Против ортодоксии

К оглавлению
1 2 3 4 5 

Критические атаки на ортодоксальную позицию могут быть разбиты, очень огрубленно, на четыре типа. Первые три типа критики, которые я буду именовать идиографическим, герменевтическим и рационалистским, отрицают обоснованность этой позиции применительно к социологии, тог­да как четвертый тип - реалистский - утверждает, что ортодоксальная пози­ция неверна по отношению к науке как целому. Таким образом, реализм позволяет переформулировать исходный диспут между ортодоксальной док­триной и ее критиками.

Суть идиографической критики уже обсуждалась применительно к Риккерту. Она сводится к тому, что "науки о культуре", в риккертовской терминологии, занимаются не поиском общих законов, а объяснением ин­дивидуальных явлений. Риккерт подчеркивал также, что понятия "науки о культуре" и ее противоположности - "генерализующего подхода" есте­ствознания, следует рассматривать как идеально-типические, тогда как реальное исследование всегда включает в себя оба подхода, смешанные в некоторой пропорции. Легко показать, например, что объяснение индиви­дуального события, скажем, русской революции, неизбежно будет вклю­чать в себя и ее соотнесение с другими революциями, и обсуждение общих тенденций социальных процессов, проявляющихся в периоды революци­онных изменений и за пределами таких периодов. Соотнесение с другими революциями задано уже самим применением общего термина "револю­ция" к описанию определенных событий.

Невзирая на вышеприведенные соображения, а также на то обстоя­тельство, что мало кто из социологов явно принял риккертовский подход (если таковые вообще существуют), можно, как мне кажется, показать, что некая существенная часть социологии действительно занимается ин­дивидуальными случаями. Описание и объяснение таких случаев рассмат­ривается как обладающее самостоятельной ценностью, совершенно отлич­ной от ценности одного научного эксперимента среди других экспериментов. Сравнение и обобщение могут быть значимы, но они возникают из

детального понимания отдельных социальных явлений. Эта позиция не содержит в себе прямых критических аргументов, опровергающих ортодоксальную доктрину закона-объяснения, но она несколько отодвигает пос­леднюю на задний план.

Конечно, в антропологии индивидуальное этнографическое исследо­вание всегда играло решающую роль. В социологии, однако, дело обстоит намного сложнее. Американские социологи первой половины нашего века немало говорили о "методе исследования случая" как об одном методе среди многих. Но за последние двадцать или чуть более лет произошла, как мне кажется, существенная перемена, выразившаяся различным обра­зом в возрождении исторической и сравнительной социологии, а также в возникновении "феноменологической" социологии. Лучше всего это иллю­стрируют изменения во взгляде на социологическую классику. Тогда как Парсонс в "Структуре социального действия" (1968) всячески подчерки­вал конвергенцию "классиков" в направлении общей теории действия, ко­торую предстояло формализовать (и даже, возможно, проверить), совре­менные социологи , как мне кажется, скорее смотрят на теории Вебера и других не столько как на предгорья, отправляясь от которых современная научная социология достигнет великих вершин знания, сколько как на попытки, более или менее успешные, создать теории в том же жанре, в каком могли бы их создавать мы сами. К примеру, веберовские идеальные типы раньше рассматривались как предварительный набросок к реальной социологической работе по конструированию шкал, позволяющих изме­рять переменные; сейчас же они в большей мере воспринимаются так, как воспринимал их сам Вебер: в качестве вспомогательных средств для кате­горизации конкретных явлений. При этом подразумевается, что такая ка­тегоризация нередко является максимумом того, что мы можем достичь в социологическом теоретизировании. Идиографическая критика находится в близком сродстве со второй альтернативой, которую я здесь обозначаю как герменевтическую, или интерпретативную. Здесь мы вновь имеем дело с давней антипозитивистс­кой традицией, подчеркивающей необходимость рассматривать социальные явления с точки зрения участвующих в них людей. Детальное изучение "жизненного мира" действующего по меньшей мере столь же важно, как и поиск закопоподобных регулярностей, а для самых радикальных крити­ков первое вообще является заменой второго. Среди первых, то есть не

столь радикальных герменевтических критиков, мы находим Альфреда Шюца, который выражал обеспокоенность слишком быстрым переходом Вебера от субъективности действующих к своим собственным идеаль­ным типам и подчеркивал, что обобщенные утверждения, скажем, нео­классической экономики или социологической теории Парсонса должны соотноситься с конкретным мировосприятием людей, которые непосред­ственно вовлечены в описываемые этими теориями социальные отноше­ния. Во втором, более радикальном, лагере самой заметной фигурой был Питер Уинч, заявивший, что каузальные обобщения по сути иррелевантны действительной цели социологического исследования, которая состоит в том, чтобы понять смысл происходящего "изнутри", с точки зрения участ­ника. Лишь постольку, поскольку мы смогли так понять какую-то "форму жизни" , мы объяснили ее в том единственном смысле, в каком вообще возможно говорить об объяснении. И если программа, выдвинутая Уинчем, предполагает, что эти жизненные формы каким-то образом изолиро­ваны друг от друга, она может быть дополнена защищаемой Х.Г.Гадамером концепцией "слияния горизонтов", присущих различным перспективам, так что они приобретают некую соотнесенность друг с другом13 , однако при этом не предполагается никакой возможности существования чего-то похожего на внешнюю перспективу, с точки зрения которой они подводят­ся под некую совокупность общих объясняющих законов.

Здесь у нас нет необходимости вдаваться в детали этой герменевтичес­кой традиции. Следует заметить, однако, что для Уинча особое значение приобретает идея членов общества, следующих правилам. Эти правила, предписываемые обществом и приобретающие интеллигибельность внутри свойственной этому обществу системы верований, составляют часть жиз­ненного мира действующих; они предписывают, как поступать правильно и как - неправильно. Именно эти правила дают в руки социологу искомые

регулярности, которые он тщетно пытался обнаружить на уровне эмпири­ческих генерализаций, основанных на внешнем наблюдении. Простой при­мер: чтобы понять движение транспорта на перекрестке, нужно уяс­нить себе совокупность разделяемых водителями правил, состоящих из формальных систем приоритетов, а также неявных представлений во­дителей о том, что такое безопасная езда. Конечно, правила могут нару­шаться, но в той мере, в которой они оказывают существенное влияние на поведение, последнее может быть понято лишь в соотнесении с ними.

По этому поводу нередко можно было услышать возражения, сводив­шиеся к тому, что Уинч придает понятию следования правилам больший вес, чем оно в принципе способно выдержать. Каков, вопрошает А.Макинтайр, правильный способ прогуливаться или закуривать сигарету? Но, как ad nauseam14 показывает нам этнометодология, действительно можно иден­тифицировать правила, руководящие большей частью повседневной ак­тин и ост и. Более серьезным, на мой взгляд, является возражение, касающе­еся неспособности уинчевской программы объяснить нам, почему общество обладает той системой верований и, следовательно, правилами, которыми оно действительно обладает. Правила, которым следует священник, слу­жащий обедню, объясняются римско-католической верой, но это не объяс­няет, почему некоторые общества, или некоторых индивидов внутри дан­ного общества, больше привлекает данная система верований, а не какая-то другая. Конечно, мы можем преуспеть в идентификации системы верова­ний высшего порядка, делающей католицизм более заслуживающим дове­рия, чем протестантизм или атеизм, но каковы бы ни были достоинства такого объяснения, ясно, что понятие следования правилам едва ли будет играть в нем большую роль.

Возможно, однако, существуют универсальные правила, правила ра­ционального действия. Здесь мы сталкиваемся с третьей линией оппози­ции ортодоксальной доктрине закона-объяснения (в звонкой формулиров­ке Мартина Холлиса: "Рациональное действие объясняет само себя"15 ). Иными словами, мы в принципе способны адекватно описать деятеля и его (ее) обстоятельства таким образом, что определенный способ действий будет выглядеть правильным. Это дает нам модель автономного действия, в кото­рой человек, исходя из своей природы и своих обстоятельств, рационально

выбирает способ действий. Самые выразительные иллюстрации этой моде­ли можно обнаружить в сильно структурированных ситуациях - наподобие игры в шахматы, - но применимость модели может быть расширена, как, например, в теории игр и теории принятия решений, до куда более слож­ных ситуаций. Конечно, открытым остается вопрос о том, в какой мере люди действуют рационально или автономно в вышеописанном смысле, но в случаях, когда и если они действуют именно так, мы располагаем такой концепцией объяснения, которая сохраняет идею необходимости (поскольку наилучший ход с необходимостью является наилучшим ходом), но прида­ет общим законам скорее нормативный, чем эмпирический характер.

Но дает ли эта модель какие-то объяснения на самом деле? Даже если мы примем, в сугубо дискуссионных целях, совокупность в высшей мере неправдоподобных предположений, например, что люди действительно поступают рационально большую часть времени, что для деятеля в задан­ной ситуации обычно существует один наилучший способ действий (или небольшое количество равно хороших способов), и что деятели и/или наблюдатели могут без помех определить, действуют ли они этим наилуч­шим способом, у нас получится, что избранный способ действия определя­ется не столько его рациопальпостью, сколько тем фактом, что субъектив­ные мотивы действия обладали достаточной каузальной силой, чтобы данное действие произвести. Отсюда следует, что обо всей этой затее можно вы­нести следующее суждение: теории рационального выбора дают нам лишь разумные объяснения поступков, логические обоснования16 , действенность которых еще требуется продемонстрировать. Но здесь оказывается, что рациональность обоснования поступка, если уж какое-то обоснование име­ло место, становится не так важна. Когда протестанты Макса Вебера пре­вращают свою озабоченность спасением в некую хозяйственную этику, их поведение имеет определенный смысл, хотя весьма сомнительно, что нам захочется назвать его рациональным. Причины этого, помимо всего проче­го, лежат в том, что в понятие человеческой рациональности мы обычно включаем некую идею рефлексии, которая предполагает, что мы можем реконструировать в развернутой форме всю ту последовательность рас­суждений, которая привела нас к рациональному способу действий (даже если эта последовательность не рассматривалась столь явно в момент со­вершения действий). Но веберовские протестанты не могли бы осуществить

означенную рефлексию, не вступая в чудовищный конфликт со своими формальными теологическими принципами. Другими словами, рациональ­ная реакция протестантов на их ситуацию, если последняя соответствова­ла существующим представлениям, требовала бы, чтобы они не подверга­ли излишне тщательному анализу рациональные обоснования собственных действий.

Вывод из всего этого, как я полагаю, таков: хотя понятие рациональ­ного, разумного обоснования действия заслуживает самого пристального внимания в истории и прочих социальных науках, было бы непродуктив­ным самоограничением заранее полагать, что рациональное обоснование будет последовательным или непротиворечивым. И наоборот: нет смысла ожидать, что действительный поступок будет, по Гегелю, разумным. Как я подозреваю, для большинства практических социологических объяснений понятие самообъясняющей рациональности действия сжимается до общего понятия "следования правилам", обсуждавшегося в предыдущем разделе.

Прежде чем закрыть эту тему, мне следует особо подчеркнуть, что я вовсе не подразумевал, будто рациональность верований или действий не имеет никакого отношения к делу социологического объяснения. Последняя позиция настойчиво утверждалась в истории и социологии науки, в проти­воположность рационалистским предпосылкам, которые принимались в этой области прежде. Однако хотя социальные причины истинных верований и рациональных действий столь же нуждаются в выяснении, сколь и причины ложных верований и иррациональных действий, остается фактом то обстоя­тельство, что ложные или противоречивые верования потенциально неус­тойчивы, что люди при благоприятных обстоятельствах могут осознавать их ложность и, таким образом, могут оказываться в ситуации необходимости объяснить, почему они придерживались или продолжают придерживаться

.ложных верований. Конечно же, в большинстве случаев системы верований столь сложны, представляя собой структуры, состоящие из фактуальных утверждений, оценок, умозрительных определений и т.п., что нелегко вы­нести суждение относительно их истинности или ложности. И это, несом­ненно, лишь частный случай общих проблем, стоящих перед рационалистскими объяснениями: последние лучше всего работают в искусственно простых ситуациях, предлагая, чаще всего, нс более чем гипотетические модели, пригодные в лучшем случае для того, чтобы прояснить наше понимание природы ситуации и альтернативных возможностей действия в ней.

Что следует из этих трех типов критики? Это зависит, конечно, от того, насколько мы готовы их принять, и свою собственную точку зрения я изложу позднее, после обсуждения реалистской критики. До этого, од­нако, может оказаться полезным подвести некий предварительный баланс. Все: три типа критики перемещают фокус внимания социальной теории прочь от ее несколько навязчивого интереса к обобщениям — в сторону более "традиционного", в определенном смысле, изучения конкретных яв­лении, под которыми могут подразумеваться и верования, и действия, и другого рода события. В своей самой сильной формулировке идиографи­ческая и герменевтическая критика могут отвергать любые общие объясня­ющие пропозиции, тогда как рационалистская критика допускает после­дние, но лишь на периферии, в "социальном контексте" действия. Это оставляет область "общего" под контролем приверженцев ортодоксальной методологии, хотя диапазон их притязаний и подвергается некоторому ог­раничению. Все три вида критики косвенно принимают ортодоксальную точку зрения, утверждающую, что каузальные отношения должны быть уни­версальными. Именно этот принцип, в очерченном контексте, является цен­тральным пунктом реалистской критики, о которой я сейчас и поведу речь.

Реалистская альтернатива?

Реалистские философские доктрины имеют долгую историю, но их настоящее возрождение приходится на 70-е гг., когда позитивистская ор­тодоксия стала восприниматься как все более неприемлемая. Некоторое количество философов, включая такие заметные фигуры, как Ром Харре и Рой Бхаскар, внесли свой вклад в это течение в области естественных наук и попытки его расширения на область наук социальных17 . Согласно реалистской концепции, наука включает в себя попытку описать реальные структуры, сущности и процессы, составляющие универсум и существую­щие независимо от нашего описания. Для многих реалистов каузальные утверждения и, следовательно, законы должны анализироваться в тер­минах тенденций, возникающих из каузальных способностей сущностей,

структур и механизмов. Чтобы проиллюстрировать эту концепцию, мы снова вернемся к Мольеру и "снотворной силе" опиума. С реалистской точки зрения, в этом объяснении нет ничего фундаментально ошибочного, если оно получает нетривиальное наполнение. Для этого нам нужно именно то, что могут дать такие современные науки, как химия, физиология и фарма­кология, а именно - анализ химических свойств опиума и его воздействия па нервную систему. На индивидуальном уровне это воздействие будет, конечно, варьировать, но его характер останется достаточно общим, для того чтобы имело смысл говорить о законоподобной тенденции. Реалисты жертвуют регулярностью в научных законах ради их укоренения в реаль­ных действующих механизмах, которые могут произвести либо не произ­вести наблюдаемые результаты. Все это потому, что мир состоит из "от­крытых систем", в которых в любой данный момент времени задействовано множество каузальных механизмов. Светильник у меня под потолком, например, разделяет общую для всех тяжелых объектов тенденцию падать па землю, однако эта возможность предотвращается с помощью крепежно­го устройства, фиксирующего светильник под потолком. Но продолжаю­щееся (я надеюсь) отсутствие каких-либо наблюдаемых движений не озна­чает, что эти силы и сопротивления не задействованы ежеминутно.

Эмпиристское возражение по поводу такого анализа будет, конечно, указывать на то, что он включает в себя ссылки на ненаблюдаемые сущно­сти и, следовательно, выходит за пределы нашего непосредственного опы­та. Стоит нам это сделать, и путь открыт для любого рода произвольных утверждений, как в случае, если я стану утверждать, что Господь послал меня па работу в университет нынче утром, а сейчас отправит меня гото­вить ужин. Но реалисты подчеркивают, что задача науки как раз и заклю­чается в том, чтобы демонстрировать существование неочевидных детер­минант наблюдаемых событий. Наука решает эту задачу либо делая эти детерминанты наблюдаемыми, либо, что более важно, изолируя их при­чинные эффекты в эксперименте. Вирусы, например, имели поначалу ста­тус гипотезы, созданной для объяснения инфекционных процессов, не свя­занных с бактериями. Сейчас в их существовании никто не сомневается, и их можно даже наблюдать с помощью электронного микроскопа.

В случае социальных наук одно явное преимущество реализма заклю­чается, таким образом, в том, что он нс настаивает на универсальности об­щественных законов. Все, что нам нужно, это чтобы они репрезентировали

узнаваемые тенденции. Следующее преимущество заключается в том, что реализм устанавливает более тесную взаимосвязь между причинностью в природном мире и человеческой деятельностью. Потому что среди вещей, обладающих возможностями и наклонностями, есть, разумеется и челове­ческие существа, решившие использовать свои возможности определенны­ми способами. С другой стороны, конечно, намного сложнее точно опреде­лить сущности, используемые в социальных объяснениях, и в этом смысле страх перед сползанием в метафизику здесь куда более обоснован. Бессоз­нательное Фрейда, например, если оно существует, являет собой превос­ходный пример реальной структуры, производящей широкий диапазон наблюдаемых эффектов: от оговорок через сновидения к неврозам. Но нельзя найти никакого удовлетворительного способа определить, существует ли оно, свидетельством чему являются нескончаемые и лишенные всякой логики битвы между фрейдистами и антифрейдистами.

Позволю себе рассмотреть затронутый вопрос более детально. Как мы только что видели, реалистское объяснение законов опирается скорее на производящие механизмы, а не на регулярности. "Ссылка на закон предполагает утверждение о том, что задействованы некие механизмы, нс гово­рящие, однако, об условиях, при которых эти механизмы работают, и, следовательно, о конкретном результате, имеющем место в каждом част­ном случае"18 . Иными словами, альтернативная точка зрения, которая рас­сматривает постоянную смежность событий как необходимое, или необхо­димое и достаточное, условие для формулировки закононодобных суждений, путает законы с их следствиями - следствиями, имеющими место в доволь­но специальных условиях, когда действию закона не препятствуют ника­кие противоположные или усложняющие тенденции, то есть когда закон действует в "закрытой системе". Именно поэтому эксперименты в есте­ственных науках происходят в форме создания закрытых систем, напри­мер, создания вакуума для устранения эффектов влияния атмосферы на изучаемые процессы.

Закрытые системы, таким образом, позволяют однозначно идентифи­цировать специфические причинные механизмы и эффекты их взаимодей­ствия. В результате, они создают возможность точных предсказаний. Нет нужды обсуждать здесь подробности, поскольку ясно, что в области обще­ственных паук закрытых систем не существует. Следовательно, невозможно

ожидать от этих наук чего-то большего, чем в высшей мере условные и неточные предсказания относительно изучаемого ими предмета. Это объяс­няет, почему социологи смогли извлечь столь мало пользы из ортодоксаль­ной доктрины закона-объяснения, утверждавшей полную симметрию меж­ду объяснением и предсказанием, причем последняя выводилась из того, что и объяснение, и предсказание основаны па общем охватывающем зако­не. Забудем, однако, на время о предсказаниях, и вглядимся пристальнее в объяснение. Здесь, возможно, полезным будет анализ взаимоотношений между социальной наукой и метеорологией. Прогнозы погоды, подобно социальным прогнозам, не вполне надежны. Причина этого проясняется при проведении различий между закрытыми и открытыми системами: по­годные системы, особенно в областях вроде Британских островов, крайне сложны и непредсказуемы. Но метеорология основана на совокупности очень изощренных и точных физических законов, и при всех сложностях с предсказанием, она может дать исчерпывающе полное и удовлетвори­тельное объяснение картины погоды после того, как события произошли. Трагедия метеоролога, разумеется, состоит в том, что такие объяснения не представляют для нас особого интереса.

Однако в случае социальных наук трудно добиться сходной степени определенности в объяснении или даже просто в идентификации элемен­тов возможного объяснения. Другими словами, ключевой является не про­блема методологии, а проблема онтологии: социологи не могут достичь согласия относительно того, из каких сущностей, элементарных объектов состоит социальный мир и как они соотносятся друг с другом. Естествен­ные науки, конечно, тоже не имеют абсолютно устоявшегося списка объек­тов, но в этом случае споры чаще касаются существования какого-то кон­кретного объекта, например, "новой" элементарной частицы. Но даже самые драматичные открытия ядерной физики едва ли изменят наши объяснения того, что происходит на макроскопическом уровне, скажем, на уровне хи­мической реакции в пробирке, хотя они могут заставить нас переформули­ровать паше объяснение тех физических процессов, которые лежат в осно­ве химических изменений.

В социальных науках все элементарные объекты в принципе могут быть оспорены ц любой данный момент времени. Понятие класса - хоро­нит тому пример. Одно из самых фундаментальных понятий марксистской и немарксистской социальной теории некоторыми теоретиками полностью

отвергается, те же, кто принимают его, определяют само понятие ради­кально иным способом. В примере с бессознательным, который обсуж­дался выше, снова имеют место внутренние разногласия относительно его природы и проявлений и внешний диспут о том, существует ли оно вообще.

Урок здесь, как я полагаю, заключается в том, что социальные теоретики должны, избегать ловушки, обозначенной А.Н.Уайтхедом как "ошибка сме­щенной конкретности". Мы очень быстро усваиваем, что социальный класс - например, французскую мелкую буржуазию, - нельзя наблюдать непос­редственно, как, скажем, школьный класс. И дело здесь не в том, что он слишком велик для прямого наблюдения. Диапазон этого понятия не за­дан точно, как бы мы ни старались конкретизировать его, в том же смысле, в каком число людей, имеющих французское удостоверение личности, яв­ляется определенной, хотя и неизвестной величиной. "Французская мел­кая буржуазия" - это термин теории, введенный потому, что он позволяет значимым с причинной точки зрения образом отделить множество людей, имеющих определенные и отличные от других условия жизни, от членов других классов.

Отсылка к причинности и, следовательно, к объяснению здесь прин­ципиально важна. Мы демонстрируем существование объектов либо с по­мощью наблюдения (прямого или косвенного), либо с помощью процесса логического вывода, который иногда называют ретродикцией19 . Здесь доказательство принимает следующую базисную форму:

1) Произошло, существует В.

2) А, если бы оно существовало, объяснило бы В посредством како­го-то уже известного или правдоподобно предполагаемого механизма М.

3) Насколько нам известно, не существует правдоподобных альтер­натив А.

4) Следовательно, А, вероятно, послужило причиной В. Именно так, в основных чертах, были открыты вирусы. Сначала их существование было постулировано на основании каузального критерия и лишь затем доказано посредством наблюдения.

Я надеюсь, что дальнейшее изложение сделает ясным, почему не сто­ит ожидать подобной степени точности в социальных науках. Во-первых, как мы уже видели, в социальных науках сущности, схватываемые основ­ными понятиями, не являются наблюдаемыми; эти понятия с необходимо­стью теоретичны. Однако они теоретичны еще и в другом, более важном, смысле: схватываемые ими сущности - это сущности второго порядка. Это те структуры, которые управляют человеческой деятельностью и, в свою очередь, воспроизводятся действиями людей. В этом неоспоримый остаток истин социологического индивидуализма: тезис о том, что конечными объек­тами изучения в социальных науках являются индивиды и их действия. Но этот тезис, как будет вскоре показано, нуждается в очень существен­ных поправках. Прежде, однако, я должен уточнить, что я подразумеваю иод реалистским объяснением в социальных науках.

Полезным является различение между реализмом относительно науч­ных теорий и реализмом относительно сущностей20 . Для первого тезиса наиболее адекватной является следующая формулировка: теории - это по­пытки описать и объяснить реальность, существующую независимо от них, и успешность такой попытки определяет оценку теории. Если сформули­ровать это несколько огрубленно: истинные теории утверждают именно то, что и имеет место на самом деле. Реализм относительно сущностей просто утверждает, что некоторая вещь (вещи) существует (-ют). В боль­шинстве случаев оба реализма принимаются одновременно: теории утвер­ждают или предполагают существование объектов. И наоборот, многие объекты известны только из одной или нескольких теорий. Часто, однако, ведущую роль играет один из реализмов. Мы можем быть сильно привер­жены какой-то теории и все же сомневаться в существовании предполага­емых ею объектов. Это нередко случается в физике. Случается и обратная ситуация: мы можем неколебимо верить в существование некой сущности, но сомневаться в том, как следует описывать ее природу в теории.

Сейчас я хочу доказать, что сущности, обозначаемые объяснительны­ми понятиями социальных наук (класс, идеология, эксплуатация, соци­альная структура и т.п.) вдвойне относятся к первой категории. Иными словами, термины не имеют никакого прямого референта вне зависимости от теорий или теории, использующих эти термины. Усложняющая дело

особенность социальной теории заключается в том, что она куда более прямо и тесно связана с обыденными, "народными", основанными на здра­вом смысле теориями, чем продвинутое теоретизирование в естественных науках. Как справедливо подчеркивали социологи, подобные Зиммелю и Шюцу, теоретические конструкты социальных наук - это конструкты вто­рого порядка, основанные на конструктах, задействованных в самой соци­альной жизни. Человеческие особи - это мыслящие животные; существова­ние взаимоотношений между ними предполагает, что они обладают какой-то концепцией этих отношений. Даже бихевиористские теории не столько отрицают это, сколько отметают в сторону, как не имеющее отношения к делу обстоятельство (ценой невозможности дать согласованное объясне­ние использования, к примеру, языка). Понятия социальной теории, та­ким образом, теоретичны на двух уровнях: во-первых, подобно понятиям естественных наук, на уровне научной практики, и, во-вторых, на уровне собственных теорий действующих относительно того, что они делают.

Различение теоретических и обсервационных терминов, понятий, сущ­ностей и т.п. служило фетишем эмпиристских философий науки, и в мои намерения не входит увековечивать этот фетишизм. С точки зрения реали­стов, эмпиризм ошибался, пытаясь найти чистый язык наблюдения и отно­сясь подозрительно ко всем ненаблюдаемым, "теоретическим" сущностям. Но принятие реалистской философии науки не подразумевает реализма относительно любой конкретной сущности внутри науки. И в социальных науках реалистская концепция теории должна принять во внимание осо­бый способ существования социальных фактов, их онтологическую зави­симость от человеческих действий и от представлений людей о том, как они действуют. Это означает, что понимание формы жизни должно занять место операций эксперимента и измерения, делающих досягаемыми для нас те сущности, которые описывают науки естественные. Вывод здесь таков: реалистская концепция теории в социальных науках не может опи­раться на примитивный реализм, касающийся определенных сущностей. Она должна основываться на тех возможностях объяснения, которые при­сущи самим теориям.

Некоторые авторы развивают этот тезис значительно дальше, выхо­дя за пределы того, с чем я готов согласиться. Пьер Бурдье, например,

доказывает, что любое "научное исследование" должно предваряться риту­альным уточнением: "Все происходит так, как если бы..."21. С довольно отличных от Бурдье позиций критической теории Норман Стокман атаку­ет "...реалистское предположение о том, что теоретические понятия обще­ственных наук соотнесены с "объектами теории" тем же способом, что и понятия естественных наук. Но рефлексивность обыденного языка, с ко­торым неразрывно связаны понятия социальных наук, делает невозмож­ной формулировку общепризнанных и дающих возможность однозначной демонстрации критериев для определения референтов теоретических по­нятий "22 .

Не углубляясь в детали, с моей точки зрения, упомянутые авторы преувеличивают существующие различия. Раз уж мы признали особый характер теоретизирования в социальных науках, ничто теперь не мешает нам увидеть, что они, в конце концов, смогли разработать некоторое коли­чество теоретических и объяснительных конструкций, которые обладают значительной ценностью, будучи основаны на пусть и предварительном, но вполне широком по масштабу обобщений понимании социальных струк­тур и механизмов. Это можно проиллюстрировать в терминах реалистского понятия каузальных возможностей: многие имеющиеся у людей воз­можности причинного влияния на события поддаются пониманию лишь в контексте социальных структур, в которых люди участвуют. Я могу без всякой посторонней помощи дотронуться до кончика собственного носа, но мне не удастся в одиночку сделать телефонный звонок, выдать чек, присвоить ученую степень или объявить войну. Аналогичным образом, мотивы, по которым я выписываю чек, отличны от мотивов существования банковской системы.

Позвольте мне несколько конкретизировать эту концепцию посред­ством критического анализа редукционистской программы, известной как "методологический индивидуализм". Эта программа утверждает, что наи­более фундаментальные, "исходные" социологические объяснения долж­ны формулироваться в терминах индивидуального действия. Этот прин­цип, как мы уже видели, играет существенную роль в микроэкономической теории, в веберовской социологии и в более недавних феноменологической и этнометодологической исследовательских программах в области социоло­гии и социальной психологии. По сути, все эти программы смешивают

один аспект сложного процесса с процессом в целом. Курс обмена валют в рыночной системе, где разрешены его колебания, есть результат множе­ства индивидуальных трансакций, в которые вовлечены разнообразные деятели-акторы - от частных лиц до центральных банков. Сейчас пред­ставляется тривиально истинным то обстоятельство, что действия, скажем, Английского банка, покупающего фунты стерлингов в целях поддержа­ния курса, осуществляются каким-то уполномоченным индивидом, по­сылающим телекс или делающим телефонный звонок, но все это не имеет никакого практического значения для объяснения действий Банка. Только фетишизация непосредственно наблюдаемого могла бы заставить нас утвер­ждать, что "именно здесь (в поступках индивида) реализуется социальное действие".

Самыми интересными действительно являются случаи, кода мы стал­киваемся с необходимостью "развернуть" сложное социальное действие и проанализировать решения индивидуальных деятелей. Рассмотрим, напри­мер, случай классовой, этнической или половой дискриминации в сфере занятости. Если уж мы обнаружили резкие диспропорции в представленности женщин или этнических меньшинств на некоторых рабочих местах, .мы захотим узнать, как осуществляется процесс дискриминации. И снова тривиально верным будет утверждение, что он происходит в форме приня­тия работодателями решений о найме либо отказе нанимать конкретных индивидов (или категории индивидов). Однако то, в какой мере такие решения объясняют процесс дискриминации, будет решающим образом зависеть от другой особенности ситуации, а именно - осуществляют ли работодатели дискриминацию ad hoc или из принципа применительно к кандидатам с одинаковой квалификацией (и в последнем случае, основы­вают ли они этот принцип на собственных предрассудках или предрассуд­ках, которые они приписывают своим сотрудникам, покупателям и т.п.); либо же общественное распределение квалификационных ресурсов тако­во, что оно мало отличается от результатов прямого выбора между равно-квалифицированными представителями среднего класса и рабочих, чер­ными и белыми, кандидатами мужского и женского пола. В последней ситуации объяснение наблюдаемых диспропорций потребует еще более углубленного анализа, учитывающего структуру образовательной систе­мы и т.д. Иначе говоря, оправданность преимущественного интереса к индивидуальным действиям и решениям будет зависеть от структурных

особенностей ситуации. Разумеется, она будет зависеть также от природы нашего интеллектуального интереса: некоторые социологи интересуются преимущественно микропроцессами и в общем, и в частном случае, - тог­да как другие заинтересованы в макроисследованиях. Следует, однако, совершенно ясно заявить, что здесь нет никаких оснований для того, что­бы раз и навсегда избрать либо микро-, либо макроподход.

Этот же аргумент, касающийся уровня, на котором дается объяснение, применим и к "классическому диспуту" между поборниками "объяснения" или "понимания". Поиск естественнонаучных законов, управляющих жиз­нью общества, подвергнутый формализации в ортодоксальной доктрине закона-объяснения, вынуждал социологию и другие общественные науки стремиться к нереалистическому идеалу социальной теории и объяснения. Принимая его, социологи неверно трактовали свою собственную практику и классическую социологическую теорию. С другой стороны, ортодоксаль­ная доктрина породила оппозиционное движение, столь же одностороннее в своей привязанности к альтернативам идиографического объяснения, по­нимания и описания. Отказавшись от ортодоксии, мы можем прийти к бо­лее адекватному осознанию того места, которое могли бы занять в социоло­гии и других науках об обществе описание, герменевтическое понимание, а также объяснение.

 



2 Используемые нами здесь для перевода англ. regularity. - Прим. пер.

3 На наш взгляд, более точной является следующая интерпретация скептичес­кой позиции Юма: веру в существование причинно-следственных связей, состав­ляющую фундамент всего нашего знания о мире и самих себе, не удается вывес­ти ни из чувственного опыта (свидетедьствующего лишь о регулярной смежнос­ти событий), ни из рассудка (так как следствие логически невыводимо из причины и не сводится к ней). Единственным основанием для веры в существование при­чинности, таким образом, может служить неизменная человеческая природа (а не опыт или рассудок). Отсюда понятно, почему Кант именно в этом пункте усматри­вает основную ошибку эмпиризма: последний не может ответить на поставленный Юмом ключевой вопрос, так как основывает все знание исключительно на опыте, не рассматривая условия возможности всякого опыта. - Прим. пер.

4 cì.: Outhwaite R.W. Understanding Social Life. Lewes: Jean Stroud, 1975.

5 Дройзсн принадлежал к немецкой "исторической школе" (наряду с Л. Ранке и В.Днльтеем). Бокль же был представителем "географического" направления в английской социологии. Существенным для понимания данной дискуссии явля­ется противопоставление политической истории (а также истории культуры) и истории материальных факторов производства. - Прим. пер.

6 Menger С. Problems of Economics and Sociology. Champagne, III.: University of Illinois Press, 1963. P. 60-61.

7 Г. фон Шмоллер (1838 - 1917) - признанный лидер "исторической in колы" и немецкой политэкономии; К.Менгер (1846-1921) - глава австрийской экономи­ческой школы, разрабатывавшей в конце XIX в. новую теорию стоимости как "предельной полезности". - Прим. пер.

8 Т.Грешем (15?-1579) - английский предприниматель и финансист. Сформу­лировал закон, согласно которому несоответствие монет золотому стандарту при­водит к вымыванию полновесных, "хороших" денег из внутреннего обращения во внешнюю торговлю. Вебер ссылается на этот закон в работе "Основные социологическне понятия". - Прим. пер.

9 Э.Мах (1838-1916) - австрийский физик и философ. Предпринял первую попытку переформулировки исходных, неопределяемых понятий классичсской физики (время, пространство, сила, физическое тело и т.н.) в субъективном и релятивистском духе. в надежде разрешить так называемой "кризис в физике". -Прим.пер.

10 Berelson В., Steiner G.A. Human Behavior: An Inventory of Findings. N.Y. Harcourt, Brace & World, 1964.

11 Berelson B., Steiner G.A. Human Behavior: An Inventory of Findings. P. 5.

12 Brown R. Explanation in Social Science; L.: Routledge & Kegan, 1963; Rules and Laws in Sociology. L.: Routledge & .Kegan Paul, 1973.

13 В концепции современного классика герменевтической традиции X.-Г. Гада-мера предполагается, что затруднение, с которым сталкивается общепринятая трактовка принципа историзма (исследователь "погружается" в исторический контекст текста, тогда как его собственный контекст и "историческая обусловлен­ность" игнорируются), может быть устранено, если герменевтический принцип потребует сближения и слияния исторических ситуаций ("горизонтов") обоих: и исследователя, и автора подлежащего истолкованию текста. См.: Гадамер X.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики/Общ.ред. Б.Н.Бессонова. М.: Прогресс, 1988. 4.2.- Прим. пер.

14 До отвращения (лат.). - Прим. пер.

15 Hollis М. Models of Man. Cambridge: Cambridge University Press, 1977. P.77.

16  Rationale (англ.) - Прим. пер.

17 cì.: Keat R.. Urry J. Social Theory as Science. L.: Routledge & Kegan Paul, 1975: Benton T. Philosophical Foundations of Three Sociologies. L.: Routledge & Kegan Paul, 1977.

18 Rhaskar R.A. Realist Theory of Science, 2nd ed. Brighton: Harvester, 1978. P.95.

19  Под рстродикцией понимают "предсказание задним числом", post factum (англ. retrodiction в противовес prediction, предсказанию). Большинство логи­ков и философов науки не принимают схему ретродикции из-за трудностей, свя­занных с концепцией контрфактуальпых условий (см. примечание к статье Ма­ки нтайра нас. 123).- Прим.пер.

20 Hacking I. Representing and Intervening. Cambridge: Cambridge University Press. 1983. P.27.

21  Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice. Cambridge: Cambridge University Press, 1977. P.209 (n.49).

22 Stockman N. Antipositivist Theories of Sciences. Dordrecht: Reidel, 1983. P.217.