ВВЕДЕНИЕ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 

Пожалуй, нет более древней формы систематического поли*

тического мышления, чем миф, и нет более современной, пото*

му что и сегодня причастность к национальным, социально*груп*

повым, профессионально*кастовым мифологическим комплексам

как к непременной части своей цивилизации, объединяет людей

с различным жизненным опытом, уровнем образования и эконо*

мическими возможностями.

Комплекс социально*политических мифов служит важным по*

казателем состояния политической культуры общества в целом. На

современном этапе передний план в ней все более занимают уни*

версальные, «общечеловеческие» идеи и ценности. Но не они, в

конечном итоге, определяют специфику развития национального

политического процесса. Они, скорее, создают некоторый «циви*

лизационный фон», в сравнении с которым корректируется струк*

тура и содержание идейного обеспечения современных политиче*

ских процессов в различных государствах. В гораздо большей сте*

пени упомянутая специфика предопределена массивом так

называемых социально*мифологических представлений о поли*

тической реальности. Они, эти представления, создают неповто*

римую историческую и национальную окраску политической куль*

туры и, в известной мере, ее своеобразное внутреннее качество.

Именно мифологически стереотипное восприятие массовым

сознанием политических реалий обусловливает вариативность по*

литических процессов в разных цивилизационных системах, и,

часто, их непрогнозируемость строгими средствами политической

науки. Это связано с тем, что факт политической жизни одной

и той же формальной конфигурации (например, появление ка*

кого*либо демократического политического института или ини*

циированная государственной властью реформа), будучи вклю*

ченным в социально*мифологический контекст определенной

цивилизационной системы, порой воспринимается и оценивает*

ся различными обществами достаточно противоположно.

Допустим, что институт частной собственности на землю и при*

родные ресурсы, положительное отношение к которому признано

нормой и прочно укоренено в политической культуре западных де*

мократий, в современной России никак не получает широкого об*

щественного признания. И это происходит вопреки всем формаль*

ным экономическим и политологическим расчетам и всем усили*

ям государственной власти и СМИ по пропаганде его практической

пользы. Отношение к земле как общественному (точнее — боже*

ственному) достоянию является одной из сущностных характерис*

тик российской цивилизации. Эта доминанта, отрефлексированная

массовым сознанием, получила историческое воплощение в устой*

чивых нормах поведения «на миру», в мифологических образах «ку*

лака» и «помещика», в символике «начальственного» поведения

должностных лиц на селе, а также в стереотипных суждениях и

оценках по поводу операций с земельными ресурсами, как захва*

тов «общей собственности». Она существенно повлияла на обще*

ственный статус и судьбу фермерского движения в современной

России, а также на общий ход реформ в аграрном секторе. В сущ*

ности, она заблокировала на уровне общественного сознания тот

вариант реформ, который предполагался изначально.

Для политической науки важно иметь собственный, отража*

ющий специфику ее предмета и метода, ракурс анализа идейно*

го обеспечения политического процесса. Пока такой специфиче*

ский теоретический подход отсутствует применительно к поли*

тико*мифологической проблематике. Есть ли в нем нужда и не

достаточно ли уже того многого, что было сказано о «политиче*

ском мифе» в прежнее время представителями иных научных

дисциплин? Общие характеристики суждений об особенностях

мифологической формы сознания Д. Вико, И. Г. Гердера,

Ф. В. Й. Шеллинга, Д. Д. Фрэзера, Э. Дюркгейма, Л. Леви*Брюля,

Ф. Кронфорда, З. Фрейда, К.*Г. Юнга, Ф. Ницше, М. М. Бахтина,

А. Ф. Лосева, Э. Голосовкера хорошо известны широкому кругу

специалистов.

Поставленный выше вопрос можно перевести и в другую

плоскость. Насколько корректно использование теоретических

схем, созданных в начале нынешнего и прошлом веке, для объяс*

нения современных изменений в политическом развитии об*

ществ? Социум представляет собой динамичную систему и это

само по себе подразумевает необходимость уточнения теоретиче*

ских моделей, его описывающих.

Вариант ответа, сформулированный в настоящем исследова*

нии, подразумевает, что наличный прошлый теоретический опыт

анализа социально*политического мифотворчества, отражающий

иное состояние политического процесса в Европе и иной уровень

научного знания, в принципе, лишь до определенной черты мо*

жет удовлетворить потребности политической науки. Выявление

такой ограничительной черты составляет важнейший элемент со*

вершенствования методологии, но, применительно к исторически

известным политико*мифологическим концепциям, этого пока

не сделано. Тем более, что обыденные представления о сущнос*

ти рассматриваемого явления не соотносимы с общим уровнем

теории современной политической науки.

Подчеркнем один принципиальный момент. Утверждение о

несоответствии унаследованной методологической парадигмы по*

требностям политологического анализа не ставит под сомнение

логическое и фактографическое совершенство существующих фи*

лософско*культурологических разработок по политической мифо*

логии социумов.

Напротив, некоторые из них совершенны настолько, что спра*

ведливо относятся большинством мирового научного сообщества

к ряду «классических». Однако эта охотно принимаемая на воору*

жение политологами теоретическая «классика» имеет принципи*

альный и естественный (если учитывать его привязку к потребно*

стям совершенно других областей гуманитарного знания) недоста*

ток с точки зрения общих принципов политической науки.

Он состоит в том, что заимствуемый политологией из фило*

софии и культурологии теоретический опыт анализа социально*

политического мифотворчества не содержит четких указаний для

решения вопроса о связи динамики последнего с динамикой поли_

тического процесса.

В нем хорошо разработан ракурс анализа социального мифо*

творчества как универсального, внеисторического феномена че*

ловеческого сознания, делающего свой выбор между «традици*

онной» и «модернизационной» парадигмами развития социума и

личности. Но моделируемая картина выбора либо одномомент*

на, статична, привязана к определенному, ограниченному в про*

странстве и времени качественному состоянию массового созна*

ния, или же уникальному стечению политических обстоятельств.

Либо она, как, например, в теории «архетипов», вообще лишена

четких пространственно*временных границ. Философско*культу*

рологический ракурс не объясняет, каким образом, какими путя_

ми в политическом процессе происходит увязывание социального

мифотворчества (как определенной интеллектуальной реакции

социума на состояние политики, с одной стороны, и, с другой

стороны, как фактора политических отношений) со свойствами

исторически подвижной политической реальности.

Этот важный для политической науки аспект в сознании ис*

следователя, с одной стороны, нередко заслонен опытом обыден*

ного восприятия проблемы политического мифотворчества соци*

умом, к которому сам ученый принадлежит. С другой стороны,

его готовность к заимствованию «классики» во многом предоп*

ределена свойствами той научной традиции, соотнесением с ко*

торой определяется его социальный статус.

Социально*политический миф в быту часто отождествляют со

сказкой, чем*то искусственно выдуманным, не имеющим отно*

шения к реальности и даже вредным для здорового человеческого

рассудка. Подобное убеждение ведет к тому, что все те моменты

политической жизни, с существованием которых индивид не со*

гласен, он охотно объявляет ложными, фактически несуществу*

ющими, то есть «сказочно*мифическими». Определение чего*то

как «мифа», «мифического» приобретает свойства процедуры на*

вешивания политического «ярлыка» безотносительно к фактиче*

скому качеству «товара».

Для устойчивости в массовом сознании такой упрощенной

трактовки феномена социально*политической мифологии суще*

ствуют объективные основания. Отметим некоторые из них.

Несомненно, сказывается знакомство образованной части граж*

дан с элементами античной и славянской мифологии в стенах сред*

ней и высшей школы (причем с заметным акцентом на фантастич*

ности и художественной сущности сюжетов). На этот первичный

интеллектуальный опыт накладываются столкновения в повседнев*

ной жизни с PR*технологиями, нередко спекулирующими в дест*

руктивных целях понятиями из арсенала социальной мифологии.

Влияет, вероятно, и заметное отсутствие у современной поли*

тики собственной положительной эстетики, конструктивного

эмоционального компонента. Что соприкасается с миром поли*

тики, то приобретает смысл намеренного умысла или расчета.

Все это закрепляет в обыденном сознании современных людей

упрощенно*пренебрежительное отношение к данному явлению

как аналогу бытового обмана, или выдумки.

Оно переносится и на все попытки собственно научного конт*

роля за генезисом мифологической информации и ее использо*

ванием в политике. Любое теоретизирование по поводу социаль*

но*политического мифотворчества со стороны общества и со сто*

роны самого исследователя чисто субъективно воспринимается

как занятие своего рода проблемой идейной диверсии, девиация

в нормальном режиме исследовательского поиска.Что же касается

собственно научной стороны наследуемого политологией теоре*

тического опыта, то сведение политического мифа до уровня

страшной волшебной сказки на политический сюжет давно при*

обрело высокий статус научной традиции.

При этом заметим, что в плане других своих цивилизацион*

ных качеств (как философская, этическая, историографическая,

этнокультурная система), социальный миф традиционно имеет в

научном сообществе гуманитариев положительную оценку своих

информативных возможностей и социальных функций. А это ве*

дет к тому, что фактически исследованию подвергается не еди*

ный, реально существующий процесс социального мифотворче*

ства, включая его политическую составляющую, а обособленные

друг от друга по воле самих исследователей различные виды ми*

фотворчества.

Чем можно объяснить такое избирательно*негативное отноше*

ние ученого сообщества именно к политическому мифу в ряду

прочих проявлений социального мифотворчества?

Обращают на себя внимание несколько важных обстоятельств.

Эпоха Просвещения, XVIII век европейской истории, была вре*

менем всеобщего увлечения эстетикой античности, ее мифологи*

ей и, одновременно, временем беспощадной критики средневе*

ковых клерикально*политических социальных стереотипов. Уже

тогда в европейском научном сообществе зримо обнаружилось

различие между эмоциональным восприятием феномена социаль*

ного мифа и строго научным анализом этой проблемы. При су*

ществовавшем в XVIII в. уровне философского и эмпирических

знаний об историческом прошлом, критика средневекового ми*

стицизма и суеверий естественным образом разворачивалась в

русле противопоставления светлого образа античной мифологии

негативному образу мифологии европейского Средневековья.

Средневековая клерикально*политическая мифология, обладав*

шая значительно большей, в сравнении с античным временем,

политической нагруженностью, становилась для европейской

науки не предметом изучения и понимания, а объектом борьбы

и разоблачения.

Европейский романтизм первой четверти XIX в. с его аполо*

гией «здоровой» национальной исторической традиции и консер*

вативно*героическими идеалами внес немалый вклад в обще*

ственную реабилитацию культурной ценности средневекового по*

литического мифа и его религиозно*мистического антуража. При

этом широко использовались приемы его поэтизации, художе*

ственной обработки. Обществу был возвращен интерес к мифо*

логическому знанию, но в таком художественно обработанном

варианте миф стал еще менее привлекательным объектом внима*

ния для политической науки.

Свою роль сыграло и то обстоятельство, что в рассматривае*

мый период лидерство в постановке и научной разработке поли*

тологических проблем прочно удерживали либерально и демо*

кратически, а также рационалистически ориентированные иссле*

дователи. Для либерально и демократически мыслящих

наблюдателей поэтика мифа была не более чем ностальгической

реакцией консервативного сознания на необратимость демокра*

тического процесса, с помощью которой восполнялся недостаток

научной аргументации в теоретических построениях интеллекту*

алов*консерваторов.

Кроме того, готовность видеть в политическом мифе нечто

внешнее по отношению к реальной жизни, лишенное положи*

тельной эстетики и чуждое общественному прогрессу поддержи*

валась в научном сообществе благодаря некоторым фундамен*

тальным свойствам европейского политического процесса.

Революционные конфликты конца XVIII — первой половины

XIX вв., потрясшие до основания политические системы многих

европейских государств, наглядно продемонстрировали факт: аг*

рессия народных масс мотивирована не столько представления*

ми о рациональности и пользе (в том виде, как их трактовала

просветительская философия), сколько социальными мыслитель*

ными и поведенческими стереотипами. Причем представления*

ми близкими по характеру к архаическим и средневековым

«предрассудкам», то есть религиозно*политическим мифам.

Информационное наполнение этих мифов радикально не со*

гласовывалось со светлыми либеральными идеалами свободы,

конституционной законности, защиты политических и экономи*

ческих прав личности. На лозунги свободы, равенства и братства,

на усиленную пропаганду нового «культа разума» французская

крестьянская масса, например, ответила устойчивыми контррево*

люционными движениями. Точно так же и рабочие выходили на

баррикады под лозунгами классовой вражды.

На волне революционной социальной активности вместо «об*

щества благоденствующих граждан» рождалась новая европейская

политическая тирания со своими культами героев и политичес*

кого насилия. Просвещенных аналитиков, стремившихся к мак*

симально точной оценке смысла и назначения различных эле*

ментов политического процесса, такой поворот событий приво*

дил к заключению о «дикости» идейной мотивации поведения

«толпы» и о принципиальной невозможности (этот момент озву*

чил утопический социализм) ее участия в политическом процессе

без контроля со стороны высокоинтеллектуальной элиты.

Внешне все выглядело так: «масса» в качестве субъекта поли*

тического процесса руководствуется (вопреки прогрессивному

движению истории) предубеждениями, суевериями, заблуждени*

ями, несовместимыми с «правильным» научным пониманием по*

литики. Истинное же знание о политике свойственно лишь эли*

те, шагающей «в ногу» с прогрессом. Этот элитарный тон осуж*

дения мифов массового сознания унаследовала и современная

политология.

Подобным же образом и российские интеллектуалы отреаги*

ровали на активизацию с середины XIX в., со времени «Великих

реформ», социально*политической мифологии крестьянства и

дворянства, а также на появление мифологии пролетарского ре*

волюционализма. Вместо прогрессивного движения к «общинно*

му социализму» или к крепнущей «монархической государствен*

ности», перед их глазами разыгрывалась драма взаимного непо*

нимания правительства и различных социальных групп, которые

все вместе продолжали цепляться за идеи и ценности, с научной

точки зрения, квалифицируемые интеллектуальной элитой как

пережитки средневековья или «великая ложь нашего времени»

(К. П. Победоносцев).

Политический миф прочно владел массовым сознанием и уче*

ное сообщество Европы и России, гордое достижениями рацио*

налистической науки в «покорении» природы и в философском

обосновании «законов» общественного развития, было бессиль*

но что*либо принципиально изменить. Активность социальной

мифологии ставила под сомнение, ставший в XIX в. общеприня*

тым, тезис о всесилии науки в объяснении и преобразовании ми*

роздания.

Этот факт предпочтения массового сознания мифу перед на*

укой по условиям исторического времени находил лишь одно ра*

зумное объяснение: политический миф покоится на каком*то не*

доступном для «строгого» научного анализа основании. Следова*

тельно, он по самой своей сути противоположен науке, а

значит — ложен. Он несовместим с рациональной мотивацией

политических поступков человека, а значит — иррационален. Его

источник кроется в темных глубинах человеческого подсознания,

недоступных благотворному воздействию научного знания.

Данная философская посылка, отлучающая миф от предмет*

ного поля науки, со временем была подкреплена созданием со*

ответствующей объяснительной схемы в духе научного рациона*

лизма. Смысл ее сводился к следующему. Пользуясь различны*

ми критическими ситуациями или элементарным невежеством

человека, миф прорывается в «светлую» зону человеческого рас*

судка и начинает подавлять разумную мотивацию его политиче*

ского мышления и политической деятельности человека. Такой

способностью он обладает в силу исключительной, в сравнении

с научным знанием, эмоциональной нагруженности, унаследо*

ванной от архаических времен. Эта магия архаики мешает людям

видеть в мифе ложный ориентир.

На протяжении XIX и XX вв. такая логическая схема была

развита в ряде философских, культурологических и политоло*

гических интерпретаций сущности социально*политической ми*

фологии. Наиболее последовательно, в применении к истори*

ческим и политическим сюжетам, ее разработал германский

философ Карл Густав Юнг. По его представлению все социаль*

ные мифы, включая политические, входят в структуру так на*

зываемого «архетипического», то есть био*социально*наследуе*

мого человеком исторического и политического знания. Они

составляют диалектическую противоположность сознательной

мотивации человеческого поведения в политике и повседневной

жизни.

До настоящего времени эта теоретическая схема активно при*

влекается отечественными политологами в тех случаях, когда ре*

альный характер политического участия масс расходится с их

прогнозами и требуется оправдание научного просчета: во всем

повинен непреодолимый «архетип» массового сознания!

Необходимо упомянуть еще об одном обстоятельстве. К устой*

чивому негативному восприятию проблемы политического мифа

европейское научное сообщество подталкивала колониальная по*

литика западноевропейских государств. Доминирование в жизни

колонизируемых социумов традиций, сословных норм и мифоло*

гических мотиваций деятельности, служило для сторонних ученых

наблюдателей весомым аргументом в пользу того, что политиче*

ская мифология чужда прогрессирующему здоровому (цивилизо*

ванному) общественному организму. Колониальная политическая

практика, в свою очередь, получала в таком научном подходе силь*

ную идейную опору.

Против подобной узкой трактовки социального значения по*

литической мифологии выступил германский философ Фридрих

Ницше. Напротив, полагал он, миф, как способ осмысления ре*

альности в целостных образах, восполняет собой утраченную це*

лостность современной цивилизации и культуры (в это понятие

он включал и политику). В этом смысле миф действительно про*

тивостоит линии развития современной европейской цивилиза*

ции, ибо он возвращает ей изначальную цель — генерирование

все более совершенной культуры усилиями новой, мыслящей

масштабами мифа, политической элиты — «сверхлюдей».

В определенной мере такой подход предвосхитил современное

эвристическое направление в развитии точных наук, когда образ

процесса или явления позволяет понять его сущность «в обход»

логического доказательства. Однако в то время достаточно непри*

вычное для научного мира Европы образно*мистическое фило*

софствование Ф. Ницше и его акцент на иррациональности ми*

фических образов еще более укрепили в среде ученых традици*

онно настороженное отношение к политическому мифу.

Было и другое объективное обстоятельство, о котором умест*

но упомянуть, воспрепятствовавшее изменению отношения на*

уки к проблеме политического мифа в конце XIX и первой по*

ловине XX вв., когда научное сообщество стало в целом лояль*

ней относиться к методологическим новшествам и охотней

признавать научный статус знаний, приобретенных нетрадицион*

ными способами. Изменению ракурса взгляда на проблему мифа

помешал новый политический феномен. Повсеместно в Европе

наблюдался интенсивный рост националистических настроений

и общественных симпатий к авторитарным способам властвова*

ния.

Под сомнение была поставлена, казавшаяся незыблемой, цен*

ность либеральной традиции. На фоне устремленности европей*

ской цивилизации к консолидации культурных, экономических

и политических ресурсов (проблема «Соединенных Штатов Ев*

ропы» серьезно обсуждалась европейскими политиками и даже

предпринимались практические шаги по ее решению в форме,

например, создания Лиги Наций), распространение в массовом

сознании националистической мифологии «крови и почвы», ге*

роизация насилия и агрессии, поиски «арийских» предков и ле*

гендарной «Шамбалы» как предпосылка осознания своей наци*

ональной исключительности — все это выглядело совершенной

аномалией в рациональном мире европейской культуры, взрывом

иррациональных мотиваций политического мышления и поведе*

ния масс и политической элиты.

Одновременно практика агрессивной националистической

пропаганды («промывание мозгов») давала наглядный материал

для заключения, что тяга к мифу массового сознания была ис*

кусственно инспирирована враждебными нормальному миропо*

рядку политическими силами.

Сама политическая жизнь как бы давала в руки политологам

ключ к пониманию механизма функционирования и доминиро*

вания политических мифов в массовом сознании. Эта видимая на

поверхности мифоактивность, в синтезе с прежде охарактеризо*

ванными философскими заключениями о сущности мифотворче*

ства, породила наиболее распространенную в современной поли*

тологии схему мифогенеза.

Смысл ее таков. Политический кризис, крушение привычных

отношений с властью, привычных ценностей и ориентиров вы*

зывает в человеке иррациональный страх перед будущим и стрем*

ление защитить свое существование возвращением к приемам и

представлениям архаической магии. Все, от слова до политиче*

ского обряда, приобретает второй магический смысл. Если нахо*

дится политическая сила, готовая извлекать из этого массового

психоза и смысловой аберрации свою выгоду, то господство мифа

в политике становится тотальным.

Этот механизм германский политолог Эрнст Кассирер, эми*

грировавший от преследований нацистов в США, назвал «техни*

кой политических мифов». Указывая на связь мифа с политиче*

ским кризисом, Э. Кассирер, в сущности, раскрывал лишь один

из вариантов активации мифических пластов массового сознания.

Сам принцип отбора массовым сознанием политической инфор*

мации для преобразования ее в миф, то есть мифогенез, остался

в его концепции непроясненным. По обстоятельствам момента

в этом не было потребности. Экстремальность противостояния

либеральной и национал*социалистической идеологий делала

указание на иррациональность мифологем, их связь с темными

пластами сознания информационно достаточным в плане харак*

теристики сущности политической мифологии.

Во второй половине XX в. тенденция упрощения проблемы

политического мифа до уровня описания случаев злонамеренного

мифотворчества получила подкрепление в идеологической поле*

мике периода «холодной войны». Для противоборствовавших сто*

рон обвинение противника в политическом мифотворчестве ста*

ло стандартным приемом его публичной дискредитации. Ассоци*

ирование политической мифологии с идеологической диверсией

прочно укоренилось в сознании современников. Настолько проч*

но, что в переосмыслении политических ценностей и ориенти*

ров, развернувшемся в европейской и отечественной науке с на*

чала 90*х гг. XX в., все внимание исследователей замкнулось на

критике «тоталитарных» мифологий сталинизма и германского

национал*социализма, как намеренно продуцированных левыми

и правыми радикалами России и Германии антиподов идейного

мира «цивилизованной демократии».

Такая критика отождествлялась в отечественной публицисти*

ке 90*х гг. минувшего столетия с «демифологизацией» науки и

массового сознания, с прорывом к объективному политическо*

му знанию. В итоге же резко сузились границы представления о

социально*политической мифологии как предмете политологи*

ческого анализа.

Искусственное сужение предмета внимания политической на*

уки стимулировало наиболее активную его разработку в приклад*

ном ключе на уровне PR*технологий. Прочие исторические фор*

мы становления отечественной и зарубежной политической ми*

фологии, за исключением известных XX столетию, то есть все то,

что не укладывается в структуру и задачи PR*а, до настоящего

времени остаются практически не исследованными и лежат как

бы вне поля интересов современной политологии.

Экскурс в историю формирования свойств философско*куль*

турологического теоретического опыта описания социально*по*

литического мифотворчества позволяет представить с чем, в сущ*

ности, имеет дело современный исследователь*политолог, следу*

ющий в русле устоявшихся оценок: со свойствами мифа как

объективным научно выверенным фактом или же с некоторой

историографической научной традицией определения этих

свойств?

От этого зависит отношение его к тем трудностям, которые

обнаруживаются при попытке применения «классического» тол*

кования сущности социально*политического мифа к решению

конкретных политологических аналитических задач.

Прежде всего при таком подходе нарушается единство мето*

дологического основания анализа. Допустим, ученого интересу*

ет место мифологического фактора политического процесса в

ряду прочих факторов (экономического, этно*конфессионально*

го, геополитического и т. д.). В этом случае он вынужден либо от*

ступать от рационального толкования других факторов и ограни*

чиваться общефилософскими рассуждениями о мистических

свойствах мифа. Иначе говоря, он должен объяснить причину

такого избирательного отношения массового сознания к инфор*

мации, когда одна ее часть воспринимается на рациональном

уровне, а другая, политическая — на иррациональном. Либо он

должен искать рациональное объяснение тем социальным по*

требностям, которые удовлетворяет миф и, следовательно, само*

му мифу. То есть, отдавая формальную дань признания фунда*

ментальным теоретическим наработкам из арсенала европейской

науки и, оснащая свой научный текст ссылками на авторитеты,

мыслить сугубо в рамках прикладных мифотворческих техноло*

гий.

Суждения о ложной и иррациональной природе социально*

политического мифотворчества генерируют в обществе опас*

ные для его самочувствия завышенные надежды на способ*

ность науки вытеснить миф из политического процесса, при*

дать политической жизни «правильные» очертания. На почве

подобных ожиданий и приобрел популярность в 90*е гг. уже

упомянутый лозунг «демифологизации» идеологической сферы.

Попытки его реализации в науке и практической политике

привели современное российское общество к потере универ*

сальных консолидирующих идейных ориентиров. Для полити*

ческой же науки это обернулось утратой некоторой доли об*

щественного доверия и востребованности в сравнении с полит*

технологиями.

Еще одно затруднение, возникающее при использовании тради*

ционной научной оценки социального мифотворчества — это не*

избежные разрывы предметного поля исследования. Они возника*

ют, например, при попытке построения целостного политико*ми*

фологического измерения отечественного политического процесса.

Целые эпохи политического развития государства и общества, как

уже было отмечено ранее (все средневековье и большая часть им*

перской истории), ряд явлений общественно*политической жизни

(например, мифологически мотивированные способы ответного

насилия общества над политической властью, политическая иден*

тичность действующих в политическом процессе социальных групп)

остаются без внимания специалистов по политической мифологии.

Что касается современной политической мифологии, то она,

как предмет анализа, становится вообще трудноуловимой. Объяв*

ляя ту или иную политическую идею либо ценность «мифом», то

есть идеей (ценностью) ложной и иррациональной, исследовате*

лю почти невозможно соблюсти точность пользования понятий*

ным аппаратом и границу между строгой научностью анализа и

идеологически*публицистической полемикой. То, что для одной

политической силы является несомненной истиной, для ее по*

литических противников будет не более чем мифом, используе*

мым для завоевания симпатий электората. Как, например, одно*

значно квалифицировать привнесенный извне в постсоветское

политическое пространство тезис о «демократическом выборе

россиян» или о «рыночной демократии» в случае, если предус*

матривается, скажем, их инкорпорация в идеологическую докт*

рину и требуется широкая общественная поддержка этих идей?

Или же, с другой стороны, как квалифицировать укорененный

в национальной цивилизационной специфике тезис о доминирова*

нии в российском социуме «соборного начала»? Назвать их «ми*

фом», «идеологией» или же «идеей» и «ценностью»? Кроме того,

фиксация проявлений активности политических мифов лишь в кри*

зисных фазах политического процесса оставляет открытым вопрос

о судьбе политических мифов в периоды его стабильного течения.

Что особенно важно, не задействованным в процедуре политоло*

гического исследования оказывается национально*исторический кон*

текст развития социально*политической мифологии, подход к кото*

рому в целом становится избирательным. Из единой линии истори*

ческих событий и явлений выделяются факты, работающие на

априорно заданную схему. Исследование идет от этой схемы, а не от

реального соотношения фактов. Проблемой становится значимость

для политической науки исторического факта как такового.

В результате, специалист*политолог нередко оказывается втяну*

тым в конфликт собственных методологических установок. Реаль*

ная событийная канва указывает ему на способность социальной

мифологии эволюционировать и быть конструктивным действую*

щим началом политического процесса, а сложившаяся научная тра*

диция побуждает его считать мифом только то, что имеет некото*

рое (часто поверхностное) сходство с древними эталонами социаль*

ного мифотворчества, сказочную атрибутику и деструктивную

направленность в плане влияния на политическую жизнь.

На этой почве возникают ситуации, когда анализ, например,

политической мифологии даже современной России, в обход бо*

гатейшего фактического материала ее истории, подкрепляется

ссылками на опыт социального мифотворчества каких*нибудь

африканских или полинезийских племен. Такие аналогии способ*

ны пробудить чувства современного российского обывателя («Ка*

кие мы безысходно дикие!»), но они изначально игнорируют ре*

альные специфические свойства пространственно*временного

континиума, в который вписана та или иная национальная со*

циально*политическая мифология.

Реальная связь социально*политической мифологии с истори*

ческим «фоном» может быть выявлена по историческим и совре_

менным источникам — летописям, актам, документам личного

происхождения, программным документам партий, публицисти*

ке, научным сочинениям и т. д., в которых век за веком отраже*

на интеллектуальная работа российского социума по созданию

стереотипов, характеризующих свойства национальной полити*

ческой жизни в прошлом, настоящем, а также в перспективе.

Изучение отечественной политической мифологии по отече*

ственным источникам (эта установка обусловила структуру, про*

блематику и общую направленность теоретических выводов мо*

нографии) имеет то преимущество, что открывает возможность

синхронизации изменений в качественных характеристиках рос*

сийского политического процесса с изменениями в его идейном

обеспечении, то есть позволяет прослеживать историческую ди*

намику социального мифотворчества.

Соответственно и политическое мифотворчество современных

социумов предстает как естественное развитие и усовершенство*

вание исторически выверенного и национально своеобразного,

оптимального способа обращения с социально значимой информа_

цией. В таком ракурсе связь современного мифотворчества с его

архаическими прототипами выглядит более естественной и до*

ступной научному анализу.

Заметим, что изучение политической мифологии в ее истори*

ческом ракурсе обозначает выход на решение некоторых методо*

логических проблем в сопредельных областях современной поли*

тической науки. В частности, для исследователя истории поли*

тической мысли всегда актуальным остается вопрос о масштабе

включенности той или иной идеи, или теоретической схемы в

политический процесс. Была ли эта идея достоянием индивиду*

ального ума? И тогда исследователь ошибочно придает ей слиш*

ком большое значение в своих обобщающих научных построени*

ях. Или же она получила соответствующий отклик в обществен*

ном сознании и была задействована в политической практике?

И тогда ее значимость может быть недооценена потомками.

Отслеживая, как политическая идея или доктрина ситуатив*

но озвучивалась в исторических текстах, можно уловить в ней тот

устойчивый блок социально значимой информации, который был

интересен обществу с точки зрения долговременных потребнос*

тей его политического быта. Блок, который оберегался и воспро*

изводился им и, соответственно, активно подвергался стереоти*

пизации в форме символов, традиционных обрядовых действий

и идеологических установок.

Тем самым посредством анализа мифологической составляю*

щей политической идеи или целой доктрины, или же конкрет*

ного социального действия, исследователь может выходить на на*

учную конкретизацию вопросов связи объективного и субъектив*

ного начал в движении политического процесса.

Необходимо, в связи с вопросом важности внимания к исто*

рической фактуре, обратить внимание еще на одну трудность,

вытекающую из применения в политологическом анализе тради*

ционной трактовки социального мифотворчества. Игнорируя на*

циональный исторический контекст эволюции социально*поли*

тической мифологии и тем самым ограничивая свой исследова*

тельский ракурс яркими, но поверхностными аналогиями в ее

проявлениях, политолог лишает себя возможности осуществления

важнейшей для его науки прогностической функции.

Если конкретнее, то бесплодность усилий отечественных тео*

ретиков по стимулированию политического процесса в современ*

ной России за счет конструирования новой и перспективной на*

ционально*государственной идеологии изначально во многом пре*

допределена их невниманием к исторической конкретике, то есть

к фактической (а не смоделированной сознанием теоретика) со*

циокультурной адаптированности идей, ценностей, имеющих, в

том числе, свойства политических мифов, которые предлагаются

ими на роль маяка в продвижении российского общества вперед.

Выход из круга теоретических и прикладных нестыковок в ис*

следовательской процедуре видится в разработке собственно поли*

тологической теории социально*политического мифогенеза, позво*

ляющей конструировать «сквозное» (социально*мифологическое)

измерение политических процессов различного уровня и масштаба.

Решение поставленной задачи есть приближение к демистифици*

рованному, рациональному научному пониманию факторных свойств

политического мифотворчества в политическом процессе и к дости*

жению комплексности политологического анализа его свойств.

Последнее качество исследовательской процедуры, комплекс*

ность, как представляется, может быть с большим успехом до*

стигнуто именно за счет выхода на многоуровневую структуру

анализа (миф как категория науки, как универсальный феномен

сознания и как историческая реальность), соответствующую ре_

альной многоуровневой структуре бытования в социуме социально_

политической мифологии, нежели простым солидаризированием с

различными авторитетными теоретическими концепциями, как

это нередко имеет место в научных публикациях.

Некоторые принципиальные методологические ориентиры для раз*

работки такой концепции вырисовываются достаточно отчетливо.

Слово «миф» в переводе с греческого означает рассказ, преда*

ние, то есть определенный текст, форму хранения информации со

специфическими характеристиками. Эта общая характеристика

очень мало дает для политологической оценки предмета анализа.

Остается неясность в ключевом исходном моменте: какова

природа текста, рациональна ли она или иррациональна и, со*

ответственно, какое место должно быть отведено мифу в общей

картине политического процесса? Является ли он помехой для

политического, в целом рационального, процесса (и в этом ка*

честве выступает его фактором) или же он выполняет положи*

тельную функцию стимулятора и стабилизатора этого процесса.

Этот философский вопрос приобретает для политолога сугубо

практический смысл, поскольку от ответа на него зависит конкрет*

ное исследовательское решение: включать ли политический миф в

число основных факторов политического процесса либо в число «вто*

ричных помех», на присутствие которых достаточно просто указать.

Признание мифа явлением рациональным либо иррациональ*

ным влияет и на общую оценку социального мифотворчества как

процесса. Если миф есть иррациональная умственная деятель*

ность, то творческое начало этой деятельности, как своеобразно*

го «социального инстинкта», должно быть невелико. Сколь бы ни

был политически активен и творчески настроен человек, дина*

мика его мифологического комплекса будет определяться ирра*

циональными факторами («архетипами», «иллюзиями»), не под*

дающимися рациональному контролю и совершенствованию.

Если же миф есть процесс рациональной интеллектуальной

деятельности, то есть имеющей некоторый рациональный смысл

и обеспечивающей сознательное1 участие человека в политиче*

ской жизни, то исследователь вправе признать активное творче*

ское начало в мифотворчестве и искать связь между динамикой

политического процесса и динамикой мифотворчества. Тогда,

действительно, появляется возможность понять политический

миф как частное направление социальной активности в общей

структуре политического процесса.

Изучение современных источников, содержащих политиче*

скую информацию, прежде всего научных и публицистических,

убеждает, что миф, в ряду научно и идеологически обоснованных

политических идей, символов, общественных мнений, а иногда

и в синтезе с ними, продолжает свое бытование в социально*по*

литических структурах современной цивилизации. В таком соеди*

нении он утрачивает многое от прежней поэтичности и красоч*

ности архаического мифа, но сохраняет с ним внутреннее каче*

ственное и функциональное родство.

Качественное родство обнаруживает «принцип достаточности»

для индивида или социума информации, заключенной в мифе.

1 Обычно под сознательным участием в политической жизни понимают ситуа*

цию, когда человек руководствуется рациональными научными соображениями, на*

учно обоснованными целями. Но таков взгляд ученого — наблюдателя со стороны.

Сами же участники политического действия могут (и чаще всего так и есть) воспри*

нимать те или иные мифологемы в качестве наиболее рационального руководства к

действию. Эта ситуация хорошо заметна на примере современных избирательных

кампаний в России, в которых личный имидж претендента на выборную должность

(а имидж — это спроецированный на личность комплекс мифологем) оказывается

сплошь и рядом значительней любой научной аргументации его политических целей.

Если существует внутренняя готовность индивида (группы)1 не

подвергать полученную информацию критической перепроверке

(обратное намерение ведет к научному анализу), то возникает

предпосылка для социального мифотворчества.

Момент функционального родства состоит в том, что полити*

ческий компонент присутствовал и в архаической мифологии,

но, как бы в скрытой, «свернутой» форме. Социальное лидерство

личности или группы, их возможность предписывать социуму

нормы внутреннего общения и взаимодействия с сопредельны*

ми социумами определялось, прежде всего, наличием у них ви*

димых сакральных качеств. Уже в этом состоянии прото*полити*

ческая часть архаической мифологии обрела те свои базовые

функции по хранению и трансляции информации, по обеспече*

нию групповой идентичности, по ориентации личности и груп*

пы в динамичном политическом пространстве, которые она вы*

полняет уже в собственно политическом облике до наших дней.

Однако на переднем плане во всех архаических сообществах ее

заслоняла монументальная мифология мироздания. И лишь посте*

пенно, по мере того как политика становилась все более универ*

сальным способом регулирования общественного развития и сама

превращалась в самостоятельный «внешний и внутренний мир»,

древний миф тоже политизировался. Это особенно заметно на

примере развития древнеримской мифологии, большое внимание

уделявшей генеалогическим связям патрицианских родов с бога*

ми и героями. Миф очищался от сказочных элементов и раскры*

вал свои возможности регулятора политического процесса.

Настоящее исследование не ставит перед собой задачи расставить

все точки над «i» в перечисленных проблемных для политической

науки ситуациях. В данном случае, лишь обозначены мотивы, по

которым у стороннего наблюдателя может возникнуть сомнение: дей*

ствительно ли в том или ином случае видимой активизации социаль*

но ценной информации он имеет дело с мифом (с политическим

мифом в частности)? Или же перед ним идеологема, ценность, тра*

диция. По какому критерию тот или иной образ, или понятие, или

идейную мотивацию действия, возникшие по ходу политического

процесса в массовом сознании, можно отнести к категории «миф»?

Не стоит ли вообще исключить это понятие из инструментария на*

1 По причине, например, особенностей воспитания, состояния информирован*

ности, связи с политическим интересом.

Введение 2 5

учного познания современной политической жизни и оставить за

ним обыденное значение эквивалентное понятию обман?

Общий подход к ответу на эти вопросы определяется тем, в

каком ключе исследователь намерен оценивать политическую ин*

формацию, попавшую в его поле зрения: с точки зрения фор*

мального содержания или же общественного статуса и функци*

онального назначения.

Путаница в терминологии проистекает, во многом, от восприятия

аналитиком формального содержания и структуры политической

информации как вполне достаточного основания для научного за*

ключения о ее статусе. В таком случае сделать однозначный выбор в

пользу того или иного определения действительно очень сложно.

Например, то, что в советское время именовали «буржуазной

идеологией», сегодня (нередко те же исследователи) обозначают

понятием «общечеловеческие ценности», а самую «научную» из

всех идеологий — «пролетарскую» — называют «мифом»1. Хотя

в данном случае содержательные и структурные характеристики

объекта анализа за истекшие десятилетия изменились не столь

принципиально.

Сосредоточение только на структурной и содержательной сто*

роне политической информации мешает проследить изменение

ее статуса, проистекающее из характера включенности в полити*

ческий процесс, из отношения самого общества к ней.

1 Попытку провести комплексный анализ этих понятийных инверсий предпри*

нял известный петербургский политолог В. А. Гуторов (см.: Гуторов В. А. Современ*

ная российская идеология как система и политическая реальность. Методологичес*

кие аспекты // Полис. 2001. № 3. С. 72—82.). Он справедливо отметил ключевой

проблемный момент: осознание большинством современных специалистов анахро*

ничности и неэффективности прежнего, свойственного советской науке, понима*

ния идеологии как «некоей универсальной идеи или мировоззрения, отражающих

единую систему взглядов или определенное общественное устройство» (С. 73) по*

ставило их в положение выбора вариантов из богатого спектра модернистских и

постмодернистских толкований смысла «идеологии» и интерпретаций ее связей с

прочими формами общественной интеллектуальной активности. Авторский диагноз

неутешителен: «…напрашивается вывод, что плюрализм подходов свидетельствует

не столько о степени научности тех или иных определений, сколько об их истори*

ческой ограниченности» (С. 74). Продолжая эту мысль, можно сказать, что науч*

ность применения полисемантического понятия в каждом конкретном случае бо*

лее всего связана с пониманием исследователем этого момента исторической ог*

раниченности и вариативности их смысла. А также функционального назначения

того смысла, который он вкладывает в понятие. С этой точки зрения, определе*

ние того, что есть «идеология» применительно к анализу, например, исторически

сложившегося комплекса научных доктрин, будет одно, а определение того же по*

нятия применительно к спектру общественно*политических стереотипов — другое.

К тому же оно будет видоизменяться в историческом времени.

Реальность такова, что одному и тому же блоку информации

общество может, в зависимости от своих потребностей и харак*

тера момента и вне прямой связи с ее содержанием и структу*

рированностью, придать различное фактическое значение в ряду

идейных мотиваций политического процесса. Оно может проиг*

норировать появление стройной доктрины и оставить ее на обо*

чине своего политического пути. В последние два столетия та*

кая судьба постигла множество теоретических разработок, пре*

тендовавших на роль политических программ и национальных

идеологий. А может, как, например, это имело место в средне*

вековой Европе, сделать самую внешне абсурдную идею, типа

идеи «освобождения Гроба Господня», ключевым моментом в

политических процессах геополитического масштаба.

Этот нюанс (наличествующий спектр социальных отношений

к идее) не менее важно принимать во внимание при выборе тер*

минологии, чем формальные содержание и структуру информа*

ции. От того, для каких нужд необходима обществу и элите дан*

ная политическая информация и каким образом оно намерева*

ется ее использовать в политической игре, зависит и точность

выбора квалифицирующей политологической терминологии.

Имеет смысл принять в рабочем порядке, на правах гипоте_

зы, следующую предварительную схему, описывающую соотноше*

ние основных понятий, которые, обычно, бывают задействованы

в анализе социально*политического мифотворчества, и характе*

ризующую динамику взаимодействия тех реалий, которые стоят

за понятиями. Схема акцентирует момент упомянутого обще*

ственного настроя на вариативное использование одной и той же

информации в разных политических ситуациях.

Можно представить, что по мере разворачивания во времени

и пространстве политического процесса происходит некоторая

качественная эволюция общественного отношения к его инфор*

мационному компоненту. Общество стремится максимально со*

хранить полезную для него политическую информацию и, ради

удобства ее трансляции из поколения в поколение, использует

отработанный в рамках ранней («классической») мифологии спо*

соб стереотипизации.

Смысл его таков, что некоторая часть полезной для общества

информации исключается из сферы возможного критического ана*

лиза и становится устойчивым фундаментом социального бытия.

Исконное назначение мифологии состояло в том, чтобы задавать

общие координаты положения социума в системе мироздания.

И на новом, политическом этапе опытным путем, соотнесением

новых моментов политического быта с историческим наследием

социума, для идей, понятий, норм политического поведения на*

ходится некоторый уровень информационного наполнения. Такой,

который является принципиально достаточным для всех участни*

ков политической игры, выполняет роль ее исходного условия,

задает координаты положения и линии связи участников полити*

ческого процесса.

Предлагаемая схема позволяет достаточно органично увязать

политологическую характеристику феномена политической мифо*

логии с философскими и культурологическими наработками по

социальной мифологии, с их фактурой и методологией. Политиче*

ский миф предстает в виде определенного этапа эволюции социаль_

ного мифотворчества, специфика которого есть лишь производное

от специфики политического состояния общества. Поэтому пред*

ставляется целесообразным вести речь о политическом мифе как

стереотипе, организованном по принципу достаточности для участ_

ников политического процесса заключенной в нем информации о поли_

тической реальности в ее прошлом, настоящем и будущем состояни_

ях. Стереотипе, имеющем, в силу включенности в политический про_

цесс, повышенную эмоциональную нагруженность и меняющем ее (что

часто выглядит как рождение или угасание мифа) в зависимости от

свойств и потребностей конкретного этапа политического процесса.

Мифология, в качестве оптимального способа идейной адап*

тации социума к воздействиям извне на его повседневный быт,

найденного еще в догосударственный период, применяется им и

для оправдания новых отношений, привносимых в общественную

практику политической элитой (часто иноплеменной или ориен*

тированной в мышлении и поведении на иноцивилизационные

образцы).

Многократно повторенный в политической практике некото*

рый набор стереотипных суждений и понятий, мотиваций актив*

ности становится информационным наполнением политической

традиции. Миф начинает соотноситься с некоторым конструктив*

ным порядком политических действий*обрядов.

Естественно возникающая по ходу дальнейшего развития по*

литической жизни социума проблема отношения социальных

групп и общества в целом (его новых поколений) к этой тради*

ции разрешается по нескольким направлениям. В частности, уси*

лением эмоционально*оценочного обрамления стереотипов в мо*

мент их подключения к политической практике.

Если эмоционально*оценочное отношение к политическим сте*

реотипам в общественной группе или социуме в целом сопрягает*

ся с некоторым положительным результатом практического приме*

нения, то они приобретают смысл ценности, которую общество вся*

чески оберегает от покушений извне и изнутри, обставляя системой

поощрений и наказаний, синтезируя с сакральными ценностями и

увязывая с активностью политических институтов.

Возникает представление о «незыблемых» социально*полити*

ческих ценностях (устоях общественного и государственного по*

рядка), определяющих поведение всех фигур политической игры

на уровне цивилизационной специфики.

В русле изучения традиции и обоснования ее общественно*

политической ценности создается научная доктрина (если речь

идет о научном ракурсе видения проблемы) или идеологическая

схема (если речь идет о ракурсе, в котором видят ситуацию по*

литические институты)1.

1 В рамках настоящего исследования представляется целесообразным выдер*

живать тот ракурс видения общности и различия между «идеологией» и «полити*

ческой мифологией», который был определен в предшествующей монографии

(см.: Мифологический фактор российского политического процесса. Саратов: Изд*

во Сарат. ун*та, 1999. С. 37—83). Он подразумевает, что разграничение понятий

«идеология» и «миф» должно учитывать два момента: динамику общественного от*

ношения к идее, придание ей определенного политического статуса и формы и

наличие в любой идеологической системе идей некоторой более ранней по вре*

мени формирования мифологической «подкладки». Той группы идей и образов,

ради оправдания которой, собственно, и вносится в идеологию момент научно*

сти и системности, и которая побуждает общество видеть в более или менее от*

влеченных идеологических схемах то, что соответствует его каждодневным жиз*

ненным потребностям и делает общество податливым на идеологическое воздей*

ствие. Иначе говоря, в ракурсе анализа динамики политико*мифологической

составляющей идейного обеспечения политического процесса идеологизация мифа

столь же естественна, как и мифологизация идеологии. Потому что составной ча*

стью идеологической системы становятся те социальные мифы, в повышении

статуса которых до идеологичности нуждаются политические институты, ищущие

пути контроля над массовым сознанием. И в этом случае справедливо будет ут*

верждение, что любая идеология в основе своей мифологична. С другой сторо*

ны, любая идеология способна, подобно коммунистической, вернуться в разряд

социальных мифологем, если ее системность и авторитетность будет разрушена

научной критикой и действиями конкурирующих политических институтов. Клю*

чевым моментом при таком подходе к определению и разграничению понятий

выступает исторически востребованная обществом в данный момент функция

идеи или ряда идей в политическом процессе, производным от которой являют*

ся ее структурированность, мера универсальности и политизированности, а так*

же формы подключения к социальной практике.

При этом, на каждом следующем витке политического про*

цесса, как следствие сосуществования в нем различных форм и

уровней участия субъектов в политике, сохраняется «генная» за*

висимость различных состояний и форм его идейного обеспече*

ния от исходного способа преобразования информации — сте_

реотипизации.

Стереотипы конструируют фундамент и идеологии, и научной

доктрины. Они придают современное звучание традициям далеко*

го прошлого. В социуме с развитой политической системой, все эти

состояния и формы оказываются одновременно востребованными.

Таким образом, в основании каждого идейного новообразова*

ния, включающего социальные стереотипы, сохраняется унасле*

дованный элемент мифологически скомпонованной информации.

Если принять такое соотношение понятий и обозначаемой

ими реальности, то для исследователя использование категории

«политический миф» в ряду прочих обозначений социально*по*

литической реальности становится вопросом признания непре*

рывности политического процесса и его единства в смысле тех

«технологических» оснований, на которые опирались и опирают*

ся все прочие формы его мотивации в общественном сознании.

В свойстве мифа, как способа обращения с информацией, та*

ким образом, действительно прослеживается момент социокуль*

турной тотальности. Но тотальности рациональной.

Это, подчеркнем, не «тотальность» мифа в философском по*

нимании, присутствие мифа «везде и во всем», вытеснение ми*

фом всех прочих мотиваций активности социума и торжество ир*

рациональности в массовом сознании. Это и не «техника» ми*

фотворчества в современном политико*технологическом

понимании. Это исторически обусловленная «генетическая» взаимо_

зависимость становления способов и форм идейной мотивации по_

литического процесса.

Речь идет об общей динамике. Грани этих переходов на прак*

тике трудноуловимы, особенно при обращении исследователя к

ранним и небогатым достоверными и информативными источни*

ками фазам политического процесса. Различные источники мо*

гут создавать смещение акцента в плоскость информации, харак*

теризующей деятельностную сторону социальной активности, или

же, наоборот, в плоскость информации о сугубо интеллектуаль*

ном творчестве социума, его политических институтов или от*

дельных выдающихся представителей.

Этот момент вынужденного обращения ученого к тем разно*

родным источникам, которые ему оставило время, от актового

материала до литературных произведений и агитационной про*

дукции, признаваемый естественным в историческом источнико*

ведении, для политологии остается не отрефлексированным и

усиливает склонность исследователей к произвольной атрибуции

политической информации.

С точки зрения требования научной строгости понятийного

аппарата, которым пользуется исследователь, такая ситуация выг*

лядит ненормальной. Не случайно работа по изучению информа*

ционных характеристик политического пространства в настоящее

время исполняется преимущественно PR*технологами, менее ще*

петильными в соблюдении формальных требований научности в

обращении с фактом.

Но при всей своей аномальности этот нередкий в конкретно*

исторических и конкретно*политологических трудах изъян име*

ет оправдание. С одной стороны, любая реальность динамичнее

и богаче языка любой науки. С другой, обнаруживает себя, как

уже было отмечено, структурная и сущностная связь всего раз*

нообразия форм создания хранения и трансляции социально зна*

чимой информации от исходно*базовых и, вообще, предшеству*

ющих форм. А у современной науки нет четкого инструмента для

определения доли мифологичности, научности или идеологично*

сти того или иного идейного образования.

Единственным надежным основанием для верификации слу*

жит включенность идеи в исторический и политический процес*

сы, которые по самой своей сущности крайне подвижны и из*

менчивы в плане социального «заказа» на статус той или иной

информации.

Следовательно, характеристика в настоящем исследовании

того или иного элемента идейного обеспечения политического про_

цесса как «социально_политического мифа» не означает, что толь_

ко этим мифологическим статусом ограничивается его включен_

ность в политический процесс. Стереотип, взятый на вооружение,

например, политической структурой может одновременно, не

теряя своего мифологического качества, играть роль идеологичес*

кого ориентира или, в случае приверженности ему части научно*

го сообщества, элемента научной доктрины.

Эта характеристика лишь делает акцент на том обстоятельстве,

что некоторые стереотипные суждения или идеи, и основанные на

них формы социального поведения, представляли и представляют

для общества устойчивый интерес именно в своем политико_мифо_

логическом качестве. И в этом качестве они способны конструк_

тивно влиять на течение политического процесса.

Перечисленные обстоятельства (становление определенной

традиции отношения к мифу и методологические последствия ее

доминирования в науке) позволяют заключить, что проблема те*

оретического осмысления феномена социально*политического

мифотворчества не является для политической науки закрытой,

раз и навсегда решенной. В настоящем исследовании представ*

лены возможности одного из ракурсов изучения активности со*

циально*политической мифологии в политическом процессе.

Этот ракурс подразумевает выявление факторных свойств мифа на

основе конкретного исторического материала и на длительных

отрезках времени.