2. Жизненные позиции

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 
170 171 172 173 174 175 176 177 

Р. Арон — несомненно, крупнейший представитель социологической мысли XX века, который опубликовал десятки работ по проблемам социальной философии, политической социологии, международных отношений, истории социологии, социологии сознания («Измерения исторического сознания» — 1961; «Эссе о свободах» — 1965; «Этапы развития социологической мысли» — 1967; «Демократия и тоталитаризм» — 1965).

Значительное количество трудов ученый посвятил будущему человеческого общества. Причем будущее он рассматривает с самых разных точек зрения: с дипломатическо-стратегической («Мир и война между нациями», 1961; «Великий спор», 1963; «Размышления о войне: Клаузевиц», 1976), философской («Разочарование в прогрессе», 1963; «В защиту упадочной Европы», 1977) и экономическо-политической («Восемнадцать лекций об индустриальном обществе», 1962; «Классовая борьба», 1964 и др.).

Откликается он и на наиболее важные события современности, как правило, остро и полемично («От одного святого семейства к другому. Очерки о воображаемых марксизмах», 1969; «Неуловимая революция. Размышления о майской революции», 1969, и др.).

Несмотря на сложность многих работ Р. Арона, все они расходились большими тиражами во всем мире и получили высокую оценку не только научных кругов, но и самых широких слоев интеллигенции. Бестселлером стала и его последняя книга «Мемуары: 50 лет политических размышлений», вышедшая незадолго до смерти ученого.

К сожалению, в отечественной социологической литературе советского периода этот французский ученый «изобличался» только как автор концепций «деилогизации», «индустриального общества», «технократического детерминизма». При этом сами работы Р. Арона, естественно, не публиковались. Внимание фокусировалось только на антимарксистской направленности работ данного социолога [3, 30—31].

Однако теоретическая деятельность Р. Арона отнюдь не сводилась к критике марксизма. Диапазон его увлечений очень широк. В своих взглядах мыслитель эволюционировал от умеренного радикал-социализма в предвоенные годы — к либерализму, а затем к неоконсерватизму. Он постоянно проводил сравнение между позициями различных ученых, будучи в значительной степени компаративистом.

Французская социологическая мысль демонстрирует широкий спектр политических предпочтений. Казалось бы, Р. Арон в соответствии с полученным образованием мог бы оказаться радикалом, как это случилось, например, с Ж. П. Сартром и с М. Мерло-Понти. Однако выдающийся социолог стал выразителем либеральной традиции, которая исповедует верность принципам демократии, свободной конкуренции, частного предпринимательства. Следует отметить, что истоки этой традиции во французской социологии прослеживаются у А. Токвиля и Б. Констана.

Интересно отметить, что сам Р. Арон определяет свои научные воззрения следующим образом: «Я» причисляю себя к школе либеральных социологов Монтескье, Токвиля, к которым прибавляю Эли Алеви... Мне представляется небесполезным добавить, что я не обязан никакому влиянию Монтескье или Токвиля, работы которых я серьезно изучал лишь последние 10 лет. Зато я читал и перечитывал 35 лет книги Маркса. Я неоднократно пользовался риторическим методом параллели или противопоставления: Токвиль — Маркс, в частности в первой главе «Опыта о свободах»... «Я пришел к Токвилю через марксизм, немецкую философию, опираясь на наблюдения за сегодняшним миром. Я никогда не колебался между «О демократии в Америке» и «Капиталом». Как и большинство французских студентов и профессоров, я не читал «О демократии в Америке» до того, как в 1930 году попытался впервые и безуспешно доказать самому себе, что Маркс сказал правду и что капитализм раз и навсегда осужден «Капиталом». Почти вопреки собственному желанию я продолжаю больше интересоваться загадками «Капитала», чем чистой и печальной прозой «О демократии в Америке». Если судить по моим выводам, то я принадлежу к английской школе; своим становлением я обязан, главным образом, немецкой школе» [1, 30].

Размышляя о социологии, Р. Арон продолжал работу, начатую в 1935 году и посвященную эпистемологическим проблемам общественных наук. В своих ранних трудах Р. Арон придерживался презентивизма в истолковании исторических фактов, затем под влиянием О. Шпенглера и А. Тойнби перешел к более умеренному историческому релятивизму и скептицизму, которые сочетались с умеренным технологическим и экономическим детерминизмом.

Не вступая в прямую полемику со школой Э. Дюркгейма, он пытается показать границы социологического позитивизма и не соглашается с его притязаниями. По его мнению, само понятие социального факта сталкивается с очевидностью субъективного опыта; не отрицая положение В. Дильтея о полной противоположности общественных и естественных наук, Р. Арон считает правильным тезис о невозможности сведения социальных фактов к природным и смешения методов общественных и естественных наук. Согласно его точке зрения, идеи М. Вебера о «понимании» могут стать отправным пунктом для размышлений об особенностях общественных наук, хотя и должны быть исправлены и дополнены, а также нужно учитывать достижения социальной феноменологии.

Р. Арон считал, что предварительная критика социального познания и его границ необходима для того, чтобы избежать крайностей различных вариантов позитивизма и историзма дюркгеймовской или марксистской ориентации. Факты не являются объективными сами по себе, они объективируются при помощи определенных методов и под воздействием определенных позиций. Таким образом, не надо путать попытки понять личный опыт и переживания и попытки объяснения и формализации. При этом оба подхода вполне оправданы в своих границах. Попытка понимания направлена на восстановление переживаний и утверждение свободы субъекта. Объяснение, напротив, придает совокупности примеров объективное значение и позволяет анализировать, при помощи статистики, общие тенденции, их вероятные причины и процессы социального воспроизводства. Поэтому нет неизбежного противоречия между индивидуалистическим подходом, позволяющим говорить о свободе, и детерминистским подходом. В противоположность тому, что утверждают пристрастные критики, методологический индивидуализм не противоречит полностью изучению детерминирующих и повторяющихся факторов. Таким образом, Р. Арон возвращается к стремлению М. Вебера совместить субъективный и объективный подходы [5, 13].