Исходный диспут

К оглавлению
1 2 3 4 5 

Термин "позитивизм" известен своей многозначностью, но можно счи­тать бесспорным, что первым его использовал Огюст Конт (1798-1857) для обозначения своих взглядов: источником обоснованного знания может служить исключительно научное наблюдение, а отдельные науки, вклю­чая и науку, для которой он изобрел название "социология", образуют единую иерархическую систему знаний. Идеи Конта имели в дальнейшем огромное влияние, примером чему может служить философская система Дж. С. Милля. В социологии это влияние оказалось даже еще более значи­тельным. Вплоть до начала нынешнего века под "социологией" на деле подразумевали труды Конта и Герберта Спенсера. Особенно радикальным выражением позитивистского натурализма были теории, рассматривавшие общество как своеобразный организм. Антинатуралистские взгляды, одна­ко, смогли создать сильное оппозиционное течение в философии истории, особенно в немецкоговорящих странах. И.Г.Дройзен предпринял отчаян­ную атаку на позитивистскую историю, в особенности на ее воплощение в трудах английского историка Г.Т.Бокля5 . Антинатурализм Дройзена ба­зировался на различении природы и духа (или разума), а также па свое­образии методов понимания последнего. Подразумеваемая здесь трактовка "понимания" (нем. verstehen), как чего-то качественно отличного от на­блюдения природных явлений, была выдвинута Вильгельмом Дильтеем в его теории гуманитарных наук. В происходившем параллельно этому наступлении на натурализм Виндельбанд и Риккерт, занимаясь уже непос­редственно проблемой метода, провели различие между генерализующим методом естественных наук и индивидуализирующим методом "наук о куль­туре" (истории, филологии и т.п.). Последние, как утверждал Риккерт, заинтересованы не в регулярностях, а в индивидуальных культурных

явлениях, каким-то образом соотносящихся с человеческими ценностями. С этой точки зрения, очевидно, стремление к точной науке о законоподобных регулярностях в общественной жизни, если и не ошибочно, то едва ли может служить фундаментом для изучения человеческой истории.

Термин "точная наука" оказался в центре происходившей в Герма­нии дискуссии между "исторической школой" в экономике и теми, кто демонстрировал приверженность к более абстрактной форме экономичес­кой теории. Для исторической школы в экономике, как и для историчес­кой школы в правоведении, очень существенным было положение о том, что экономические и правовые отношения должны рассматриваться как часть сложных исторических целостностей; они не могут быть абстраги­рованы из этого контекста и сведены к совокупности элементов, наподо­бие тех упрощающих анализ предположений о мотивах поведения, кото­рые обычно можно найти в экономических теориях. Однако, отвергая поиск точных законов в экономике, историческая школа, как заметил ее критик Карл Менгер, проявила отменный энтузиазм по отношению к гло­бальным законам общественного развития. Другими словами, принимая во внимание позицию классического позитивизма, на словах превозно­сившего идею точной науки, по в действительности более заинтересован­ного в закономерностях человеческого развития, каждому была совер­шенно очевидна необходимость выбора между этими двумя направлениями. Современный позитивистский эмпиризм совершенно отвернулся от исто­рической сложности (и возможности обнаружить в этой исторической сложности какие-то законы развития) и стремится лишь упрощать, ана­лизировать, абстрагировать.

Менгер занял некую компромиссную позицию, приняв существова­ние двух подходов к науке: "реалистически-эмпирического" и "точного". Первый из них, индуктивный по своей природе, может вести только к приблизительным описаниям регулярностей; явления, таким образом, удастся упорядочить лишь посредством "реальных типов и эмпиричес­ких законов", не достигая уровня "истинных типов и точных законов". Но существует и другой, "точный" метод исследования, который "...стре­мится к установлению простейших элементов всего действительного. Он стремится к установлению этих элементов посредством анализа, который лишь отчасти является эмпирико-реалистическим, т.е. не принимая во внимание, являются ли сами эти элементы существующими в реальности

независимыми феноменами... Таким образом теоретическое исследование приходит к результатам... которые, вне всяких сомнений, не нуждаются в полномасштабной эмпирической проверке (так как обсуждаемые здесь эмпирические формы - например, абсолютно чистый кислород, чистый спирт, чистое золото, личность, преследующая чисто экономические цели и т.п., - отчасти существуют лишь в наших теоретических идеях)"6 .

Одной из центральных тем в противостоянии Менгера и Г.Шмоллера7 стал анализ мотивов экономического поведения. Шмоллер критиковал "пси­хологические" предположения классической экономики, на что Менгер замечал, что принятие эгоизма в качестве основного мотивационного по­стулата было всего лишь удобным упрощением: экономика не отрицает существование других мотивов, так же как теоретическая механика не на­стаивает на том, что не существует заполненного воздухом пространства.

Столь детальное обсуждение этой экономической дискуссии потребо­валось мне потому, что она была, по меньшей мере, одной из причин пред­принятой Вебером попытки разрешить споры, разработав концепцию "иде­альных типов". Эта концепция, введенная в социологию Зиммелем и Вебером, позднее стала центральным элементом в нескольких ключевых социологи­ческих подходах. Вебер принял, в широком смысле, Менгеровское разли­чение между историей и теорией или между "эмпирико-реалистическим" и "точным" подходами, но он предложил иное, чем Менгер, объяснение сути этого различения. Во-первых, различие между этими двумя подходами вос­ходит не столько к различиях в предмете, с которым они имеют дело (со­циально-историческая тотальность против отдельных аспектов, или сто­рон, действительности), сколько к различиям в познавательных интересах, исходя из которых мы изучаем какие-то явления. Так, "экономический" характер какого-то явления - это нс присущее ему объективное свойство, а попросту функция нашего когнитивного интереса. Однако следует помнить и о том, что Вебер идет еще дальше, проводя различие между сугубо "эко­номическими" явлениями, явлениями "экономически релевантными" (на­пример, определенными аспектами религии) и теми феноменами, кото-

рые можно рассматривать как "экономически обусловленные", вроде социальной стратификации людей, составляющих аудиторию для произ­ведений искусства. Во-вторых, в основе этого различения между "систе­матическим" и "историческим" подходами для Вебера лежит даже более важное различие между теми типами знания, которые достижимы и жела­тельны с точки зрения естествознания, и теми, которые свойственны эконо­мике и подобным ей наукам. Ожидать, что из экономических "законов" можно вывести конкретные, количественные предсказания, - значит нахо­диться в плену "натуралистических предрассудков". Экономические "за­коны" могут иметь лишь идеально-типическую форму. Однако их непри­менимость к индивидуальным случаям не ставит под сомнение их эвристическую ценность.

Социология, таким образом, является для Вебера генерализующей наукой в том смысле, что в отличие от истории она ищет "общие закономерности в происходящем"; социологические теории не столько состоят из законоподобных утверждений, сколько используют последние - условно и [lo случаю. Социология - это, скорее, потребитель, а не производитель законов. К тому же, конечно, для того чтобы служить адекватным объясне­нием, эти закономерности должны быть "понятны". Они должны обладать "смысловой адекватностью" наряду с "причинной адекватностью" (в смысле достаточной эмпирической обоснованности). Хорошим примером этого может служить связь, которая, как думал Вебер, существует между проте­стантизмом и духом капитализма. Ссылаясь на факт якобы большей пред­приимчивости протестантов в их экономическом поведении по сравнению с католиками в начале европейского Нового времени, Вебер предлагает обладающее смысловой адекватностью объяснение этого факта в терми­нах их взглядов на религиозное спасение. Другой пример, используемый самим Вебером, это закон Грешема8 , утверждающий, что плохие деньги вытесняют хорошие. Этот закон каузально адекватен в том смысле, что мы наблюдаем его действие в тех случаях, когда в обращении находится обесцененная валюта, но он также обладает каузальной адекватностью,

так как мы можем легко понять, почему для отдельных индивидов имеет смысл придерживать хорошие деньги и избавляться от плохих.

Вебер, таким образом, рассматривал эмпирические регулярности как то, что подлежит объяснению, а не как объяснение само но себе. Адекват­ное социологическое объяснение всегда должно обладать свойством исто­рической конкретности и включать в себя ссылки на цели и ориентацию действия реальных, либо "типических" индивидов. Даже если последствия этих действий окажутся непреднамеренными, как в случае протестантской геологии и "духа" капитализма, эти последствия не имели бы места, если бы индивидуальные деятели не поступали определенным образом, руко­водствуясь определенными мотивами. <...>