12. ≪КЛАССОВЫЙ РАСИЗМ≫

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 

Э. Балибар

Научный анализ расизма, изучающий прежде всего расистские тео-

рии, предполагает, что ≪социологический≫ расизм является массовым

феноменом. И тогда развитие расизма внутри рабочего класса (кото*

рое кажется противоестественным ревнителям социализма и комму-

низма) становится следствием присущих массам наклонностей. А ин-

ституциональный расизм проецируется на саму структуру этой психо-

социологической категории ≪массы≫. Таким образом, следует проана-

лизировать, в результате какого смещения произошел переход от

классов к массам и каким образом массы стали одновременно пре-

имущественным субъектом и объектом расизма.

Можно ли сказать, что общественный класс в силу своего положе-

ния и идеологии (чтобы не говорить: в силу своей идентичности)

предрасположен к расистскому отношению и расистскому поведе-

нию? Этот вопрос обсуждался прежде всего в связи с успехом нациз-

ма, сначала спекулятивно, затем в контексте различных эмпирических

показателей1. Результат оказался парадоксальным, поскольку в обще-

стве не оказалось почти ни одного класса, на который не пало бы по-

дозрение, - но особую предрасположенность к нацизму проявила

≪мелкая буржуазия≫. Однако это понятие является изначально дву-

смысленным, так как оно выражает прежде всего апории классового

анализа, если он понимается как разделение общества на группы, ис-

ключающие друг друга. Этот вопрос, как и всякий вопрос о происхо-

ждении, предполагающий политические обвинения, интересно обер-

нуть: исследовать не природу мелкой буржуазии, не то, как в ней об-

наруживаются основания для расизма, наполняющего повседневную

жизнь этой буржуазии (или определенное расистское движение), но

то, как развитие расизма проявляется в ≪мелкобуржуазной≫ массе ис-

ходя из различных материальных ситуаций. Таким образом мы заме-

няем неудачно поставленный вопрос о классовых основаниях расизма

более важным и сложным, который отчасти заслоняется предыдущим,

- вопросом об отношениях между расизмом как дополнением к на-

ционализму и неустранимостью классовых конфликтов в обществе.

Мы должны задаться вопросом, как развитие расизма смещает клас-

совые конфликты, или же как эти конфликты всегда уже трансформи-

рованы ≪расизирующим≫ общественным отношением; а также, на-

оборот, каким образом тот факт, что националистская альтернатива

классовой борьбе почти всегда принимает форму расизма, может рас-

сматриваться как указание на непримиримый характер этой борьбы.

Разумеется, это не отменяет важности исследования того, как поло-

жение класса в данных обстоятельствах (т. е. при актуальных матери-

альных условиях существования и труда, а также идеологических тра-

дициях и практическом отношении к политике) определяет проявле-

ния расизма в обществе: частоту и формы ≪перехода к действию≫,

дискурсы, в которых выражается расизм, согласие на воинствующий

расизм.

Следы постоянной сверхдетерминации расизма классовой борьбой

так же заметны повсюду в истории расизма, как и определяющий его

национализм, и они всегда связаны со смысловым ядром его фантаз-

мов и практик. Этого достаточно для того, чтобы показать, что здесь

мы имеем дело с гораздо более конкретным и решающим определени-

ем, чем общие рассуждения, излюбленные социологами ≪современно-

сти≫. Крайне недостаточно видеть в расизме (или в связи национализ-

ма и расизма) одно из парадоксальных выражений индивидуализма

или эгалитаризма, характеризующих современные общества (следуя

старой дихотомии ≪закрытых≫, ≪иерархизированных≫ и ≪открытых≫,

≪подвижных≫ обществ), или же защитную реакцию на этот индиви-

дуализм, выражающую ностальгию по ≪общинному≫ общественному

порядку2. Индивидуализм существует только в конкретных формах

рыночной конкуренции (включая конкуренцию рабочей силы), в не-

стабильном равновесии с объединением индивидов под давлением

классовой борьбы. Эгалитаризм существует только в противоречивых

формах политической демократии (там, где она существует) ≪госу-

дарства-покровителя≫ (там, где оно существует), поляризации усло-

вий существования, отбора по культурному признаку, реформистской

или революционной утопии. Эти определения придают расизму ≪эко-

номическое≫ измерение, а не просто отражают некие антропологиче-

ские образы.

Тем не менее, гетерогенность исторических форм отношений ме-

жду расизмом и классовой борьбой создает определенную проблему.

Она охватывает развитие антисемитизма внутри мнимого ≪антикапи-

тализма≫, тему ≪еврейского капитала≫, способ, благодаря которому

категория иммиграции объединяет сегодня расовые признаки и клас-

совую ненависть и т. д. Каждая из этих конфигураций несводима к

другой (как и сопутствующие им условия) - и это не позволяет опи-

сать какое-либо простое отношение ≪выражения одного через другое≫

(или замещения) между расизмом и классовой борьбой.

В выдававших себя за антикапитализм антисемитских махинациях,

имевших место в основном между 1870 и 194S годом (то есть, следует

отметить, в ключевой период столкновений между европейскими

буржуазными государствами и организованным пролетарским интер-

национализмом), мы обнаружим не только определение козла отпу-

щения для недовольства пролетариата, не только использование раз-

ногласий в нем и не только проецирующее представление источника

бед абстрактной общественной системы в воображаемой персонифи-

кации тех, кто заправляет ею (хотя этот интерпретативный механизм

и играет существенную роль в функционировании расизма)3. Мы най-

дем здесь ≪смешение≫ двух исторических повествований, способных

метафоризировать друг друга: с одной стороны, повествование о фор-

мировании наций в ущерб утраченному единству ≪христианской Ев-

ропы≫, а с другой - повествование о конфликте между национальной

независимостью и интернационализацией капиталистических эконо-

мических отношений, которому может соответствовать интернацио-

нализация классовой борьбы. Вот почему Еврей - как внутренне ис-

ключенный элемент, общий всем нациям, а также, негативно - в силу

теологической ненависти, объектом которой он является, как свиде-

тельствующий о любви, которая должна объединять ≪христианские

народы≫, - и может воображаемо отождествляться с ≪космополитиз-

мом капитала≫, угрожающим национальной независимости любой

страны, в то же время позволяя восстанавливать след утраченного

единства4.

Совсем другое дело, когда антииммигрантский расизм максималь-

но реализует отождествление классового положения и этнического

происхождения (реальные основания которого всегда задавались

межрегиональной, межнациональной или межконтинентальной под-

вижностью рабочего класса, то массовом, то остаточном, но никогда

не исчезавшем полностью - таков один из специфических признаков

пролетарского положения). Антииммигрантский расизм дополняет

такое отождествление смешением противоречивых социальных функ-

ций: так, темы ≪нашествия≫ магрибов на французское общество и от-

ветственности иммиграции за рост безработицы связаны с темой де-

нежных ресурсов нефтяных эмиров, которые покупают ≪наши≫ пред-

приятия, ≪нашу≫ недвижимость и ≪наши≫ курорты. Это отчасти объ-

ясняет, почему алжирцев, тунисцев или марокканцев обобщенно на-

зывают ≪арабами≫ (памятуя о том, что это означающее, поистине цен-

тральное в подобном дискурсе, в свою очередь связывает между со-

бой эти темы, а также темы терроризма, ислама и пр.). Но не следует

забывать о других конфигурациях, в том числе и о тех, что начинают-

ся с оборачивания значения терминов: например, теме ≪нации проле-

тариев≫, появившейся, скорее всего, в двадцатые годы в японском

национализме5, было суждено сыграть решающую роль в кристалли-

зации нацизма, о чем нельзя не упомянуть, если принять во внимание

недавнее возрождение этой темы.

Сложность этих конфигураций объясняет также, почему невоз-

можно чисто и просто согласиться с идеей использования расизма

против ≪классового сознания≫ (как если бы оно естественным обра-

зом возникало из положения класса, несмотря на то, что расизм ме-

шает, оборачивает, изменяет его природу) - даже если мы допускаем

необходимую рабочую гипотезу, что ≪класс≫ и ≪раса≫ образуют два

антиномических полюса перманентной диалектики, занимающей цен-

тральное место в современных представлениях об истории. Мы по-

дозреваем, впрочем, что инструменталистское, ≪конспиративное≫ ви-

дение расизма, характерное для рабочего движения и его теоретиков

(известно, какой ценой было за это заплачено; неизмеримая заслуга В.

Райха в том, что он был один из первых, кто это предвидел), как и

≪механистический≫ взгляд, усматривающий в расизме ≪отражение≫

определенного положения класса, сами не в малой степени являются

следствием отрицания присутствия национализма в рабочем классе и

его организациях, иначе говоря, отрицания существования внутренне-

го конфликта между национализмом и классовой идеологией, задаю-

щей направленность массовой борьбы против расизма (как и револю-

ционной борьбы против капитализма). Эволюцию этого внутреннего

конфликта я хотел бы показать, обсудив некоторые исторические ас-

пекты ≪классового расизма≫.

Многие историки расизма (Поляков, Мишень Дюше и Мадлен Ре-

бериу, Колетт Гийомен, Э. Вильяме - писавший о современном рабст-

ве) подчеркивали, что современное понимание расы, вошедшее в дис-

курс презрения и дискриминации, помогая тем самым разделить чело-

вечество на ≪недочеловечество≫ и ≪сверхчеловечество≫, изначально

имело не национальное или этническое, но классовое или, скорее,

(поскольку речь идет о том, чтобы представить классовое неравенство

как естественное) кастовое значение*. С этой точки зрения понятие

расы имеет двойное происхождение: с одной стороны, оно исходит из

аристократического представления о наследственном благородстве

как о ≪высшей расе≫ (то есть, на деле, из мифического повествования,

благодаря которому аристократия, чье господство уже оказывается

под угрозой, уверяет себя в легитимности своих политических приви-

легий и идеализирует сомнительную непрерывность своей генеало-

гии); с другой стороны - из рабовладельческого представления о на-

селении, которым торгуют, как о ≪низших расах≫, всегда уже предна-

значенных к служению и неспособных к автономной цивилизации.

Отсюда и происходят дискурсы крови, цвета кожи, смешения рас. И

только потом понятие расы ≪этнизируется≫ и таким образом интегри-

руется в националистический комплекс, отправную точку для даль-

нейших непрерывных метаморфоз. Таким образом объясняется тот

факт, что изначальные расистские представления об истории связаны

с классовой борьбой. Но этот факт обретет полноту своей значимости,

только если мы исследуем способ, которым развивается понятие расы,

а также влияние национализма на ранние образцы ≪классового расиз-

ма≫, - иначе говоря, исследуем политическую детерминацию классо-

вого расизма.

Аристократия не сразу начала мыслить и представлять себя в кате-

гориях ≪расы≫ - это поздний дискурс7, обладающий прежде всего

оборонительной функцией (например, во Франции, в сочетании с ми-

фами о ≪голубой крови≫ и о ≪франкском≫ или ≪германском≫ проис-

хождении потомственного дворянства). Этот дискурс развивается то-

гда, когда абсолютная монархия централизует государство за счет

феодальных сеньоров и начинает ≪создавать≫ внутри себя новую (ад-

министративную и финансовую) аристократию буржуазного проис-

хождения, вступая таким образом в решающий этап установления

национального государства, еще более интересным является случай

классической Испании, проанализированный Поляковым: преследо-

вание евреев после реконкисты, необходимое для превращения като-

лицизма в государственную религию, оказывается следом ≪многона-

циональной≫ культуры, против которой была направлена испанизация

(или лучше сказать, кастильянизаши). Таким образом, это преследо-

вание напрямую связано с формированием прототипа европейского

национализма. Но здесь заявляет о себе еще более значимый процесс:

это преследование приводит к установлению ≪статусов чистоты кро-

ви≫ (limpieza de sangre), унаследованному всеми европейскими или

американскими расистскими дискурсами; возникшее из отрицания

изначального смешения с маврами и евреями наследственное опреде-

ление гага (и соответствовавшее ему расследование прав на титул) в

действительности служило одновременно изоляции внутренней ари-

стократии и приданию всему ≪испанскому народу≫ фиктивного бла-

городства, делавшего его ≪господствующим≫ в тот момент, когда пу-

тем террора, геноцида, порабощения, насильственной христианизации

этот народ создал самую большую колониальную империю. Следуя

этой примерной траектории, классовый расизм уже трансформируется

в националистический, не исчезая при этом*.

Но намного более важным для нашего вопроса является радикаль-

ное изменение ценностей, произошедшее в первой половине XIX ве-

ка. Аристократический расизм (прототип того, что сегодняшние ана-

литики называют ≪автореферентным≫ расизмом, начинающимся с

установления дискурсивного господства расы; отсюда - важность его

преемственности по отношению к империализму в колониальным

контексте: все англичане в Индии, французы в Африке, каким бы низ-

ким ни было их происхождение, интересы, поведение, считают себя

≪благородными≫) уже косвенно связан с первоначальным накоплени-

ем капитала, даже если это происходит только благодаря его роли

внутри нации-колонизатора. Индустриальная революция, создав соб-

ственно капиталистические классовые отношения, вызвала появление

нового расизма буржуазной эпохи (говоря исторически, первого ≪не-

орасизма≫): направленного на пролетариат, в его двойном статусе

эксплуатируемого населения (и даже сверхэксплуатируемого до появ-

ления первых проектов социального государства) и населения, пред-

ставляющего собой политическую угрозу.

Луи Шевалье детально описал сетку значений этого расизма9.

Именно тогда, с возникновением термина ≪раса рабочих≫, понятие

расы отделяется от своих историко-теологических коннотаций и всту-

пает в область эквиваленткостей, совместно задаваемых социологией,

психологией, воображаемой биологией и патологией ≪общественного

тела≫. Здесь мы можем встретить навязчивые темы детективной, ме-

дицинской и филантропической литературы, т. е. темы литературы

вообще (для которой тема ≪расы≫ становится одним из фундамен-

тальных инструментов развертывания драматического сюжета и од-

ной из политических основ общественного ≪реализма≫). Впервые в

одном и том же дискурсе сочетаются сохраняющиеся до наших дней

типичные аспекты любого процесса расизации социальной группы:

материальная и духовная нищета, преступные наклонности, врожден-

ные пороки (алкоголизм, наркомания), физические и моральные изъя-

ны, телесная нечистоплотность и сексуальная невоздержанность, спе-

цифические болезни, угрожающие человечеству ≪вырождением≫ -

причем характерны колебания этого дискурса: непонятно, то ли рабо-

чие сами по себе образуют выродившуюся расу, то ли это происходит

вследствие личного соседствования и контакта с ними, то ли в самом

их ≪положению) содержатся зачатки вырождения гражданской и на-

циональной ≪расы≫. На основании этой темы возникает фантазмати-

ческое приравнивание ≪рабочего класса≫ к ≪опасному классу≫ - сме-

шение социально-экономической категории с категорией антрополо-

гической и моральной, которое становится основой для всех вариан-

тов социобиологического (а также психиатрического) детерминизма,

заимствующего псевдонаучные гарантии дарвиновского эволюцио-

низма, сравнительной анатомии и психологии умственно отсталых, но

главное - связанного с тесно переплетенными между собой институ-

тами полиции и социального контроля10.

Таким образом, классовый расизм неотделим от фундаментальных

исторических процессов, продолжающихся до наших дней благодаря

неравномерному историческому развитию. Здесь я лишь назову их.

Прежде всего, классовый расизм связан с решающей для образования

национального государства политической проблемой. ≪Буржуазные

революции≫, в частности Французская революция, в силу своего ра-

дикального юридического эгалитаризма неотменимым образом поста-

вили вопрос о политических правах массы. Борьба за эти права про-

должалась полтора века. Идея естественных различий индивидов ста-

ла юридически и морально противоречивой, если вообще в то время

высказывалась. Тем не менее, она была политически необходимой все

то время, пока было необходимо - как насильственным образом, так и

с помощью права - удерживать ≪опасные классы≫ (опасные для уста-

новленного общественного порядка, собственности, власти юлит≫) за

пределами политики и не допускать их в центры больших городов: то

есть все то время, пока оставалось важным не признавать их граждан-

ские права, показывая (и убеждая себя) тем самым, что этим классам

закономерно ≪недостает≫ качеств полноценного человека, человека

≪нормального≫. В это время столкнулись две антропологии (я бы ска-

зал: два ≪гуманизма≫): антропология равенства по рождению и антро-

пология наследственного неравенства, позволявшая вновь натурали-

зовать общественные антагонизмы.

Таким образом, с самого начала эти действия были сверхдетерми-

нированы национальной идеологией. Дизраэли" (удивительный им-

периалистический теоретик ≪превосходства евреев≫ над самой англо-

саксонской ≪высшей расой≫) прекрасно резюмировал это, объяснив,

что проблема современных государств - это последовательный раз-

рыв ≪двух наций≫ внутри одной и той же общественной формации.

Этим он указал путь, использованный господствующими классами в

противостоянии нарастающей классовой борьбе: сначала разделить

массу ≪низших≫ (в частности, признав в крестьянстве и ремесленни-

ках ≪традиционного типа≫ качества национальной аутентичности:

хорошее здоровье, нравственность, расовую цельность, совершенно

не свойственные индустриальной патологии); затем постепенно сме-

стить акцент с опасной наследственности всего ≪рабочего класса≫ на

иностранцев, в частности на иммигрантов и выходцев из колоний, тем

более что институт всеобщего избирательного права позволяет ото-

двинуть разрыв между ≪гражданами≫ и ≪подданными≫ к границам

национального государства. Но в этом процессе всегда наблюдается

(даже в таких странах, как Франция, где национальное население не

допускает институционального отбора, апартеида в собственном

смысле слова, то есть принимает в расчет все пространство империи)

характерное запаздывание фактов по отношению к праву: ≪классовый

расизм≫, направленный на ≪народные≫ классы, продолжает существо-

вать (как и особая чувствительность этих классов к расовым призна-

кам, что свидетельствует о крайней двусмысленности их собственного

отношения к расизму). Это показывает нам другой неизменный аспект

классового расизма.

Я имею в виду то, что можно назвать институциональной расиза-

цией ручного труда. Несложно обнаружить древние истоки этого яв-

ления, столь же старого, как и сами классовые общества. С этой точки

зрения почти нет различия между тем, как выражалось презрение к

ручному труду и тому, кто его выполняет, в философских элитах ра-

бовладельческой Греции, и тем, как Тэйлор в 1909 году описывал ес-

тественную предрасположенность некоторых индивидов к изматы-

вающей, грязной и однообразной работе, для которой требуется физи-

ческая сила, но не требуется ума и инициативы ("человекобык≫ в его

Основах научного управления [Principles of Scientific Management];

парадоксальным образом тот же самый человек по природе своей

склонен к ≪систематическому безделью≫, и поэтому ему нужен хозяин

или надсмотрщик, заставляющий такого человека выполнять естест-

венную для него работу)| 2 . Однако индустриальная революция и ка-

питалистический наемный труд несколько изменили это положение.

Сейчас объектом презрения и вместе с тем пищей для страхов являет-

ся уже не просто ручной труд (теоретически он, наоборот, идеализи-

руется в контексте патерналистских и архаизирующих идеологий под

видом ≪мастера на все руки≫), но труд телесный, а точнее механизи-

рованный телесный труд, при котором человек становится ≪приложе-

нием к машине≫, то есть испытывает небывалое насилие, одновре-

менно физическое и символическое (в конце концов, хорошо извест-

но, что насилие на новейших этапах индустриальной революции не

исчезает, но продолжается во многих отраслях производства как в

формах ≪модернизированных≫ и ≪интеллектуализированных≫, так и в

≪архаических≫).

Этот процесс изменяет статус человеческого тела (или: человече-

ский статус тела): он создает человекотела, тела-машины, раздроб-

ленные и порабощенные, используемые только для одного действия

или для одного изолированного жеста; тела, разделенные на отдель-

ные части - и вместе с тем фетишизируемые; тела атрофированные -

и вместе с тем гипертрофированные за счет ≪полезных≫ органов. Как

и любое насилие, это насилие неотделимо от сопротивления, как и от

вины. Количество ≪нормальной≫ работы может быть определено и

извлечено из работающего тела только задним числом, только когда

борьба устанавливает его пределы: правилом является сверхэксплуа-

тация, последовательное разрушение организма (которое будет мета-

форизироваться как ≪вырождение≫) и в любом случае избыточное

подавление в таком труде интеллектуальных функций. Этот процесс

невыносим для рабочего, но он не стал бы ≪приемлемым≫ для него

без идеологических и фантазматических разработок его хозяев: суще-

ствование ≪человекотел≫ означает существование людей без тела; то,

что ≪человекотела≫ - это люди с раздробленными и искалеченными

телами (не благодаря ли их ≪отделенное™・ от разума?), означает не-

обходимость так или иначе снабдить этих индивидов сверхтелом:

развивать спорт, показную мужественность, чтобы предотвратить уг-

розу, нависшую над человеческой расой13.

Только эта историческая ситуация, эти особые общественные от-

ношения позволяют полностью понять процесс эстетизации (и следо-

вательно, в силу фетишизма, сексуализации) тела, характеризующий

все виды современного расизма, позволяя как выделять ≪физические

черты≫ низших рас, так и идеализировать ≪человеческий тип≫ высшей

расы. Это проясняет подлинное значение обращения к биологии в

истории расистских теорий: на глубинном уровне оно не имеет ника-

кого отношения к воздействию научных открытий - оно образует ме-

тафору и идеализацию фантазма тела. Научная биология, как и многие

другие теоретические дискурсы, ограничивающиеся видимым телом,

способами его существования, поведением, символическими частями

и органами, может выполнять эту функцию. Здесь следует, в соответ-

ствии с гипотезами, сформулированными в нашей статье о неорасизме

и о его связи с недавно возникшими формами разделения интеллекту-

ального труда, продолжить исследование описанием ≪соматизации≫

интеллектуальных способностей, то есть их расизации, в которой уча-

ствуют как проверка IQ, так и эстетизация ≪кадрового работника≫,

решительного, интеллектуального и спортивного14.

Но в формировании классового расизма есть еще один опреде-

ляющий аспект. Рабочий класс - это население одновременно гетеро-

генное и подвижное; ≪в пределе≫ его определение размыто, поскольку

эти пределы зависят от постоянных преобразований трудового про-

цесса и движения капиталов. Рабочий класс - это не общественная

каста, в отличие от аристократических каст или даже от правящих

фракций буржуазии. И классовый расизм (a fortiori националистиче-

ский классовый расизм, как в случае отношения к иммигрантам)

стремится ввести некий эквивалент кастовой закрытости по крайней

мере для части рабочего класса. Лучше сказать (и это худшая ситуа-

ция): закрытости полной настолько, насколько это возможно в усло-

виях ≪социальной мобильности≫, - закрытости, совмещенной с пол-

ной, насколько это возможно, открытостью в процессе пролетариза-

ции.

Скажем иначе. С этой точки зрения логика капиталистического

накопления включает в себя два противоречащих друг другу аспекта:

с одной стороны, перемещение и постоянная дестабилизация условий

жизни и труда с целью обеспечить конкуренцию на рынке рабочей

силы, постоянное привлечение новых рабочих из ≪армии индустри-

ального резерва≫, поддерживающее относительную перенаселенность,

а с другой - долгосрочная (на несколько поколений) стабилизация

рабочих коллективов для ≪обучения≫ их профессии и ≪прикрепления≫

к определенному предприятию (и кроме того, для запуска механизма

соответствия между ≪патерналистской≫ политической гегемонией и

рабочим ≪фамилиализмом≫), С одной стороны, положение класса,

непосредственно связанное с наемной работой, не имеет ничего обще-

го с родством по восходящей или нисходящей линии; в пределе само

понятие ≪принадлежности к классу≫ лишено какого-либо практиче-

ского значения; необходимо учитывать только положение класса

≪здесь и сейчас≫. С другой стороны, необходимо, чтобы по крайней

мере часть рабочих являлась детьми рабочих, что устанавливает соци-

альное наследование**. Но вместе с долей такого наследования на

практике возрастает и способность к сопротивлению и организации.

Из таких противоречивых требований возникли демографическая

политика, политика иммиграции и урбанистического отбора - обоб-

шая, антропономические практики, в терминах Даниэля Берто", -

задействованные одновременно предпринимателями и государством

начиная с середины XIX века в двойном аспекте: патернализма (на-

прямую связанного с националистической пропагандой) и дисципли-

нарных практик, ≪социальной войны≫ с необразованными массами, во

всех смыслах ≪цивилизации≫ этих необразованных масс - прекрасный

пример чему можно найти сегодня в социально-полицейской практике

≪пригородов≫ и ≪гетто≫. Неслучайно, что современный расистский

комплекс объединяется с ≪проблемой населения≫ (с целой серией

коннотаций: рождаемость, нехватка населения и перенаселенность,

≪смешение кровей≫, урбанизация, общественное жилье, общественное

здоровье, безработица) и сосредотачивается преимущественно на во-

просе о втором поколении, некорректно называемом ≪иммигранта-

ми≫, по поводу которого обсуждается, существует ли преемствен-

ность между этим поколением и предыдущим ("рабочими-

иммигрантами≫ в собственном смысле слова) - есть ли риск возраста-

ния опасной социальной активности, совмещающей классовые и

культурные притязания, - или же это поколение увеличит совокуп-

ность ≪деклассированных≫ индивидов в неустойчивой ситуации не-

полной пролетаризации и ≪выхода≫ из рабочего положения. Такова

цель классового расизма, как со стороны господствующего класса, так

и со стороны самих ≪народных≫ классов: отметить родовые признаки

населения, в целом предназначенного к капиталистической эксплуа-

тации или сохраняемого и резервируемого для нее, в тот момент, ко-

гда экономический процесс вырывает их из-под непосредственного

контроля системы (или проще: когда массовая безработица делает

непригодными предыдущие виды контроля). Это означает удерживать

≪на своем месте≫ из поколения в поколение тех, кто не имеет посто-

янного места - для чего было бы нелишним придать им происхожде-

ние. Это означает унифицировать в воображаемом противоречивые

императивы кочевого образа жизни и социальной наследственности,

создание дома для нескольких поколений и дисквалификацию любого

сопротивления.

Если эти замечания справедливы, то они могут пролить опреде-

ленный свет на противоречивые аспекты того, что я без колебаний

называю ≪саморасизацией≫ рабочего класса. Здесь можно назвать це-

лый спектр социальных практик и идеологических форм, начиная с

организации коллективов трудящихся вокруг символов этнического

или национального происхождения и вплоть до способа, каким культ

рабочего, сосредоточенный на критериях классового происхождения

 (и следовательно, на институте рабочей семьи, на связи, которую ус-

танавливает между ≪индивидом≫ и ≪его классом≫ только семья) и

сверхважности труда (и следовательно, на ≪мужественности≫, обес-

печиваемой только ею), воспроизводит в аспекте ≪классового созна-

ния≫ комплекс представлений о (фасе рабочих"17. Действительно, ра-

дикальные формы рабочего движения (ouvrierisme), по крайней мере

во Франции, скорее создавались интеллектуалами и политическими

организациями, пытавшимися (от Прудона до коммунистической пар-

тии) ≪репрезентировать≫ рабочий класс, а не самими рабочими. Эти

формы соответствуют стремлению создать закрытое ≪тело≫ для со-

хранения завоеванных позиций, традиций борьбы - чтобы обратить

против буржуазного общества означающие классового расизма. Из

этого вторичного источника проистекает двойственность, характери-

зующая ≪культ рабочего≫: желание избежать положения эксплуати-

руемых и одновременно желание юбежать презрения, объектом кото-

рого является это положение. Эта двойственность нигде так не оче-

видна как во взаимоотношениях ≪культа рабочего≫, национализма и

ксенофобии. В той мере, в какой рабочие на практике отвергают офи-

циальный национализм (если они его отвергают), они составляют по-

литическую альтернативу извращению смысла классовой борьбы. Но

в той мере, в какой они проецируют на иностранцев свои страхи и

озлобленность, отчаяние и разочарование, они не только, как говорит-

ся, борются с конкуренцией, но и, на более глубоком уровне, пытаются

дистанцироваться от своего собственного положения эксплуатируе-

мых. Они сами, как пролетарии или как осознающие риск попадания в

жернова пролетаризации, себя ненавидят.

Таким образом, в той мере, в какой существует постоянная взаим-

ная детерминация национализма и расизма, существует и взаимная

детерминация ≪классового≫ и ≪этнического≫ расизма, и эти детерми-

нации не являются независимыми друг от друга. В некоторой степени

действие каждой из них сказывается, соответственно преобразуясь, в

области другой детерминации. Изложив в общих чертах эту сверхде-

терминацию (и попытавшись продемонстрировать, как она проясняет

конкретные проявления расизма и структуру его теоретического дис-

курса), можем ли мы теперь дать ответ на наши первоначальные во-

просы? Скорее, мы должны переформулировать их. То, что мы неко-

гда назвали конститутивным избытком расизма по отношению к на-

ционализму, в то же время оказывается признаком недостатка с точки

зрения классовой борьбы. И хотя этот избыток связан с тем, что на-

ционализм формируется в противодействии классовой борьбе (даже

когда он использует ее динамику), а этот недостаток - с тем, что клас-

совая борьба подавляется национализмом, они не уравновешивают

друг друга: скорее, они стремятся дополнять друг друга. Не имеет

существенного значения, является ли национализм прежде всего спо-

собом воображения (и достижения) государственного и общественно-

го единства, сталкивающимся впоследствии с противоречиями клас-

совой борьбы, или же он - это прежде всего реакция на препятствия,

которые классовая борьба ставит на пути национального единения. И

наоборот, решающим является то наблюдение, что в историческом

поле, в котором одновременно существуют непреодолимый разрыв

между государством и нацией и бесконечно возрождающиеся классо-

вые антагонизмы, национализм необходимо принимает форму расиз-

ма, либо конкурируя с другими формами (языковым национализмом),

либо объединяясь с ними, и за счет этого постоянно ускоряя свое раз-

витие. Даже тогда, когда расизм в сознании индивидов остается ла-

тентным или второстепенным, уже существует этот внутренний избы-

ток национализма, который обнаруживает себя перед классовой борь-

бой. И следовательно, его парадоксальность бесконечно воспроизво-

дит себя: национализм изображает национальное государство, в кото-

ром индивиды по природе своей ≪у себя≫, поскольку они ≪друг с дру-

гом≫ (то есть с себе подобными), и делает его непригодным для жиз-

ни; он пытается объединить сообщество перед лицом ≪внешних≫ вра-

гов, неустанно объявляя при этом, что враг ≪внутри≫ этого сообщест-

ва, и идентифицируя это сообщество по признакам, которые не явля-

ются не чем иным, как фантазматическими разработками его собст-

венных разделений. Подобное общество является политически отчуж-

денным в собственном смысле этого слова. Но разве не все современ-

ные общества в какой-то мере борются со своим политическим отчу-

ждением?