, по обычной логике замещения в

мифе частью целого, начинает выражать всю совокупность об*

щественных представлений о самоценности общества в полити*

ческом процессе. По этой причине, внешне локальные волне*

ния крестьян и горожан в XVIII—XIX вв. не имеют очевидной

рациональной привязки к политическим интересам и противо*

речиям своей эпохи. Они чаще выглядят как стихийный бунт,

спровоцированный случайным стечением обстоятельств, что в

советское время придавало условность и проблемность попыт*

кам историков включить их в фактуру так называемых «рево*

люционных ситуаций».

В мифологическом ракурсе эта стихийность приобретает свою,

вполне оправданную фактическим положением общества по от*

ношению к государству, логику. К чему призывал своих потен*

циальных сподвижников из числа горожан и крестьян, еще не

включившихся в движение (тех, кто прежде, до появления на по*

литической арене дворянской и разночинской интеллигенции,

составлял российское «общество») Е. И. Пугачев? Структурно его

манифесты воспроизводят все ту же мифологическую схему:

грабьте имущество власть предержащих и их слуг и обретете сво*

боду, спокойствие и благополучие на вечные времена; участие в

насилии над прежней властью послужит предпосылкой заключе*

ния общественного договора с новой властью, которая лучше

понимает и ценит общественные интересы и готова на них от*

кликнуться (манифесты содержали целый ряд «царских» пожало*

ваний простонародью)1. Но на уровне протеста локального сооб*

щества политико*мифологическая мотивация становится малоза*

метной. В «Истории пугачевского бунта» А. С. Пушкина

представлена реакция простонародья на политическую инициа*

тиву Е. И. Пугачева. «Уральские казаки — писал А. С. Пушкин —

(особливо старые люди) доныне привязаны к памяти Пугачева.

Грех сказать, говорила мне 80*ти летняя казачка, на него мы не

жалуемся; он нам зла не сделал! (курсив мой. — Н. Ш.) — Рас*

скажи мне, говорил я Д. Пьянову, как Пугачев был у тебя поса*

женным отцом? — Он для тебя Пугачев, отвечал мне сердито

старик, а для меня он был великий государь Петр Федорович.

Когда упоминал я о его скотской жестокости, старики оправды*

вали его, говоря: не его воля была; наши пьяницы его мутили»2.

Выделенные в цитате моменты показывают, что Е. И. Пугачев и

все его действия, и все последствия этих действий для казачьей

общины Урала воспринимались в контексте мифологии лидер*

ства и общества, но на несколько ином уровне, чем тот, кото*

рый пытались оживить Е. И. Пугачев и его ближайшее окру*

жение.

В этом случае реминисценция мифологической архаики оче*

видно «перекрывает» более идеологизированный ее пласт. Ми*

фология этого движения разделилась как бы на два уровня.

Первый — «архаический». Лидер не может быть признан нели*

гитимным и подвергнуться общественному осуждению, раз его

деяния не принесли общине ущерба. Напротив, оправдано на*

силие против тех, кто не желает быть сопричастен этой пози*

ции социума.

Второй — отрефлексированный на уровне стереотипов созна*

ния интеллектуальной части политической элиты, осознававшей

уровень и масштаб сделанной самозванцем политической мифо*

1 Индова Е. И., Преображенский А. А., Тихонов Ю. А. Лозунги и требования

участников крестьянских войн в России XVII—XVIII вв. // Крестьянские войны

в России XVII—XVIII вв. М., 1974. Об отклике массового сознания на такую по*

литическую агитацию А. В. Буганов пишет: «… в сохранившихся преданиях основ*

ной темой является расправа пугачевцев с господами*помещиками; рассказы эти

похожи один на другой, у них сложились устойчивые сюжеты и мотивы» (см.:

Буганов А. В. Русская история в памяти крестьян XIX века и национальное само*

сознание. М., 1992. С. 107).

2 Пушкин А. С. История Пугачева // Соч. 2*е изд. Л., 1937. С. 680.

логической заявки. Мифологический образ «бунта», аккумулиро*

вавший фактуру всего инициированного Е. И. Пугачевым пред*

приятия, с его самозванчеством и с походом на города Урала и

Поволжья как центры сосредоточения государственной власти.

И мифологический ареол «царственности» Е. И. Пугачева (на

уровне мифологии локальных сообществ, что отразилось в народ*

ном фольклоре) и его «бунтовщичества» (на уровне историогра*

фической мифологии) жил до тех пор, пока в советское время

его не заменил идеологически подкрепленный, столь же мифо*

логический, ареол вождя крестьянской войны, пострадавшего за

общее дело1.

Н. Я. Эйдельман совершенно справедливо отмечал, что при*

рода психологической связи социума с государством и аккуму*

ляция ее в личности политического лидера имеет историческую

основу, связана с ролевыми функциями политического лидера.

«Эта роль заключалась в том, — полагал исследователь, — что

на определенных исторических этапах монарх (московский

князь, царь) возглавлял общенародное дело и становился не

только вождем феодальным, но и героем национальным… Идея

высшей царской справедливости постоянно, а не только при

взрывах крестьянских войн, присутствовала в российском на*

родном сознании»2. Однако в самом этом определении заклю*

чено противоречие: если лидерство национального масштаба

востребовалось обществом лишь на определенных исторических

этапах, то почему идея справедливой власти устойчиво суще*

ствовала и тогда, когда потребности в «национальном герое» не

было?

Возможно, разумнее было бы продвигаться в научной

трактовке данной ситуации не от априорного моделирования

специфики национального политического процесса, а от по*

стоянной потребности общества и власти в согласованных

условиях взаимодействия, фундамент которых определяет

политический миф. Только — на разных уровнях потребно*

стей властных и общественных. Иначе говоря, фигура, до*

пустим, Е. И. Пугачева как лидера волновала сознание со*

временников (и крестьян, и горожан, и дворян), не потому,

1 См., напр.: Буганов В. И. Крестьянские войны в России XVII—XVIII вв. М.,

1976.

2 Эйдельман Н. Я. Грань веков. М., 1982. С. 36.

что общество было слепо и без его участия неспособно к

политическому самоопределению, а потому, что выдвижение

подобного лидера обозначало самостоятельный статус обще*

ственных структур различного уровня, инициировавших его

лидерство.

Лидер, реальный или потенциальный (отсюда устойчивость

слухов о чудесных спасениях политических лидеров от рук

«врагов общества»1), ценен обществу тем, что его реальное или

виртуальное бытование обозначает способность общества к

разноуровневому, альтернативному государственной власти,

политическому существованию. По этой причине лидер наде*

ляется альтернативной политической атрибутикой, объявляет*

ся «батюшкой», «атаманом» или, на новом уровне, «царем»

или «царевичем», или же «бунтовщиком» и «самозванцем»,

«вором».

Т. Иванова в своем исследовании народного политического

фольклора конца XIX — начала XX в. приводит интересный

факт такой политической переатрибуции лидера, чья судьба ас*

социировалась с защитой общественных интересов, в локальном

социуме. В одном из сибирских преданий о Н. Г. Чернышев*

ском, записанном в 30*е гг. XX в., говорилось: «Чернышевский

был самым главным и умным сенатором при царском прави*

тельстве. Как только надо царю что*нибудь сделать, он вызывал

к себе сенаторов и, в первую очередь, самого Чернышевского.

Вот у них начинался спор. Царь — свое, а Чернышевский — свое.

Однажды они до того доспорили, что Чернышевский сказал ему:

«По наружности ты царь, а по уму баран». Царь сразу же по*

звал стражу; заковали сенатора в цепи — и в Сибирь. А с до*

роги — видит Чернышевский, что его везде с лаской встреча*

ют, — он и отписал царю: «Доброго человека и цепи украша*

ют, а барана и в золоте не уважают». Или в другом предании:

«Он, Чернышевский, при своей жизни в Петербурге первейший

человек в России был. Он все время царю советы давал (кресть*

янская интерпретация публицистической деятельности. —

Н. Ш.), чтобы освободить крестьян от помещиков. Царь послу*

1 Сразу же после казни С. Т. Разина пошли слухи, что в Москве был четвер*

тован другой донской казак, а сам атаман до поры скрылся. Аналогичные слу*

хи сопровождали и разгром пугачевского восстания. Симптоматично, что узко

локальное и специфически казачье восстание под руководством К. Булавина не

породило подобного резонанса в остальном российском социуме.

шал Чернышевского, издал манифест, и все мужики волю полу*

чили…»1

Виртуальный (вторичный, созданный литературой и истори*

ографией) мифологический образ «разинщины» и «пугачевщины»

выступал в XIX и начале XX вв. постоянным фактором, опреде*

лявшим отношение административно*политической и интеллек*

туальной элиты к общественным «низам», особенно в период

«Великих реформ» середины XIX века. К нему апеллировали в

своих теоретических рассуждениях и представители интеллекту*

альной элиты — от народнических до консервативных публици*

стов.

Другое дело, что мистификация этого сюжета, сведение

проблемы исследования механизмов общественного самооп*

ределения в политическом процессе до уровня рассуждений

об исконных свойствах «крестьянской души», в конце кон*

цов, привела российскую интеллигенцию к оценке революци*

онного движения в 1917 г. как немотивированного стихийного

бунта «черни», к непониманию логики тех насилий и грабе*

жей, которыми обозначало свое присутствие в политической

жизни большинство населения Российской империи — крес*

тьянство2.

Фактическое, проясняющее общую логику столкновения го*

сударственного и общественного начал в 1917 г., мифологическое

основание конфликта совершенно верно определил В. П. Булда*

ков: «Власть как общепризнанная монополия на насилие в Рос*

сии всегда была сопряжена с иллюзией, что она же не даст уме*

реть с голоду в экстремальных обстоятельствах. Только те россий*

ские правители, которые не допускали хлебного бунта в столице,

могли спать спокойно»3.

Мифологический ракурс оценки способов и форм обозначе*

ния обществом своей политической самодостаточности в отно*

шениях с властью дает методологические основания для анализа

феномена «народного консерватизма» (о котором сегодня все

чаще говорят историки и политологи как ключевой проблеме

понимания логики отечественного политического процесса) в

1 Иванова Т. Уготовим бомбы страшные… // Родина. 1997. № 9. С. 92—93.

2 Веселовский С. Б. Дневники. 1915—1923, 1944 годы // Вопр. истории. 2000.

№8. С. 96.

3 Булдаков В. П. Имперство и российская революционность. Критические за*

метки // Отечественная история. 1977. № 1. С. 45.

его противостоянии правительственной политике «модерниза*

ции». Мифологическое основание общественного политического

самоопределения выступало в роли того «консервативного бал*

ласта», который не позволял, на крутых поворотах политиче*

ского процесса, опрокидываться «общей лодке» политики.