Рента и монополия

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 

Заметим, насколько в этом примере рента кажется тем же (или почти

тем же), что и монопольная прибыль. Как известно, монополия озна-

чает ситуацию, в которой, из-за отсутствия конкуренции, одна из сто-

рон сделки может получить высокую прибыль или, иначе говоря,

большую долю прибавочной стоимости, генерированной во всем то-

варном потоке, частью которого является монополизированный сег-

мент. Совершенно ясно, на деле - самоочевидно, что чем ближе про-

двинулось предприятие к монополизации специфического простран-

ственно-временного типа экономической трансакции, тем выше став-

ка прибыли. И чем более рыночная ситуация является истинно конку-

рентной, тем ниже ставка прибыли. Действительно, это отношение

между истинной конкуренцией и низкими ставками прибыли - само

по себе одно из исторических идеологических оправданий системы

свободного предпринимательства. К сожалению, капитализм никогда

не знал настоящей широко распространенной свободы предпринима-

тельства. И он никогда этого не знал именно потому, что, преследуя

цели как можно большего накопления капитала, капиталисты стре-

мятся к прибылям, максимальным прибылям. Таким образом, капита-

листы не только мотивированы, но и структурно вынуждены стре-

миться к поиску монопольных позиций, что толкает их к стремлению

максимизации прибыли через главное средство, которое может обес-

печить постоянство этого процесса, то есть через государство.

Итак, вы видите, что мир, который я описываю, - это переверну-

тый мир. Капиталисты хотят монополии, а не конкуренции. Они

стремятся к накоплению капитала не через прибыль, но посредством

ренты. Они хотят быть не буржуа, но аристократами. И поскольку

исторически - то есть с XVI века по сегодняшний день - мы видим

углубление и расширение капиталистической логики в капиталисти-

ческой миро-экономике, в наше время существует больше, а не мень-

ше монополий, больше ренты и меньше прибыли, больше аристокра-

тии и меньше буржуазии.

Ах, вы скажете, это уж слишком! Это чересчур заумно! Мы уже не

видим здесь ни узнаваемой картины мира, который мы знаем, ни

правдоподобной интерпретации исторического прошлого, в том виде,

в каком мы его изучали. И вы будете правы, потому что половину ис-

тории я оставил вне рассмотрения. Капитализм не статичен: это исто-

рическая система. Он развивается по своей внутренней логике и по

причине своих внутренних противоречий. Другими словами, у него

есть вековые тенденции и циклические ритмы. Поэтому давайте рас-

смотрим эти вековые тенденции, особенно по отношению к объекту

нашего исследования - буржуа; или, скорее, давайте обратимся к тому

длительному процессу, который мы назвали обуржуазиванием. Я по-

лагаю, что этот процесс осуществляется примерно следующим обра-

зом.

Логикой капитализма востребуется трезвый и воздержанный пури-

танин, Скрудж, который жалеет денег даже на Рождество. Психо-

логика капитализма, для которой деньги являются мерилом благодати

даже более, чем мерилом власти, требует демонстрации богатства, и

тем самым, ≪бросающегося в глаза потребления≫, ≪показной роско-

ши≫. Чтобы разрешить это противоречие, система действует следую-

щим образом: она развертывает эти две страсти в цепочке поколений"

(феномен ≪Будденброков≫). Там, где мы видим концентрацию удач-

ливых предпринимателей, мы наблюдаем концентрацию типа ≪Буд-

денброков≫. Отсюда, например, аристократизация буржуазии в Гол-

ландии в конце XVII века. Когда этот феномен повторяется в виде

фарса - например, в Египте XX века, - мы это называем ≪предатель-

ством исторической роли буржуазии≫.

Однако это не только вопрос поведения буржуа как потребителя.

Склонность буржуа к аристократическому стилю также можно найти

в его первоначальном способе действий в качестве предпринимателя.

Вплоть до самого XIX века (исключая сохранившиеся кое-где и по-

ныне пережитки) в плане трудовых отношений капиталистическое

предприятие строилось по модели феодального поместья. Собствен-

ник выступал в качестве патерналистской фигуры. Он заботился о

своих работниках, предоставлял им жилье, предлагал им своего рода

программы социальной помощи и следил не только за их трудовой

дисциплиной, но также и за моральными качествами в целом.

Однако со временем - вследствие стремления к монополии, унич-

тожения конкурентов - проявляется тенденция к концентрации капи-

тала. Из-за наличия различных противоположно направленных тен-

денций, которые постоянно разрушают квази-монополии, этот про-

цесс протекает медленно. Но постепенно предпринимательские струк-

туры увеличиваются, и этот процесс дает ход отделению собственно-

сти от управления - отмиранию патернализма, подъему корпораций, а

в силу этого и возникновению ≪новых средних классов≫. Там, где

≪предприятия≫ на самом деле скорее являются собственностью госу-

дарства, чем номинально частными, как это бывает в слабых государ-

ствах периферийных и особенно полупериферийных зон миро-

экономики, там новые средние классы по большей части принимают

форму административной буржуазии. По мере развития этого процес-

са роль законного собственника становится все менее и менее цен-

тральной, в конце концов сходя на нет.

Как мы должны концептуализировать эти новые средние классы -

буржуазию на зарплате? Ясно, что они буржуазны в отношении их

стиля жизни и потребления, или (если вам будет угодно) в отношении

того, что они также присваивают прибавочную стоимость. Однако в

отношении капитала или прав собственности они не являются буржуа

или являются ими в весьма малой степени. То есть они, в отличие от

≪классических≫ буржуа, значительно менее способны обратить при-

быль в ренту, то есть аристократизироваться. Они живут благодаря

преимуществам, достигнутым в настоящем, а не за счет привилегий,

унаследованных от прошлого.

Более того, они не могут перевести свой доход, получаемый в на-

стоящем (прибыль) в будущий доход (ренту). Иначе, они'никогда не

смогут стать тем прошлым, на которое смогли бы жить их дети. Не

только они живут настоящим, то же самое будет участью их детей и

внуков. В этом состоит существо обуржуазивания - конец возможно-

сти аристократизации (этой заветной мечты классического буржуа-

собственника); конец строительства прошлого ради будущего; про-

клятие жить лишь в настоящем.

Поразмыслим над тем, насколько удивительно параллелен этот

процесс по отношению к тому, что мы традиционно называем проле-

таризацией, - параллелен, но не тождественен. Как принято считать,

пролетарий - это рабочий, который более уже не является ни крестья-

нином (то есть мелким пользователем земли), ни ремесленником (то

есть мелким пользователем машинного производства). Пролетарий -

это тот, кто может предложить на рынке только свою рабочую силу и

не имеет ресурсов (то есть не имеет прошлого), на которые он мог бы

опираться. Он живет на то, что зарабатывает в настоящем.

Буржуа в моем описании также более не распоряжается капиталом

(и поэтому не имеет прошлого) и живет на то, что зарабатывает в на-

стоящем. Однако между ним и пролетарием есть одно разительное

отличие: буржуа живет гораздо лучше. Но, как то представляется, это

отличие более не определяется (а если да, то в очень малой степени)

отношением к управлению средствами производства. Но тем не менее

буржуа, продукт обуржуазивания, так или иначе получает прибавоч-

ную стоимость, созданную пролетарием, продуктом пролетаризации.

И если это - не управление средствами производства, то все же долж-

но существовать нечто, чем управляет буржуа и чем пролетарий

управлять не может, что обеспечивает такой порядок вещей.

≪ Человеческий капитал≫

Дойдя до этого места нашего анализа, отметим недавнее возникнове-

ние другого квази-понятия - понятия ≪человеческого капитала≫. Че-

ловеческий капитал - это то, чем эти буржуа нового стиля, в отличие

от пролетария, обладают в изобилии. Но где они приобретают этот

человеческий капитал? Ответ хорошо известен: в системе образова-

ния, главная и самопровозглашаемая функция которого заключается в

подготовке людей, способных стать членами ≪новых средних клас-

сов≫, то есть стать профессионалами, специалистами в технической

сфере и администраторами частных и общественных предприятий,

которые являются функциональными кирпичиками нашей экономиче-

ской системы.

Создают ли на самом деле системы образования во всем мире этот

человеческий капитал, то есть обучают ли они людей сложным спе-

цифическим умениям, которые в экономическом отношении заслужи-

вают большего вознаграждения, чем другие? Вероятно, можно указать

на случаи, когда на самом высоком уровне образовательных систем

что-то достигалось в этом плане (но и то лишь частично), однако наи-

большая часть нашей образовательной системы выполняет скорее

функцию социализации, опекающего воспитания и отфильтровывания

тех, кто должен войти в эти новые средние классы. Как происходит

такой отбор? Это очевидно: в силу заслуг, в том смысле, что полный

тупица никогда не получит, например, докторскую степень (или по

крайней мере, говорят, это случается весьма редко). Но поскольку

слишком много (не слишком мало) людей имеют достоинства (по

крайней мере достаточные, чтобы стать членом новых средних клас-

сов), окончательный отбор, после того как все прочее уже сказано и

сделано, не может не быть несколько произвольным.

Никто не любит риск лотереи. Слишком много зависит от случая.

Большинство людей делают все возможное, чтобы избежать произ-

вольности этого выбора. Они максимально используют свое влияние,

чтобы обеспечить себе выигрыш, т. е. получить доступ к привилеги-

ям. И большее влияние имеют здесь те, у кого на сегодняшний момент

больше преимуществ. Сейчас единственное, что новые средние клас-

сы могут предложить своим детям, учитывая, что они не могут им

передать по наследству прошлое (или по крайней мере для них все

труднее это сделать), - это привилегированный доступ к ≪лучшим≫

образовательным учреждениям.

Поэтому не должно вызывать удивление, что ключевым аспектом

политической борьбы оказываются правила самой ≪образовательной

игры≫ в самом широком смысле этого слова. В этой связи вернемся к

теме государства. Хотя является верным, что государство все менее

может вознаграждать заслуги прошлого путем наделения привиле-

гиями и установления ренты, - в виду того, что собственность стано-

вится все менее и менее важной по мере движения капитализма по

своей исторической траектории - это еще не означает, что само госу-

дарство уходит со сцены. Вместо вознаграждения прошлого почестя-

ми, государство может вознаграждать настоящее меритократическим

порядком. Наконец, в наших высокопрофессиональных, высокоопла-

чиваемых, не имеющих собственности буржуа мы можем увидеть

≪карьеры, открытые для таланта≫ - не забывая при этом; что, по-

скольку вокруг слишком много талантов, кто-то должен решать, кто

талантлив, а кто нет. И это решение, когда оно принимается в рамках

узкого диапазона различий, является политическим решением.

Таким образом, мы можем обобщить картину нашего анализа. В

течение определенного времени, действительно, буржуазия развива-

лась в рамках капитализма. Однако, современная ≪версия≫ буржуазии

имеет мало общего со средневековым социальным типом купца, опи-

сание которого стоит у истоков самого этого наименования. Она так-

же мало напоминает социальный тип индустриального капиталиста

XIX века, описание которого стало источником для формирования

этого понятия в том его общем виде, в каком и в наше время оно ис-

пользуется в исторических социальных науках. Наш взгляд отвлечен

на частности и намеренно затуманен искажениями, внесенными дей-

ствующими идеологиями.

Тем не менее справедливо, что буржуа как получатель прибавоч-

ной стоимости - протагонист капиталистической драмы. И вместе с

тем он всегда был политическим действующим лицом не меньше, чем

экономическим. То есть аргументы в пользу того, что капитализм -

это уникальная историческая система, поскольку он единственный

оказался способен отделить экономическую сферу как автономную от

политической, мне представляются гигантской, пусть идеологически

и весьма полезной, мистификацией реальности.

И этот момент приводит меня к последнему пункту размышлений

- к XXI веку. Проблема этого последнего воплощении буржуазных

привилегий, которым является меритократическая система - то есть

проблема с точки зрения буржуазии - заключается в том, что эта сис-

тема менее всего (а не более) защищена, поскольку покоится на очень

тонком и слабом основании. Угнетенные могут смиряться с тем, что

ими управляют люди, рожденные для того, чтобы править, и что они

получают за управление ими вознаграждение. Но подчиняться и воз-

награждать людей, единственное (и то сомнительное) акцентируемое

достоинство которых состоит в том, что они якобы умнее - это уже

невыносимо. Покровы становятся все более прозрачными и эксплуа-

тация становится все более явной. Рабочие, не имея над собой ни ца-

ря, ни патерналиста-капиталиста, способных умерить их гнев, стано-

вятся все более склонны объяснять эксплуатацию и все свои беды,

исходя из своих узких интересов. Это то, о чем говорил Бейджхот и

Шумпетер. Бейджхот еще надеялся на то, что королева Виктория най-

дет способ выпутаться из трудной ситуации. Шумпетер, живший поз-

же, и не в Лондоне, а в Вене, преподававший в Гарварде и сам став-

ший свидетелем этих процессов, был намного более пессимистичен.

Он знал, что теперь, когда буржуа уже не может стать аристократом,

падение этой системы не заставит себя слишком долго ждать.