Пьер Бурдъе Понимание

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 

Статья Пьера Бурдье “Понимание” (“Comprendre”)2 была опубликована в 1996 г. в англоязычном журнале “Теория, культура и общество”3 В ней Бурдье продолжает рассматривать проблемы, поднятые в известном российскому читателю эссе “Общественного мнения не существует”4. Кроме того, работа позволяет еще раз обратиться к социальной теории Бурдье и ее отношению к конкретным исследованиям.

Бурдье показывает возможную опасность “с готовностью анализировать сфабрикованный самим исследователем артефакт” (стр.20). Опасность заключается в сборе информации, имеющем своей методологической основой позитивистский подход - традиционное формализованное интервью. Предлагаемая автором "социология социологии" или "рефлексивная социология" призвана решить поднятую им проблему объективности. Подход к данному вопросу отличается как от позитивистского взгляда, так и от методологического индивидуализма. Социальная теория Бурдье пытается разрешить многочисленные социологические дилеммы. Бурдье оперирует такими понятиями, как "рефлексивность", "наложение", "объективизм", и, наконец, "символическое насилие". Автор определил цель статьи следующим образом: “не умножать и без того большое количество литературы по технике исследования, но описать изъяны традиционной процедуры” (стр.17). В отличие от традиционного позитивистского подхода Бурдье не претендует на создание социальной теории, содержащей надежные способы получения объективной информации о социальном мире. Взамен он предлагает методы, отслеживающие влияние самого аналитика на результаты своего исследования и уменьшающие, насколько возможно, эти искажения.

Реферативное изложение Л.Вершининой по: Bourdieu, P. 'Understanding', in Theory, Culture and Society, SAGE, 1996, Vol. 13(2): 17-37.

2 См.: Bourdieu, P. La Misere du Monde, Paris: Seuil, 1993, pp. 903-925.

3 Журнал “Теория, Культура и Общество” основан в 1982 г. Его публикации ориентированы преимущественно на социологию культуры и социальную теорию. Журнал берет за основание традиции классиков социальной мысли и отслеживает пути дальнейшего развития социальной теории. Издатели гордятся регулярными интервью с такими признанными авторитетами в социальной теории, как Ю.Хабермас, Ж.Бодрийар, Э.Гидденс, Ж.Лиотар, наконец, П.Бурдье. Кроме рассматриваемой здесь работы “Понимание”, в журнале опубликовано пять других не менее интересных статей П.Бурдье. -Л.В. 4 См.: Бурдье П. Социология политики. М., 1993. -Л.В.

К основным изъянам стандартизированного интервью автор относит "символическое насилие"'. Опорной точкой символического насилия является отказ от признания, что все действия являются заинтересованными: такой отказ по-другому можно назвать "ложное сознание". Кроме того, любое мероприятие гораздо легче осуществить, если скрыть его заинтересованный характер. Вера в объективность и незаинтересованность социологического исследования также является примером ложного сознания, так как она отвергает заинтересованный характер действий социолога, что в свою очередь вносит искажение в исследование.

Каким образом возможно насилие в ходе традиционного интервью? Интервью следует рассматривать как один из видов социальных отношений, когда символическое насилие в процессе интервью кроется в самой структуре социальных отношений между интервьюером и респондентом. Стандартизированное интервью неизбежно влечет ряд асимметрий в таких отношениях. Во-первых, интервьюер и респондент обладают разным лингвистическим капиталом. Часто можно заметить большую разницу между академически почитаемым языком интервьюера и языком опрашиваемого, не обладающего таким капиталом, чья речь насыщена преувеличениями, многочисленными ссылками на частные случаи2.

Другая асимметрия заключается в том, что интервьюер диктует правила игры: он определяет форму и содержание коммуникации. А поскольку разница между позициями интервьюера и респондента в социальном пространстве нередко велика, то вопросы, которые важны с точки зрения участников социальных отношений, оказываются разными. Важно как можно сильнее сократить социальную дистанцию между исследователем и опрашиваемым или, выражаясь словами автора, “подчиниться ее3 [респондентки] жизненной истории, ...поддержке ее мыслей и чувств” (стр. 20). Традиционное интервью, привязанное к опроснику, делает это невозможным, неизбежен "эффект наложения": вопросы, продиктованные социальной позицией самого исследователя, интересами его интеллектуального поля, "выуженные" ответы - все это ведет к анализу сфабрикованного самим исследователем артефакта. Исследователь должен придерживаться позиции внимательного слушателя. Но при этом не стоит занимать и крайне отстраненную позицию "невмешательства" в случае с ненаправленным, неструктурированным интервью.

Обратившись к другим статьям автора, можно заметить, что в целом это понятие сходно с термином "идеология", означающим навязывание особого понимания мира и адаптации к нему в замаскированной, само собой разумеющейся форме. Бурдье показывает сдвиг от физической власти к политической, а отсюда сдвиг от насилия физического к насилию символическому. -Л. В.

В интервью, приводимых Бурдье, респондентами выступали рабочие-иммигранты, чей статус был очевидно ниже статуса интервьюера. - Л. В.

В английском переводе работы Бурдье безличная форма переводилась всегда женским родом.-ДА

Необходимо собрать как можно больше информации перед интервью. Один из возможных способов избежать эффекта наложения - выбирать респондентов, лично знакомых интервьюеру. Социальная близость позволит осуществить ненасильственную коммуникацию. Имея всю необходимую информацию о респонденте, интервьюеру проще выбрать соответствующие содержание и форму коммуникации. Отмеченный подход иногда доводится до крайности: врач должен опрашивать врача, студент - студента, безработный - безработного и т.д. Подобную позицию можно найти у исследователя У.Лабова (William Labov). Несмотря на преимущества такого подхода, предполагающего доверительные отношения между интервьюером и респондентом, опасен эффект, обратный наложению. Опрашивающий и опрашиваемый имеют между собой слишком много общего, так что критическое осмысление происходящего становится затруднительным. Интервью, в котором снижено влияние интеллектуального поля исследователя до минимума, оказывается приближенным к ситуации повседневного общения. Но, несмотря на то, что интервью должно быть естественным дискурсом, оно представляет собой еще и дискурс научно сконструированный. Поэтому стратегия У.Лабова имеет свои недостатки.

Одним из возможных приемов разрешения обозначенной выше диллемы является "духовное упражнение": интервьюер должен мысленно поставить себя на место опрашиваемого и проводить интервью, глядя на ситуацию его глазами, не претендуя при этом на полное избавление от социальной дистанции. Такой подход отличается от подхода, предложенного феноменологами, то есть, от "проекции одного в другое". В отличие от последнего, необходимо проследить особую траекторию респондента в социальном пространстве. После чего важно поместить респондента в обстановку, соответствующую его позиции в социальном пространстве. Опубликованные же интервью представляют зачастую случайные встречи, где явно заметна недостаточная информированность интервьюера о респонденте. Подробные сведения о последнем помогают выделить среди проблем те, “в которые респондент окажется погруженным насильственно, и те, которые свойственны его социальному положению”, к примеру, поля, в которые он помещен (стр. 23). Иными словами, можно избежать неуместных вопросов, над которыми респондент сам никогда не стал бы задумываться. Важно помнить как до, так и после интервью, что дискурс-анализ разбирает каждый дискурс не только в категориях структуры взаимодействия в качестве обмена информацией, но и в категориях невидимых структур, которые организуют этот дискурс. По-другому, подробная информация о жизненной истории респондента, о его месте в социальном пространстве делают содержание интервью более прозрачным.

Говоря о проблемах социологического интервью, мы неизбежно затрагиваем проблемы повседневного общения. Интервью, как и повседневный разговор, часто сводится к ритуализированной беседе, когда уникальная

жизненная история теряется за безличными клише “Как дела?” - “Хорошо”. Роль "духовного упражнения" заключается в том, чтобы прорваться сквозь ширму таких клише'. Сам автор так определяет духовное упражнение: “Рискуя шокировать и строгого методолога, и вдохновенного герменевтика, я бы сказал, что интервью может быть рассмотрено как тип духовного упражнения, нацеленного (через самозабвение) на настоящую трансформацию видения других в обыденной жизни” (стр. 24). Необходимо избавиться от усыпляющего чувства, что Все это уже когда-то было, с тем, чтобы увидеть “в каждой жизненной истории уникальность при всей ее общности” (стр. 23). Исследователь должен быть настроен на интервью, как на давно созревший, однако не имевший условий для реализации дискурс респондента. Роль интервьюера заключается в том, чтобы создать такие условия: не быть ограниченным во времени, быть готовым к выражению нужд, тревог, требований опрашиваемого. При этом респонденты часто используют предоставленную возможность, переводя свой личный жизненный опыт из частной области в публичную сферу, конструируя свою точку зрения на себя и на мир.

Недостатки традиционного формализованного интервью не исчерпываются только ходом интервью. Сложности возникают также при его транскрибировании и публикации. Объективность и научность последних не сводятся лишь к точному изложению сказанного. Следует освободиться от "иллюзии дискурса, который говорит сам за себя" (стр.30). Переход от устной речи к письменному тексту сам по себе подразумевает интерпретацию. Опущенная или, напротив, поставленная запятая может изменять смысл предложения. Невозможно отразить на письме темп речи, интонации, жестикуляцию. Сложно передать иронию (выражающуюся часто, как несоответствие между знаками тела и вербальными знаками), некоторые двусмысленности. Кроме того, публикуя интервью, исследователь следует требованиям анонимности, опуская при этом очень важную информацию о респонденте. Без такой информации многие важные факты остаются незамеченными, либо опускаются как незначимые. Поэтому для социолога вмешаться в презентацию интервью означает дать необходимые пояснения, исходя из имеющей информации о респонденте и о ситуации самого дискурса. Это сложно и одновременно очень важно. “Выбрать позицию невмешательства с целью не налагать ограничение на свободу читателя значит забыть о том, что при любых условиях чтение если и не ограничено, то ориентировано разработанными схемами” (стр. 32). Автору письменного изложения интервью необходимо наделить читателя нужными средствами, чтобы выработать соответствующую позицию по отношению к словам, используемым в интервью, которые тот будет читать. В таком

В данном случае можно заметить параллель с бергеровским "срыванием масок" (см.: Berger, P. Invitation to Sociology: a Humanistic Perspective, Garden City, N.Y.: Doubleday, 1993).-.Л.B.

случае читатель сможет поставить себя на место, занимаемое респондентом в социальном пространстве или, выражаясь словами П.Бурдье, "побывать в его шкуре".

В целом любая символическая система предполагает символическое насилие - в том числе и наука'. К примеру, в социологических исследованиях это проявляется при объяснении социальных феноменов - частные эпистемологические заключения сводятся к объяснению социальных явлений. К тому же социолог при этом следует интересам своего "научного поля". Возникает вопрос, каким образом возможно избежать того, чтобы социальная наука становилась дополнительной формой символического насилия. В качестве решения проблемы П.Бурдье предлагает упоминавшуюся выше "социологию социологии" или "рефлексивную социологию"2. Рефлексия призвана выявлять эффекты доминирования, чтобы таким образом обеспечивать контроль над ними. Что же необходимо отрефлексировать при социологическом исследовании? Ответ на этот вопрос можно встретить в этой и других работах автора.

Во-первых, необходимо проследить, чтобы наши ценности, предрасположенности, восприятие не проецировались на объект исследования. Отсюда необходимость критического взгляда исследователя на самого себя. Важно выявить свое место в социальном пространстве и предусмотреть возможное его влияние на исследование (выбор методов, объяснительных концепций и т.д.)3. Таким образом, следует подвергнуть анализу не только объект исследования, но и самого аналитика.

Во-вторых, необходимо помнить об интеллектуальном поле самого исследователя. Социолог нередко мотивирован практическими интересами своего поля - стремлением к признанию в академической среде, поэтому соревнование в научной среде также оказывает влияние на исследование. В борьбе за признание в научном мире претензия на объективность и нейтральность являются определенным оружием. Заявление об объективности социального исследования - это отказ признать заинтересованный характер поведения ученого, который сформирован логикой борьбы за признание в рамках его культурного поля.

' Статья “Понимание”, опубликованная в англоязычном журнале представляет перевод лишь одной части работы П.Бурдье "Јo Misere du Monde". Обзор всей работы автора. опубликованный на английском языке представлен Б.Фаулером (см. Fowler, В. An introduction to Pierre Bourdieu's 'Understanding', in Theory, Culture and Society, SAGE 1996, Vol. 13(2): 1-17). Обобщая такие концепции Бурдье, как "наука как вид символического насилия", "рефлексивная социология и ее приемы", "рациональность", можно опереться на всю работу автора, на другие его статьи и книги, а также сослаться на аналитиков работ Бурдье, в частности, Д.Шварца (см.: Shwartz, D. Culture and Power: Sociology of Pierre Bourdieu, The University of Chicago Press, 1997. -Л.В.

До сих пор речь шла о способах контроля и возможностях снижения эффектов, вносящих искажение в интервью. Не стоит при этом переоценивать возможности социолога. Одна из проблем заключается в том, что сами респонденты пытаются играть на таких эффектах. Здесь мы сталкиваемся с таким феномен как "сопротивление объективированию". Респонденты осознанно или неосознанно пытаются навязать интервьюерам свое видение ситуации, свой образ себя. Они находят разные способы справиться с теми ограничениями, которые накладывает на них ситуация интервью, беря тем самым процесс собственного объективирования в собственные руки. Автор разбирает такие приемы (надо отметить, не без иронии) в своей статье: “Интервью, как можно заметить, превращается в монолог респондентки, в котором она сама задает себе вопросы, сама дает на них ответы, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание, навязывая исследовательнице (которая очень довольна тем, что происходит) не только проблематику интервью, но и свой стиль. Респондентка при этом исключает любое обследование объективных фактов ее жизненной траектории, отличных от автопортрета, который она желает предоставить интервьюеру” (стр. 27).

Рефлексивная социология П.Бурдье достигает кульминации в объективном подходе к самому намерению сделать науку объективной, отказаться от "плохой веры" (в понимании Ж.-П.Сартра ) или "ложного сознания" (в понимании Бурдье). Социальная практика должна превратиться из профессиональной идеологии в науку. Как отмечалось выше, в социальной науке это реализуется путем критического анализа не только объекта исследования, но и субъекта.

Такой подход к исследованию (и к интервью в частности) объясняется подходом П.Бурдье к социальным наукам'. Рефлексивная социология отличается от других общественных наук тем, что она требует от себя сомнений в виде вопросов, которые она сама перед собой ставит. Здесь Бурдье также пытается избежать дилемм субъективизм-объективизм или позитивистский-этнометодологический подходы2. Поскольку социология отличается от обычного здравого смысла, то ее можно поставить в ряд других наук3, однако не стоит прибегать и к упрощенному позитивизму. Важно помнить, что социальные научные мысли имеют исторический характер4. Бурдье отмечает возобновляющуюся смену новых критических

См. также: Bourdieu, P., Wacquant, L. An Imitation to Reflexive Sociology, Chicago: University of Chicago Press, 1992. -Л. В. ' О разрешении этих дилемм П.Бурдье см.: Shwartz, D. Op.cit. -Л.В.

Об отличии социологии от здравого смысла см.: Bauman, Z. Thinking sociologically, Blackwell, 1990. ~Л.В.

При этом видение истории социальных наук у Бурдье несколько отличается от взглядов Т.Куна (см.: Khun, Т. The Structure of Scientific Revolutions, Chicago: University of Chicago Press, 1964). -Л. В.

взглядов на устоявшиеся знания. Отличие в том, что Бурдье переводит этот вопрос в политическую и этическую плоскость. Общепринятые знания имеют непосредственную связь с некритично воспринимаемым миром властных отношений, отношений доминирования. Этим объясняется скептичное отношение Бурдье к консенсусу в науке*. Таким образом, отличие социальных наук от естественных заключается в том, что социальные знания имеют исторический и политический характер, поэтому социальным наукам не удается избавиться от внешних сил в отличие от наук естественных.

С одной стороны, Бурдье подчеркивает исторический характер разума, который не является врожденным, укорененным в рассудке или языке. С другой стороны, несмотря на его историчность, разум способен воспроизводить такие формы знания, которые способны преодолевать его историческую ограниченность2. Осуществляется это при помощи рефлексии или социологии социологии, приемы которой были рассмотрены выше. В этом заключается еще одно отличие взглядов Бурдье от взглядов Томаса Куна, для которого критерии истинного утверждения неизбежно связаны с существующей на данном этапе "парадигмой". Роль социальной науки в отличие от естественных дисциплин заключается в том, что полученные при ее помощи знания о детерминирующих факторах наших практик помогают человеку обрести свободу.

Лаура Бовонв К проблеме постмодерна: тенденции развития общества и социология3

В социологии постмодерна и теории коммуникации красной нитью проходит мысль о том, что реальность становится неотличимой от методов, заставляющих ее казаться таковой. Речь идет о конструировании реальности, что для каждого основывается на субъективном опыте и переживаниях. Фундаментальная сфера смысловых значений конституирована "жизненным миром" повседневности, системой "диспозиций знания", которые мы воспринимаем как интерсубъективные, социально сконструиро-

Бурдье также пишет об этом следующим образом: “Истинное научное поле - это пространство, где исследователи согласны лишь в несогласии в инструментах, которыми это несогласие можно разрешить - больше ни в чем” (см.: Bourdieu, P., Wacquant, L. Ор. cit.). -Л. В.

Д.Шварц замечает двойственную позицию П.Бурдье по отношению к западному Просвещению, к рациональности Просвещения (см.: Shwartz D. Op.cit.). -Л.В.

Реферативное изложение Л.Иликовой по: Bovone, L. In tema di postmoderno. Tendenze delta societa e delta sociologies. Vita e pensiero, Milano 1990. pp. 57-73.

ванные, позволяющие нам ориентировать наши действия. С другой стороны, сам "жизненный мир" создается как социальный конструкт. Строго говоря, просто фактов больше не существует, теперь это всегда факты интерпретированные .

Но если факты всегда интерпретируются по-разному, то появляется множество определений "реального", "действительного" и т.д. В таком случае появляется необходимость сохранить единое определение реальности. Ключевая роль в процессе создания и сохранения реальности, очевидно, должна принадлежать коммуникации.

В этнометодологической традиции реальность не отличается от методов, заставляющих ее казаться таковой, всякая социальная ситуация должна изучаться как самоорганизующаяся, так как она создана методами, использованными самими участниками этой социальной ситуации. Драматургический подход Гоффмана характеризует социальное конструирование реальности как результат "интерактивного порядка", который устанавливается в "театре повседневности" - именно так Гоффман определяет жизнь. Теория социальной структурации Гидденса описывает процесс социального производства, возводимый до уровня интеракции, в которой различаются три фундаментальных момента: придание смысла, установление морального порядка и собственно оперативный момент отношений иерархии.

Смысл субъекта и повседневное знание

Постепенно утрачивается важность субъективной интенциональности как основы действия, решающего фактора для субъекта. На авансцену выходит интенциональность феноменологического типа с ее приоритетом "повседневной жизни". Сам субъект абсорбируется "повседневным знанием"', становится членом операциональной структуры, а его роль и компетенция становятся адекватными интерактивному порядку. Действию как таковому смысл уже не приписывается, он возникает во взаимодействии, а posteriori. В сравнении, для Вебера смысл всегда субъективен, так как действующий субъект сам приписывает смысл и интенциональность своим действиям, а наблюдатель лишь проникает в эту интенциональность. В социологии постмодерна различается субъективный смысл увиденного - никогда полностью не постижимый ни одним субъектом - и смысл объективный, реконструируемый только a posteriori, саморефлексирующий или проинтерпретированный в символических значениях "других".

С другой стороны, интенциональность в феноменологическом смысле - от Брентано, Гуссерля и Шюца до Бергера и Лукмана - является характеристикой не действия, а мысли, которая всегда есть "мысль о чем-то". Повседневное знание состоит из знаний-аксиом о нашей диспозиции в жиз-

В английском "общий смысл" — common sense, что понимается и как "здравый смысл", и как "повседневное, обыденное знание". - Прим. ред.

ненном мире, который есть “с самого начала интерсубъективный мир культуры, .. .структура значений, которую нужно интерпретировать” (с. 64).

Для этнометодологии отправным пунктом является повседневное знание, на базе которого дается обобщенный багаж знаний "для считывания". Именно это позволяет продлить практику интеракций. Драматургический подход также отдаляет нас от понимания смысла как интенциональности индивида, преследующего стратегическую цель; смысл рождается во взаимодействии, из "правил интеракции" (гоффмановское "сохранить лицо"). Таким образом, не существует индивидуального смысла, отличного от "общего" смысла. Гидденс так же рассматривает в качестве объекта социологии не субъектов, а социальные практики. При этом он считает, что общественное производство возможно лишь в условиях компетентной и творческой деятельности его членов, использующих определенные ресурсы. То, что в действительности наполнено смыслом, - это не действие одного индивида, а всегда интерактивный процесс, по большей части имплицитная "договоренность о смысловых значениях",